?

Log in

No account? Create an account

колонка в журнале Story

« previous entry | next entry »
окт. 7, 2018 | 06:55 pm

Дмитрий Воденников
КЛУБКИ РАЗНОГО ЦВЕТА

Любая женщина - как свежая могила:
из снов, из родственников,
сладкого, детей...
Прости её. Она тебя любила.
А ты кормил - здоровых лебедей.


Одна моя знакомая рассказала где-то в сети: «У меня была забавная (или грустная, если вдуматься) история. Мы привезли своего малыша в больницу с острым приступом крупа. Был он в розовой пижамке. Две медсестры, у которых в руках был его чарт с явно мужским именем, упорно называли его "она". Когда я сказал одной из них, что ребенок мужского пола, она удивленно возразила: "Но он ведь в розовой пижамке!"»
Мы сразу рождаемся цветными. У нас разного цвета глаза, разного цвета кожа, в руках – у нас клубки разного цвета судьбы. У кого-то – черная (гибель в восемнадцать лет, тяжелая болезнь в зрелости или одинокая старость). У кого-то – разноцветная с люрексом (пропляшешь всю жизнь, пропоешь стрекозой, а влюбленные в тебя муравьи будут корячиться на тебя и еще спасибо скажут). У кого-то – скушная, как пряжа из бабушкиной кофты.
И только у певчих птиц – типа Эдит Пиаф – клубок серебряный. Это их голос, их судьба, их возможность стать больше самих себя. Поющие женщины – благословенны. Ни один мужчина, ни один Паваротти – с ними не сравнится.

Но детским призракам (я это точно знаю) -
не достучаться им -
до умного - меня...
А ты - их слышишь - тёплая, тупая,
непоправимая - как клумба, полынья.


У Эдит Пиаф есть песня, которую я очень люблю. Она называется «Я ни о чем не жалею». Нет, я ни о чем не жалею, поет она. Ни о хорошем, что у меня было. Ни о плохом. Мне всё безразлично.
Собственно, это песня о просветлении. Когда ты на всё уже смотришь, как будто сверху. С каких-то запредельных крыш. И все измены, вся ненависть, вся ревность, все предательства, твои и чужие, это только ноты, черные закорючки, по которым ты пропел свою партию. Они могли быть лучше, могли быть тоном выше, чище спеты, но уж как получилось.

Стихотворение - простое, как объятье -
гогочет, но не может говорить.
Но у мужчин - зато -
есть вечное занятье:
жён, как детей, - из мрака - выводить.

И каждый год - крикливым, птичьим торгом
я занимаюсь в их - живой - груди:
ту женщину,
наевшуюся тортом,
от мук, пожалуйста, - избавь и огради!


Ты так быстро говоришь, что даже теряешь гласный звук в слове «стихотворения». Но мы же на самом деле так говорим в обычной речи, не до конца проговаривая, не по-написанному. Значит, так тому и быть.

Все стихтворения -
как руки, как объятья.
(...от пуха, перьев их - прикрой меня - двумя!)
Да, у мужчин - другие есть занятья,
но нет других - стихотворений - у меня.


Эдит Пиаф, маленькую, невзрачную, с ломаной судьбой,   звали воробышком Парижа. Она пела эту свою «Я ни о чем не жалею», раскидывала маленькие руки, теряла любимых, голос, пила, воскресала,  потом умерла. А потом эту ее  песню перепела Тамара Гвердцители. С другим текстом, текстом про саму Пиаф. «Летит, летит, воробушек Парижа». Да-да, опять этот воробышек, бессмертный воробышек любви. И в самом патетическом месте, в конце (финал песни всегда летит вверх), Тамара Гвердцители пропела, ломая синтаксис русского языка: «И песня, песня будет жить, когда в ней столько – когда в ней столько - неба».
И действительно. Так много неба.

...Ты мне протягиваешь - руку наудачу,
а я тебе - дырявых лебедей.
Прости меня.
Я не пишу, я плачу -
над бедной-бедной - девочкой - моей...


Прости меня.

Ссылка |