August 25th, 2021

круг с птицей

колонка в Литературной газете

ИЗ КАКОГО МЫ ЦИРКА?

Это известная история, даже я ее где-то уже вспоминал. Когда Евгений Евтушенко, который, как известно, был щеголь (щеголь, щегол, до чего ж ты щегловит: тут сразу мандельштамовский птичий прах вспархивает), выйдя однажды в приятном подшофе из ресторана, в расстёгнутой шубе, под которой, наверное, яркий пиджак и рубашка, и попугайский галстук, распахнул навстречу какому-то мрачному московскому дядьке в ватном пальто свои поэтические объятья и воскликнул: «Вот мой народ!»
На что и получил: «Ты, парень, из какого цирка?»

Недавно таким цирком с моей сестрой Юлей были и мы.

Сходили, что называется, в конце августа на кладбище.
Там у нас и мама, и прабабушка, и бабушка Саша (именно в такой последовательности) похоронены. Август, он ведь такой: в нем два дня рождения поместились – и мамин, и бабушкин. (Прям как в той самой могиле.)

Но пока до, собственно, кладбища не дошли, сперва блуждали по Преображенскому рынку: не могли найти цветы. Черешня, черешня, киви, арбузы, бананы, «все своё, подмосковное!» – кричали нам вслед продавцы с такими нежными руками, что сразу было понятно, что ни тяпку, ни лопату они отродясь в этих сливочных руках не держали.
Впрочем, зачем для банана тяпка? Висит себе на пальме – или где он там висит?

Цветы же как сквозь землю провалились.

«Мне кажется, рынок стал больше», – предположила Юля.
«Угу, - ответил я. – Причем захватил часть Подмосковья».

Наконец нашли.

Купили прелестные маленькие маргаритки. Потом с ними на могилу пришли. Стали ее перед памятными датами убирать.

Декоративный лопух в середине тройной могилы сильно разросся: я его подрубаю, лишние листья на дорожку сбрасываю, чтоб потом их в контейнер отнести. И вдруг в середине цветка-лопуха движение.

– Это мышь, – говорю, отпрянув.
– Или жаба, – шепчет сестра.
– Или гадюка.
– Какая гадюка на кладбище?
– Ну вещий Олег, череп коня, все дела.

Оказалось, птичка.

Что уж там ей надо было, неизвестно, но всё время прилетала обратно, пока мы сорняки выдирали, разросшийся лопух-цветок подрезали, памятник и ограду мыли.

Наконец все отмыли, обрезали, собрали с земли, отнесли в мусорку, выкинули. Идём обратно, сперва мимо частных могил, потом воинского кладбища, очень чистых обелисков, потом опять мимо частных, часто запущенных: «вечная память», «никогда не забудем», «от безутешных родных» – а там и сорняки не полоты, и памятник покосился, ограда грязная, венок сгнил. Видимо, забыли, утешились, вечная память оказалось невечной.

Я смотрю на всё это безобразие и говорю сестре: «Не хочу тут лежать. Ты уж меня, когда кремируешь, лучше развей».

– Нет уж, – обрадовалась сестра. – Не с моим счастьем. Начну тебя рассыпать – налетит ветер: ты в глаза полетишь. Сам уж как-нибудь развейся.

На том и порешили.

А птичка всё смотрела и смотрела издали, из своих цветов-лопухов, как мы уходили – и чирикала что-то.

Что ты чирикаешь, птичка?

Что слишком много черешни на рынке? Что она слишком крепкая и сладкая для нашего Подмосковья? Что бананы у нас в Кокошкине не растут? Что наш прах, яростный, сливочный, нежный, застрянет в цветных волосах прохожих, они его и не заметят: принесут частичку нас в свои дома или стряхнут перед подъездом с воротника, как перхоть? Ну так ведь это и хорошо. Мы смешаемся с прахом родины, будем ее церковью и цирком, среднерусским Антеем, станем землей, и нас от нее уже будет не оторвать.

______
(Дмитрий Воденников, колонка в «Литературной газете», август 2021

https://lgz.ru/article/33-34-6797-25-08-2021/iz-kakogo-my-tsirka/