April 28th, 2020

круг с птицей

колонка в «Учительскую газету», апрель 2020

КРУПНАЯ МОРДОЧКА МЕЛКОГО БЕСА
Дмитрий Воденников

Что ты там шуршишь, прячешься за стульями, выглядываешь из-под кровати? То прикинешься тряпкой, лентой, веткой, то по полу катаешься, то обернешься собачкой, столбом пыли на улице, то спрячешься за несуществующем в те времена интернет-ником?
Недотыкомка.
Странное существо. То ли пень, то ли волк. Это про тебя еще до всякого Сологуба Пушкин писал. Бесы у него, Александра Сергеича, возникают тоже из пыли, только снежной.
Удивительно, как много вообще в русской литературе бесов. Вот и тут: откололся и мелкий бес от «Бесов» Достоевского, вылез из другого его же романа «Идиот» (помните, там было в третьей части, в главе пятой, чудовищное насекомое, о котором говорит Ипполит в своей исповеди?)
«Я заснул, (...) и видел, что я в одной комнате (но не в моей). (...) в этой комнате я заметил одно ужасное животное, какое-то чудовище. Оно было вроде скорпиона, но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее (...), оно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца, к хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста толщиной не больше десятой доли вершка».

Мы читаем «Мелкого беса» Сологуба и нам мерещатся не только недотыкомки, но и разные типы Передоновых. Вот Смердяков, вот человек из подполья Достоевского, а вот чеховский учитель Беликов (Передонов ведь тоже учитель). Но Ардалион Борисович куда страшнее. Беликов боится, «как бы чего не вышло», Передонов же хочет, чтоб что-нибудь как раз, наоборот, вышло. Например, порка.

... Сама идея романа пришла в голову Сологубу, когда он узнал из газет историю одного черниговского инспектора гимназий, некого Китченко, реального, по-видимому, «тронутого маньяка». Тот любил сечь. Было у него такое не тайное наслаждение. «Вопль и плач детей оглашал все здание гимназии. <...> итого 34 ученика ежедневно наказывались розгами. Насладившись истязанием детей в гимназии, Китченко отправлялся в общую ученическую квартиру; здесь повторялась та же история».

Но Ардалион Передонов пошел дальше своего прототипа: он приходит даже в дом своего ученика, чтобы по настоянию матери высечь сына. ««Мерзавец»», - скажет потом ему поруганный розгой мальчик, когда однажды догонит его на улице, проследив от самой гимназии. Тень мальчика, у которого не нашлось своего Гамлета (да и какой у мальчика может быть Гамлет).
Кстати, о тени.
В воспоминаниях о Китченко есть один чудовищный эпизод. Однажды на общую ученическую квартиру поступил новый ученик, учащийся 2-го класса Джогин. «Розовый, кругленький и красивый мальчик — кровь с молоком и отлично выдержанный. Китченко придрался к нему уже на третий день поступления и так высек, что, когда наказанный явился обратно, лица на нем не было; несколько дней мальчик плакал с утра до вечера, ночи не спал от страха. (...) После этого случая Китченко так привязался к Джогину, что сек его за каждую мелочь, что к концу первого года от Джогина осталась только тень, — полнота и розовый цвет лица были съедены Китченко. Когда в начале июля приехала мать Джогина и увидела своего сына, с нею сделался обморок; она так рыдала, глядя на него, что все ученики прослезились. Это была такая сцена, которая на всю жизнь осталась в памяти присутствовавших, все дети понимали и разделяли ужас матери. И никто из родителей не жаловался на этого мучителя!»

... Шуршит, шуршит недотыкомка по углам и под кроватью, хихикает, хрюкает, прячется и снова показывает свою серую мордочку, безликая, гадкая, юркая.
Потом они вырвутся, все эти бесы, в кульминации романа, в апофеозе «передоновщины», в главе про маскарад, где завистливые пьяные гости стали срывать маску с победительницы (на самом деле переодетый мальчик, что тоже важно): дьявольское наваждение, звериные маски, мелкие бесы, страшный сон Татьяны из «Евгения Онегина».

Но откуда взялся он сам, этот Передонов? Точнее, его фамилия.
Считается, фамилия эта образована от латинского глагола perdo, имеющего значение: губить, уничтожать, убивать, расстраивать, разрушать, портить, разорять, помрачать, тратить, проигрывать, терять. Только неблагозвучно это всё на наш русский лад: вот и появляется между «р» и «д» хитрая узкая мордочка гласного звука. Появляется и подмигивает.
Хе-хе.
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ФУТЛЯР И ОЛЕНЬКА

