вторая настоящая жизнь (vodennikov) wrote,
вторая настоящая жизнь
vodennikov

Categories:

всем - вместо новогоднего поздравления, потому что все равно вас потом никого не поймаешь

Глянцевый журнал Madame Figaro еще в ноябре попросил написать колонку в новогодний номер.
Я написал, а когда дописал, то понял, что никакой глянцевый журнал это публиковать не будет.
Однако я ошибся.


Так как номер уже давно в продаже, то я тоже, думаю, могу это все опубликовать тут.



АПЕЛЬСИН

Новый год у всех остальных обычно ассоциируется с мандаринами. Запах елки, запах горьковатых прожилок, запах цедры, запах кожуры. Но в моем случае - был апельсин.
Он был большой, оранжевый, с холодной толстой коркой, советский. Апельсин, конечно, был не такой редкостью, как мандарины (их в моем детстве «выбрасывали» в продажу только перед праздником), но все же – не какое-то там заштатное сиротское яблоко.
Этот апельсин принес нам папа в один из предновогодних вечером. Когда мы с сестрой уже спали. Точнее сестра спала, а я – притворялся.
(Я сейчас пишу и думаю: какая детдомовская картинка получается. Нет, конечно, мы жили весьма средне, как и все, и детство наше было обычным московским, но тот апельсин, который нам принес папа – это не был царский подарок. Я бы и не запомнил это случай, если бы в этом не было какой-то тайны, загадки, странности. Почему предрождественский апельсин был один? С чего это папа принес его домой, а, допустим не сам съел его на работе? Что это вообще было? Может подарок женщины? Или – это был просто взятый из общей кучи еды на столе апельсин, после коллективного празднования наступающих праздников на работе?
В любом случае в папе, пришедшем с работы, в тот момент была какая-то нежность.
И эта нежность была очевидной.)

Папа разделся в коридоре и сразу прошел к нам.
Елка была наряжена, за окном падал снег, уличный фонарь светил в комнату.
До сих пор я не могу объяснить своих не-по-детски странных действий: почему когда папа открыл дверь в детскую и позвал нас, я еще плотнее закрыл глаза и притворился спящим. Это была какая-то сила. Какое-то желание непоправимости. Которое заставило меня это сделать. Логических объяснений этому не было. Да и теперь нет.
- Дима, Дима, - позвал меня в темноте папа, а я только сильнее зажмурил глаза и старался дышать ровно.
Как по-настоящему спящий.
Папа сказал: «Жалко. Я принес вам апельсин, а Дима спит. Апельсин один, но до завтра его смысла держать нет. Ну тогда ешь его весь, Юля».
«Очень правильное решение», - наверное подумал Юля, но вслух тоже немного посокрушалась.
- Ну ешь, Юленька, - сказал папа и отдал сестре апельсин.

Дверь закрылась и Юля стала есть.
С закрытыми глазами и почему-то с сильно бьющимся сердцем я слышал, как Юля очищала кожуру, чувствовал, как сочится сок по ее пальцам, почти видел, как она витирает руки о поддодеяльник, потом считал про себя дольки, которые она заглатывала: «..раз.. два... три...».
Сейчас я отлично понимаю, что в этом во всем был какой-то сакральный смысл. Что это апельсин – был Дар. Что он пришел из ночи, из вьюги, из настоящей взрослой волшебной жизни, из ночной предпраздничной Москвы – неслучайно. Что это, в сущности, был Подарок Волхвов.
Тем непонятней мне было (ни тогда ни сейчас), почему я добровольно терпел эту детскую пытку. Но я ее терпел.
А только тогда, когда апельсин был съеден, я вдруг почувствовал такой обжигающий стыд, такую горечь, такое расскаяние за свое притворство, что вскочил и как был выбежал в кухню, где папа собирался ужинать (чуть ли не со сковородки), а бабушка с ним о чем-то важном своем говорила (наверное, о том, что его дети идиоты и что жить без матери им нельзя, так что надо жениться еще раз, если уж всё так ужасно получилось).
...Я вылетел в кухню и захлебываясь от невозможной нежности и какого-то недетского горя стал кричать, что я НЕ СПАЛ, НЕ СПАЛ. Что я притворялся. Что мне ужасно больно (этого я уже не кричал, потому что не мог так еще сформулировать в шесть лет) от мысли, что папа мой нёс, как дурак, этот жалкий апельсин по вечерним ночным предновогодним улицам, что он думал, что обрадует нас, что он так доверчиво вошел в к нам детскую – с мороза и в сущности такой молодой еще, - с этим подарком, таким смешным и наивным, - а я взял и обманул его.
Слезы душили меня. И я понимал, что не смогу выплакать и рассказать главного, что я чувствую в эту минуту. . И поэтому я только кричал: Я НЕ СПАЛ, ПАПА, НЕ СПАЛ! – пытаясь в этом плаче и всхлипах, докричать единственное: что на самом деле я люблю его. Что я, в сущности, неплохой. Просто с придурью. А также о том, что что всё непоправимо. Что ничего нельзя отмотать назад. Что время идет только вперед.
Навеки.

