вторая настоящая жизнь (vodennikov) wrote,
вторая настоящая жизнь
vodennikov

Category:
НА КОНЧИКЕ ЯЗЫКА

(Дмитрий Воденников. Интервью с Эдуардом Бояковым для «Учительской газеты».)

ДВ. Я часто об этом говорил. Я атеист, но я знаю: когда к тебе приходит текст (а стихи уходили от меня, и я забыл на одиннадцать лет, что это такое, когда он к тебе приходит), он висит над тобой то ли белым, то ли чёрным квадратом, и оттуда идёт какая-то огромная волна. И в этот момент ты перестаёшь быть атеистом: ссоришься, просишь, сетуешь. (Это даже на уровне вопроса моего видно, язык так себя ведет: «я часто говорил», но «когда к тебе приходит текст» – то есть местоимение в пределах одного предложения заменилось, с «я» на «ты».) То есть ты по-настоящему ощущаешь присутствие Бога. Мне неловко об этом говорить, но я ощущаю присутствие Бога, такого огромного, что моя задача – не написать (кто я такой?), а только расшифровать то, что вытягивается из этого белого квадрата, который возник надо мной. И это не на пять минут: стишок можно «тянуть» неделю. В вас меня интересует именно этот момент: когда вы вдруг стали по-настоящему верующим? Вы же были светским человеком? И вдруг вам пришло понимание Бога. Как это было? Где-то я читал, что вы претерпели большой внутренний кризис. Но вот как это произошло? Сможете рассказать об этом?

ЭБ: Я очень люблю слово «вдруг». Как шутил один из уважаемых мною драматургов, «вдруг» – самое главное в драматургии, и вообще в пьесе. Пьеса – это композиция неких событий, от одного «вдруг» к другому «вдруг», и если этого нет, то это не пьеса. Но это шутка, конечно.

ДВ: Крутая шутка.

ЭБ: Да, хорошая. Но здесь это слово неуместно, потому что, если говорить о вере серьёзно, никакого «вдруг» не было со мною никогда. Первые мои воспоминания о жизни, о себе – это совершенно религиозные воспоминания. Я сейчас называю их религиозными, но это не было какое-то свечение или: «ко мне в четыре года пришёл Иисус». Конечно, нет! Речь значительно шире логики, и логика является частью речи, а не наоборот. А человек, как сказал известный поэт, — это часть речи. То есть, меня всегда интересовало запредельное, меня всегда интересовало, что происходит ночью, когда человек спит. Выходят ли люди из своего тела? Каковы взаимоотношения между сном человека и реальностью? Все это вопросы я в семь-восемь лет очень серьёзно и задавал, и даже обсуждал с какими-то доверенными лицами. То есть я всю жизнь этим живу.

ДВ: Но мы же с вами жили в детстве в абсолютно советское время, в вечном Советском Союзе?

ЭБ: Я жил в Дагестане, и это тоже часть моей религиозной истории. Потому что это совершенно мистическое место, невероятная природа, люди, которые живут в другом культурном коде. Это мусульмане. И даже на уровне уклада: у них-то как раз были молитвы. Наша же семья была совершенно не воцерковления, поэтому рассказывать я могу только о воцерковлении своём.

ДВ: А когда оно произошло?

ЭБ: Вот вы сказали про себя «я атеист», но понятно, что никакой вы не атеист. Мало ли что может человек сказать, особенно поэты, особенно литераторы. Они постоянно кокетничают, играются словами, они постоянно провоцируют себя и других, что-то говоря. Моя же история про активный поиск Бога начинается где-то с 27-28 лет, когда я начал активно ездить заграницу и, активно посещая Европу и Америку, я вдруг понял, что меня тянет на Восток. Я пришёл к воцерковлению, к Православию через Восток. Через Индию.

ДВ: То есть вы шли от противного?

ЭБ: Нет. От единого. Вера – это жизнь по правилам, по законам, по общим чувствам. Когда я говорю о гармоничных людях, я сразу вижу радостные счастливые семьи и в Дагестане, и в Индии. Я вижу счастливые детские глаза. Я вижу дедушек и бабушек, которые живут внутри семейного уклада и никому в голову не приходит подумать про дом престарелых. Понимаете? Это же невозможно, это бред. Как может мама жить в доме престарелых? Ну если, конечно, не какая-то специальная болезнь. У них вообще нет этой опции в мозгу. И вся жизнь подчинена этому укладу. И это очень правильно. Ведь бабушка – это не только посидеть с внуками. Бабушка – это передача сокровенного.