Идешь по кладбищу, видишь могилы, памятники: вот тут советская старушка похоронена, тут Мефодий Васильевич Мараев (родился 1830, скончался 1882), пятьдесят два года ему, а был потомственным почётном гражданином, купцом, а вот тут – чемпион олимпийских игр.
Дмитрий Ионыч Старцев тоже по кладбищу однажды ходил, ждал своего Котика. Но Котик хотела быть пианисткой, уехала потом в Москву, мечтала поступить в консерваторию. Но пока еще билось его сердце от влюбленности и трепета, ждал он ее на кладбище (такая дикая романтическая идея возникла в ней: «Сегодня, в одиннадцать часов будьте на кладбище возле памятника Деметти»), ходил он между могил, рассматривал памятники.
И думал: как много молодых женщин, милых девушек зарыто тут. А они тоже любили, отдавались ласке, некоторые даже вышли замуж.
«Как, в сущности, нехорошо шутит над человеком мать-природа, как обидно сознавать это! Старцев думал так, и в то же время ему хотелось закричать, что он хочет, что он ждет любви во что бы то ни стало; перед ним белели уже не куски мрамора, а прекрасные тела, он видел формы, которые стыдливо прятались в тени деревьев, ощущал тепло, и это томление становилось тягостным…».
А потом луна зашла за тучи и будто задернули занавес. «Ох, не надо было полнеть», - скажет сам себе Старцев, залезая в коляску. Котик не пришла. А потом и от предложения руки и сердца отказалась: она же была создана для рояля.
Так Ионыч стал человеком в футляре. Ну не сразу, конечно. Но с этого задернутого занавеса всё и началось.

... У замечательного современного писателя Дмитрия Ольшанского тоже есть текст о бренности. Как он тоже идет по кладбищу, уж не помню какому, Введенскому или Пятницкому, видит кресты, кресты, памятники, могилы – и вдруг: совсем свежее захоронение. С фотографией. И там, допустим, написано: Ольга Валерьевна М.
Он набирает ее фамилию с именем в одной из социальных сетей (ну, например, в Инстаграме), и оттуда на него вываливается вся ее свежая, молодая и уже теперь бывшая жизнь.
Вот она пьет за столиком что-то из бокала на тонкой ножке, вот она едет с подругой в Париж, вот сидит в Риме, вот она с молодым человеком, а вот с другим.

Ни от чего не убережет нас наша летучая, легкая жизнь. Ни от глухой тоски небытия, ни от подавленного отчаяния.
Лучше уж деньги из карманов вынимать, добытые честной и трудной практикой, пересчитывать их вечером, желтые, зеленые, пахнущие духами, уксусом и ворванью, а потом, на следующий день, отвозить их в Общество взаимного кредита и класть на текущий счет.

(Рассказ «Ионыч» написан в 1898 году, а значит, у Дмитрия Старцева еще есть бездна времени, чтобы спокойно умереть до поры, когда Общество взаимного кредита лопнет, как лопнет всё после революции.)

Но бог с ними, с Дмитрием Ионычем и Екатериной-котиком, даже с придуманной нами Оленькой Валерьевной М., и с ней тоже бог. Другая Оленька не идет у меня из головы.

... В марте 1916 года Иваном Буниным был написан рассказ «Легкое дыхание».
О том, как ходит на могилу Ольги Мещерской классная дама, которую раньше очень эта не по годам расцветшая девочка раздражала. И о том, как совсем в последнюю свою зиму сошла та с ума от веселья.

Мы все хорошо помним этот рассказ.
И что соблазнил Оленьку брат именно этой классный дамы, которая так старалась сейчас ей выговаривать, и что потом – спустя месяц после этого разговора – некрасивый казачий офицер застрелил Мещерскую на платформе вокзала среди большой толпы народа, тоже помним.
«Судебному приставу он объявил, что Мещерская была с ним близка и поклялась быть его женой. В этот день, провожая его на вокзал, она сказала, что никогда не любила его, и предложила прочесть страничку из своего дневника, где описывалось, как её совратил Малютин».

Но всё это теперь не важно.

Важно, что город в эти апрельские дни стал чист и сух, что камни его улиц побелели и что по ним легко и приятно идти.
И вот каждое воскресение, после обедни, по Соборной улице, направляется маленькая женщина в трауре, в чёрных лайковых перчатках, с зонтиком из чёрного дерева.
Классная дама Оли Мещерской ходит теперь на ее могилу и вспоминает, как подслушала однажды, как та говорила своей подруге, что главное в женщине (она прочла это в одной папиной книге) не чёрные, кипящие смолой глаза, ни чёрные, как ночь, ресницы, ни нежно играющий румянец, ни тонкий стан, ни даже маленькая ножка, но – легкое дыхание.
«Лёгкое дыхание! А ведь оно у меня есть, - ты послушай, как я вздыхаю, - ведь правда, есть?»
«Теперь это лёгкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре».

Это был трудный апрель. Я совсем его не видел, только из окна.

Но кончится и это заточение, мы снимем наш футляр, оставим его у стула, как гроб от виолончели, пересчитаем наши оставшиеся в небольшом уже количестве желтые, зеленые, пахнущие духами, уксусом и ворванью деньги – и выйдем на улицу. На долгие километры. В райские, детские, солнечные, призрачные дворы.

- Здравствуй, Оленька!

_____


(Дмитрий Воденников, журнал STORY, апрель 2020)