August 23rd, 2006

круг с птицей

(no subject)

от муки можно только раскачиваться. и мычать.
оттого-то так естественно, когда человека, теряющего человеческий облик (а человек быстро теряет человеский облик, потому что есть два у него состояния: счастья и противодействие, ну еще смех быть может), во все времена всегда сравнивали либо с растением, либо с животным.
есть разные степени потери человеческого (например, на полу тюрьмы или от внутренней тревоги)
но всегда: раскачивается как подсолнух, мычит как корова.

когда человек смеется, значит уже не растение. не животное.

рано или поздно (если не растоптать физически) человек опять станет счастливым.
круг с птицей

но длилась пытка счастьем (с)

поэтический минимум: две темы

(Георгий Манаев, Цветаева, "Северная элегия" Ахматовой)


...Как писала недавно критик Наталья Иванова:
"Сегодня есть два ответа на вечные вопросы.
Культура глянцевая отвечает, что смерти нет.
(Исходя из того, что в жизни есть "вечный двигатель", и этот двигатель - потребление).
Потребитель бессмертен: тот, по крайней мере, кто хочет, - может быть вечно молодым.
Все линии, тенденции, все расчеты, вся реклама глянцевой культуры складываются в религию молодости. И - религию отрицания смерти: правильный и мощный потребитель не то что бессмертен - для него смерти просто не существует. Старость и смерть игнорируются. В современном детективе смерть - всего лишь элемент декора занимательного сюжета. Смерть, как и старость, - это всегда другие. То, что происходит, случается с другими. Так в современном детективе происходит замещение загадкой убийства - таинственности смерти.
Если для глянцевой культуры смерти нет, то высокая культура говорит "нет" смерти. Опровергает смерть, отвечая на ее вызов. Смерть, где твое жало?"
круг с птицей

(no subject)

...ходил под отвратным проливным дожем, искал в магазинах Лидию Чуковскую "Воспоминания об Анне Ахматовой".
(В свое время пожадничал не купил, а теперь перечитал повесть Чуковской "Софья Петровна" - вещь удивительная: написанная в 39-40 годах, кажется в самую глухоту, про очереди в тюрьму, про удушье, про 37 год, а так честно всё уже видит, так просто описывает и что важно: именно как писатель. Не свидетель, не жертва, а писатель. Это настоящая повесть: не записки, не дневник - самая в этом смысле классически сделанная: с героями и сюжетом. Отстраненно.
Как можно было художественно писать вещь, когда можно было только наедине с собой кричать или молчать полузадушено - не представить сейчас даже. Книга героическая.)

Так вот - осознав вчера, что мне очень нужно прочитать еще много Чуковской - пошел сегодня с утра по центральным магазинам.
Тем менее ее воспоминания о А.А. я не купил. Нигде нет. Пришлось звонить - прямо с улицы, потому что я никогда не умел донести "свою беду, по весеннему по льду", да и вообще не умею держать себя в руках, хотя прекрасно считаю до ста и далее - директору одного частного магазина с просьбой достать. Хоть где-нибудь.
Василий Гыдов обещал. Спасибо ему.

При подходе к дому увидел соседку Анну Васильевну. Пенсионерку. Много раз мной тут, в этом дневнике, воспетую.
Живем мы с ней на одной площадке. Через стенку.
"Только не приставай, только не говори со мной, заклинаю тебя, видеть никого не могу", - думал я про себя.

- Здравствуйте, Анна Васильевна, - сказал я.
- Здравствуйте, Димочка, - сказала Анна Васильевна, но видя, что я быстро прохожу мимо, упрямо добавила: - Вот умру я , даже не услышишь, как померла. Из-за стенки.
- УСЛЫШУ, - не менее упрямо сказал я.


*и самое главное (при всем сарказме): этот разговор был как ни странно именно осмысленный.
Мы что-то хотели сказать друг другу. Только словами какими-то другими пользовались.
Теперь - поди догадайся что.
Наверное, что я ее - понимаю. И сам так же в сущности помирать собираюсь. Только вряд ли это успокоит анну васильевну. А зря.