ДВ: Прабабушка и бабушка – это ещё и зона твоей ответственности. В большей степени, чем ответственность за маму, потому что мама здорова, сурова или по крайней мере может тебе всыпать, а прабабушка – это существо ветхое, может рассыпаться от ветра, и ты за нее отвечаешь.

ЭБ: Ты просто оказываешься в круге жизни: тебя воспитывали, когда ты был ни на что не способный, тебя кормили сперва грудью, потом ложечкой, потом ты вырос. А потом ты станешь старым и за тобой опять будут ухаживать. Мне нравится этот мир, мне нравится этот цикл, мне нравится эта спираль. Я себя абсолютно комфортно чувствую внутри этой спирали. Никоим образом не думаю: «Какой ужас! А где же моя свобода?» Да какая свобода, если мой отец – сапожник, и дед – тоже сапожник, и прадед. И я сапожник. И никакого европейского, модернистского, страшного, не будем говорить слова «либерального», но вот этого разрыва, трагического и эгоистического, который произошёл и одновременно и в Европе, и в России, когда разрушалась матрица Средневековья. В России — это событие, которое является главным в нашей истории. Я имею в виду церковный раскол. Когда разрушилось пространство единения искусства, ремесел, живописи, Бога и быта. Бог стал жить отдельно.

ДВ: ...по углам, как сказал Бродский?

ЭБ: Да-да!

ДВ: Получается, что Бог абсолютно один, несмотря на то, что католики, православные, жители Индии, Ирана и Дагестана, Израиля даже не могут договориться об одном языке, об одном названии?

ЭБ: Это их проблема. Бог, конечно, един.

ДВ: Почему тогда православие?

ЭБ: Потому что нет другого выбора. Я говорю на языке, который родился из языка православного канона, я пишу эти буквы, которые возникли в процессе перевода греческого текста Библии. Они же придуманы для конкретней цели.

ДВ: В своё время я писал текст про «Слово о полку Игореве», а, когда мы говорим о «Слове», мы сразу вспоминаем его тёмные места. Они очень поэтичны, как всё темное: куры в Тьмутаракани, которые кудахчут там что-то, бегают. Но вдруг выясняется, что это никакие не куры, не петухи, а стены: «кура» — это стена. Просто «Слово о полку» было написано в смешении языков. Это вот как мы с вами: «дом», «чай» - и тут же «менеджер». Там целая смесь древнеславянского, половецкого и кипчакского. И оказалось, что все тёмные места очень легко расшифровать. То есть весь наш мир, поделённый на конфессии, говорящий каждый на своём языке, в котором есть свои традиции – вот и сейчас мы с вами сидим перед даосской доской, на которой вы разливаете чай, а я пью кофе – это просто «Слово о полку», где слишком много темных мест. Но когда мы отомрём, осыплемся – откроется чёрный или белый квадрат над нами, и мы все темные места, свои и чужие, сможем расшифровать.

ЭБ: Абсолютно!

ДВ: А вы готовы к тому, что когда мы осыплемся и над нами возникнет белый квадрат, то там откроется совсем не то, чего вы ожидали, или вообще ничего не откроется, или возможно, что там с вами никто даже разговаривать не будет и вы поймёте, что вы вообще всё делали неправильно?

ЭБ: Я знаю, что я делаю огромное количество ошибок, я иду каким-то своим путём, который совершенно не идеален. Я знаю, что Господь меня будет судить по Его законам и по Его милости. Я знаю, что Он непознаваем. Это православные банальности, простите за это словосочетание. Господь непознаваем – в Библии так написано. А если он непознаваем, то значит, я не знаю, что мне предстоит и я должен быть готов ко всему. Вопрос, готов к этом или не готов? Ну, я готовлюсь.

ДВ: Вам страшно?

ЭБ: Ну, это такое слово... Страх – это полисемия, всё-таки. На богословском уровне – без страха Божия нет христианина. На бытовом уровне – нет. Я к смерти готов и жду её, желаю, понимаю, насколько это большой день, какой это праздник.

