вторая настоящая жизнь (vodennikov) wrote,
вторая настоящая жизнь
vodennikov

Category:

колонка в журнале STORY

ПРОБЕЛ И УМОЛЧАНИЕ

«Главное – иметь наглость знать, что это стихи».
Удивительно, как нас всегда обманывает наша память. Я это стихотворение Яна Сатуновского пол своей жизни повторял про себя именно так. И оказалось, что врал.
Программное одностишие поэта, который стоял в истоках русского конкретизма, на самом деле звучит иначе. «Главное – иметь нахальство знать, что это стихи».
Как там могло произойти? Почему я заменил мягкое «нахальство» на грубую «наглость», юность на зрелость, хохолок Хлестакова на гыкающий звук бойкой тетки в долгой советской очереди за арбузом?
У Эдуарда Лимонова есть воспоминание о Сатуновском. Тогда Сатуновскому было уже шестьдесят лет. Жил он в Электростали, работал инженером-химиком, писал свои странные, несоветские стихи. С середины 70-ых стал издаваться на западе – «тамиздат». В 1974 в 7 экземплярах напечатал на машинке своё «Избранное» в трёх томах – «самиздат».
С Лимоновым Сатуновского познакомил Генрих Сапгир.

«Я нанимал тогда комнату в центре Москвы вблизи Пушкинской площади, и ко мне заходили все, и по делу, и просто по дороге. Сапгир привел с собой какого-то лысого дядьку простоватого вида, с бухгалтерскими усиками, в руке у дядьки была авоська. Познакомься - поэт Ян Сатуновский. Ну, Боже мой, конечно, я слышал о Яне, я знаю его лукавые стихи».
Когда Лимонов говорит о «лукавых стихах», он имеет в виду стихотворение Сатуновского «Хочу ли я посмертной славы». Но мы сейчас не о нем.
Мы про одностишие. И мы, конечно, знаем еще один, куда более известный моностих.
«О закрой свои бледные ноги».

Так написал декадент Валерий Брюсов и разразился большой скандал. Владимир Соловьев погрозил кулаком: «Для полной ясности следовало бы, пожалуй, прибавить: „ибо иначе простудишься“, но и без этого совет г. Брюсова, обращенный очевидно к особе, страдающей малокровием, есть самое осмысленное произведение всей символической литературы».
Газеты возмущались (Тынянов потом вспоминал): «„Почему одна строка?“ — было первым вопросом, … и только вторым вопросом было: „Что это за ноги?“»
Брюсов о принадлежности ног отвечал запальчиво: «Чего, чего только не плели газетные писаки по поводу этой строки, … а это просто обращение к распятию». (По нашим временам – еще большая крамола.)
А вот Сергей Есенин, знавший толк в скандалах, историю с этим стихотворением в 1924 году вспоминал с нежностью: «Он первый сделал крик против шаблонности своим знаменитым: О, закрой свои бледные ноги».
Оставим на совести Есенина это какое-то как будто плохо переведенное: «сделал крик». Есенин говорил на смеси ангельского и канцелярского, не нам его судить.
А родилось это брюсовское одностишие зимой: 3 декабря 1894 года. Любопытно (я не знал об этом), что в Отделе рукописей Российской Государственной библиотеки хранится автограф, который сильно отличается от тог, что мы знаем. В черновике сперва написано: Обнажи свои бледные ноги. Потом первое слово зачёркнуто, а сверху над ним исправление: Протяни. Окончательный вариант со словами «О закрой» — в автографе отсутствует. После единственной строки оставлено свободное место до конца страницы.
Я вот никогда не писал моностихов. У меня были только отдельные строки, отбитые пробелом от короткого текста. Вот как в этом стихотворении:

Я — это очень, очень просто:
немного тщеславья, немного терпенья
плюс тела бедного кулек,
который я тащу через года,
как будто что–то ценное таскаю
(ведь даже я подвержен тленью).
Я этого не понимаю.

Сейчас набирал этот текст и вдруг понял. Надо было сделать в том далеком 1997 году только одно: на чистой странице оставить единственную фразу.
«Я не понимаю».
И, может быть, это было бы лучшее стихотворение про нас всех.

_____

(Журнал «STORY», сентябрь 2019)
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author