... Разумеется, папа ничего не понял. Он смотрел с плохо скрываемым отвращением на своего неудачного сына, который путаясь в соплях и припадая на две босые ноги, рыдал на порожке кухни, что его обделили фруктом.
Картинка, надо признать, действительно была отвратительной.
- Да нет у меня второго апельсина, нет! – раздраженно сказал мне мой папа. – Перестань жадничать. И иди спать. Я всего этого не люблю.

И я ушел.
____

Это я все к чему?
Это я всё к тому, что уж не знаю когда кто это будет читать (в Новый год или перед Рождеством), но я бы хотел всем пожелать, чтобы мы могли докричаться. Объяснить кому-то там наверху, что мы не жадные. Просто - глупые. Что зачем-то замираем и притворяемся спящими, когда надо просто встать на постели и сказать: «Папа, я ЗДЕСЬ».
Собственно, я и не о папе вовсе. И уж точно не про апельсин.
Я – про Отца.
Вполне условного. Когда он приходит к нас под Новый Год или Рождество такой домашний, ненастоящий. Прирученный. Мультипликационный.
Потому что все оставшееся время – он не условный, а настоящий: страшный и равнодушный. Не таким как его представляют люди. Совсем не теплый, а горячий. Обжигающе горячий.


Поэтому очень бы хотелось, чтобы тогда, когда наступит НАСТОЯЩИЙ НОВЫЙ ГОД, последний (а он непременно наступит), и время остановится (теперь уже навсегда) и нам дадут в руки ослепительно яркий ОГРОМНЫЙ АПЕЛЬСИН, - очень бы хотелось, чтоб мы не испугались бы, не зажмурили глаза от невозможного света, а встали бы на наших последних взрослых кроватях и скзали: «Папа, я здесь. Я здесь. Не уходи. Я тебя - ВИЖУ».


Потому что я знаю: на койке, в больнице, сжимая в руке апельсины
(...так ведь я же не видел тебя никогда из-за сильного света...) —
ты за это за всё никогда меня не покинешь,
и я тоже тебя — никогда не покину — за это.


Будьте счастливы.


Дмитрий Воденников
Subscribe

  • (no subject)

    ЧТО ЗА СТРАННЫЙ МАЛЬЧИК? Когда Володя Маяковский учился в кутаисской гимназии, так про него сказал законоучитель приготовительных классов. «Что за…

  • (no subject)

    КОКТО МОЕЙ МЕЧТЫ «Если мы выживем, я куплю тебе дом твоей мечты». Примерно так сказал финансист Алек Вейсвеллер своей жене Франсин, когда в годы…

  • (no subject)

    ЗЕРКАЛО РУССКОЙ ЖИЗНИ С Татьяной Никитичной очень смешно. Да-да, именно так: не трепетно, не возвышенно, не глубокомысленно. А именно смешно. Ты…

Comments for this post were disabled by the author