ДВ: Торжество?

ЭБ: Да.

ДВ: Удивительно. Вы сказали сейчас одну вещь, я её больше нигде не слышал, хотя, возможно, я невнимательный слушатель. Я всегда, когда возникала смерть (и я сейчас не про кошечек-собачек, хотя и с ними такое происходило; я сейчас о смерти близкого человека – бабушки, прабабушки, близкого человека, с которым ты когда-то жил), всегда говорил (и хватался за кончик языка) дословно следующее: «в первый момент я всегда чувствую торжество». Потом быстро оговаривался: «я имею в виду не торжество, а ощущение торжественности момента». А вы сказали, что это праздник.

ЭБ: Конечно.

ДВ: В момент смерти близкого существа у меня всегда было ощущение, что выпадает снег. И этот снег - первый. Вы читали «Дублинцев» Джойса? Нет? Там небольшие новелки. Но в самом конце – великая новелла.

ЭБ: Конечно, я её помню.

ДВ: Она о том, как выпадает снег, и он покрывает всех – живых и мёртвых. «Снег шел над одиноким кладбищем на холме, где лежал Майкл Фюрей. Снег густо намело на покосившиеся кресты, на памятники, на прутья невысокой ограды, на голые кусты терна. Его душа медленно меркла под шелест снега, и снег легко ложился по всему миру, приближая последний час, ложился легко на живых и мертвых».
Вы единственный человек, который в бытовом разговоре – в интервью, а это бытовой разговор – произнес слово, которого я всегда стыдился. Хотя стыдиться здесь совершенно нечего. Удивительно.

ЭБ: Это праздник, и спасибо, что я могу его произнести, потому что мы его либо не произносим никогда, либо произносим очень редко. Это глупо, потому что человек (может, это звучит слишком парадоксально) есть то, что умирает. Человек становится окончателен, он становится...

ДВ: ... целокупен.

ЭБ: ...да-да, целокупен в момент смерти и после оной. Но я хочу договорить свою мысль. Православие – это путь. Ты его выбираешь, твои предки его выбрали, твой язык его выбрал, и ты должен идти. Есть самая простая, примитивная картинка, ассоциация. Вот гора, вот пик. Он один. И это очень страшная гора, высокая. Там есть пропасти, ущелья, ледники. И к этой горе есть пять-шесть тропинок. Если ты хочешь подняться на эту гору, ты должен воспользоваться одной из этих пяти-шести тропинок. Но если ты на этой тропинке стоишь, у тебя нет возможности...

ДВ: ...перебежать на другую?

ЭБ: Да. Поменять своё имя, сказать: теперь я не Эдуард Бояков, а там Мохамед ибн Хуссейн, я не знаю, Кришна, Махакришна. Нет! Потому что, если человек какой-то называет себя Маха Кришной в Индии, он расписывается в платёжной ведомости тоже как Маха Кришна, и так он подключается ко всем мистическим процессам, архетипам. Это расширение моментально происходит в тот момент, когда он заполняет бухгалтерскую ведомость. Все мифы Кришны, все эпосы, все молитвы Кришне, которые читали его предки, они сразу становятся его АТФ, знаете, аденозинттрифосфорная кислота, энергия мышц, это сила... И, если ты сходишь с этой тропинки, ты превращаешься в сталкера, который идёт вне тропинки. Начинается такой экстремальный альпинизм, а это уже другая история.

ДВ: Своеволие.

ЭБ: Да, гордыня: ты получаешь возможность, шанс сделать новую тропинку и этим самым спасти тех людей, которые пойдут за тобой. И этим самым стать пророком, героем, спасти людей, которые пойдут за тобой. Но при этом опасность того, что твоя гордыня начнёт тебя куда-то заводить, невероятна. В итоге ты можешь зафигачиться в пропасть. Но должны быть и такие люди. И это, кстати, люди нашей с вами профессии. Творческие люди и есть эти сталкеры. Художнику положено.

ДВ: Но это заложенный риск.

ЭБ: Да, заложенный риск.

ДВ: Как вы относитесь к Толстому? Понятно, меня сейчас не «Война и мир» интересует.

