вторая настоящая жизнь (vodennikov) wrote,
вторая настоящая жизнь
vodennikov

Categories:

На смерть Лимонова.

https://carnegie.ru/commentary/81309?fbclid=IwAR11qe87QzlYzqlUjEa9R5ayjbNuLdURDIAN7YZrC1OMAySK0HLv7YXM7xg


Уж сколько ругали его.

Сперва пытались приручить одни, интеллигенты, леваки. Потом другие, патриоты. Но он всегда ускользал.

Сперва он строил свою жизнь по Мисиме.

Был такой тихий домашний мальчик, носил очки, читал книжки. Это Мисима. Лимонов таким не был. Сам Лимонов тихим не был никогда, он уже сразу угадал свой путь – злить и буянить. Сам говорил, что с пятнадцати лет начал заниматься разбоем и кражами по квартирам. Потом остановил все это, когда близкого его друга расстреляли за воровской промысел. Но почему тогда Мисима? Почему Лимонов так любил его раньше?

Не потому ли, что однажды японский мальчик увидел золотаря (ассенизатора, если кто думает, что золотых дел мастера). Это произошло на улице. Золотарь спускался с горки, а маленький будущий писатель Мисима поднимался. Золотарь шел осторожно, неся на специальной такой палке два ведра, которые были полны человеческими нечистотами. Нес и старался не расплескать. Но привлекла маленького японца тогда не сама эта картина, а мощные мускулистые прекрасные ноги самого ассенизатора. Ноги парня облепили синие дешевые штаны, заляпанные человеческим калом и мочой. Это сочетание позорного занятия и физического великолепия поразило тогда Мисиму.

И он решил стать другим.

Он захотел стать сильным, злым и победителем. Стать самураем. Что и претворил в жизнь.

«Лицо человека мужественного, воина должно быть маской. Утреннее лицо командира прячет свои тревоги, беды, отчаяние».
Разве это не про Лимонова?

– Здравствуй, солнце и сталь! – говорит командир своему стареющему лицу. И лицу уже смешно, что оно стареет.

Лимонов вообще любил свою силу. Причем силу – через не могу, униженную.

В одной из своих книг он вспоминает про базарных инвалидов. Победителей, которых победила жизнь.

«Мужики были невозможные мачо. Грубые мощные, с выразительными кожаными лицами, как у злых святых в фильме Пазолини “Евангелие от Матфея”. Последний инвалид, бывало, гаркнет снизу со своей тележки на подшипниках – и сивухой лицо, как дракон, опалит. Лица у мужиков были у всех как у постных зэков-насильников. Даже чиновники были лишены лоска, грубая ходячая материя, картошка какая-то тяжелая в штанах и пиджаке».

Люди это чувствовали. Даже те, кто его не любил. Или кто с ним поссорился. Он сам был этим невозможным мачо. Последним большим писателем, как написала в день его смерти Татьяна Толстая.

Прилепин ей вторит: «Конечно же, есть своя мистика в том, что Дед ушел, когда начал сыпаться весь этот единый европейский глобальный мир, который он презирал. Дед был моим учителем и огромной мобилизующей силой для меня. Мне хотелось, чтоб он видел меня, наблюдал за мной. Мне хотелось победить и принести ему победу, как в каком-то смысле – отцу. “Отец, ты ругался, но я сделал это”. Без него мы – сироты. Я очень его любил. Дед, ну чего сказать. “Будем работать – будем жить”. Ему нравилась эта чеченская поговорка».

Уже не важно, что перед смертью Лимонов с Прилепиным поссорился. Лимонову вообще уже ничего не важно, Прилепину – еще не важно. Слишком большая странная мощь была в Лимонове. Что всякую чушь после смерти вспоминать?

(...)
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author