ЭБ: Невероятная книга Георгия Ореханова, только что ушедшего из жизни пятидесяти с чем-то лет, «Пророк без чести». Книга написана выдающимся филологом и священником. Я с ним общался, он выступал у нас в театре. Он был проректором Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Блестящий человек. В общем-то я отношусь так, как он написал. Великий писатель, гений литературы – и упавший, сломавшийся человек.

ДВ: Он пошёл чертить свою тропинку и сорвался?

ЭБ: Да-да. И это видно. Господи, я никому не пожелаю такой смерти, как у него. Человек, нагружённый огромным количеством обязательств, детей, невероятнейшей славой.

ДВ: Это такая поп-слава, когда все съезжаются в это Астапово.

ЭБ: Именно. Это сейчас Достоевский, Чехов, Пушкин, кстати, в одном ряду, а во времена их жизней ничего и близко не было. Толстой – единственная настоящая мега-звезда. Его звезда сравнима с самыми крутыми сегодняшними режиссёрами или поп-певцами. Его «Воскресенье» выходит одновременно на французском, английском, немецком языках. Это ведь сколько сил нужно, чтобы так быстро сделать качественный перевод. Представляете? И всего одна пиар-компания, которая работает на весь мир. Просто одна. Он, конечно, предвозвестник вот этого самого глобального мира.

ДВ: Поп-идол.

ЭБ: Абсолютно, да. И вот человек, который уходит, ругается с женой, с семьёй...

ДВ: Он же хочет уйти в Оптину пустынь.

ЭБ: Да, он приходит туда и ходит вокруг скита, и его видят там. Я провёл в этом скиту некоторое время, это одно из главных мест для меня – Оптина пустынь. Но Толстой не заходит в этот скит. Он не смог. И эта суета-маета, конечно. Это был не тот уход, который на самом деле означает конец духовного пути, как у многих православных и других мудрецов. Вот у индуса Сатьянанда Сарасвати это был уход. Он ушел, будучи знаменитым ученым и гуру, исчез, стал отшельником, нищим, пилигримом. А потом объявился.

ДВ: А вы бы могли, могли бы уйти? С вашего поста, из театра, отказаться от всего, просто от прежней жизни?

ЭБ: У меня был такой момент. Я приезжал в Оптину, когда я переживал важный момент в моей жизни. И вот ты идешь там и видишь табличку «Константин Леонтьев», он тут жил. И думаешь: «Ну вот же, вот же, рядом с монастырем, тут поселиться. Я найду себе работу. Стану учителем. Или завучем». Но меня быстро насельники Оптиной на место поставили, это гордыня была.

ДВ: Сразу завучем? Вот вы какой. Сразу руководящая должность. Я смеюсь, конечно. Но мне нравится ваша честность.

ЭБ: А я такой. В этом нет ни хвастовства, ни гордыни. Я руководитель, лидер. Это мой путь. Стоил бы Днепрогэс, был бы бригадиром.

ДВ. А сидели бы в сталинском лагере? Были бы десятником? (Это тоже типа бригадиром.)

ЭБ. Да, был бы бригадиром. Человек должен знать себя. Это Бродский сказал: «Тюрьмы не надо бояться, там человек остается самим собой. Это психушки надо бояться».
______
(Это изначальный текст интервью, в газете он напечатан в сокращении и с другим названием. Редакционный вариант «Учительской газеты» будет дан в ссылке.)
https://ug.ru/eduard-boyakov-ya-ochen-lyublyu-slovo-vdrug/
Subscribe

  • колонка в Литературной Газете

    Небо, которое тебя съест Колумнисты ЛГ / Литература / Четвертое дыхание Дмитрий Воденников Никогда не слышал раньше этого слова. А двенадцатилетний…

  • Колонка в блоге Storytel

    КОГДА ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ДЕТАЛИ Дмитрий Воденников Был у Михаила Кузмина дневник. Он его любил. Но не настолько, чтобы хранить у себя. Даже несколько…

  • (no subject)

    О ТОМ, ЧТО КАЖЕТСЯ Недавно рухнул Фейсбук. И еще какие-то мессенджеры по всему миру. «А я хотела написать вам про шелк», – пишет мне Марианна, моя…

Comments for this post were disabled by the author