Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

круг с птицей

(no subject)

«ЕСЛИ МОЖНО ОСТАНОВИТЬ СОЛНЦЕ, ТО ЭТО НАДО СДЕЛАТЬ СЕЙЧАС»

Стоял однажды в кафе быстрой готовой еды, когда идешь с подносом и берешь себе суп, второе (я по советской плебейской детской привычке называю это «вторым», продвинутые молодые люди морщатся: оказывается, это «горячее»), подошел уже к кассе, передо мной – мужик. А надо сказать, что раньше в этом сетевом кафе конфету давали – как комплимент. (Больше уже не дают.) «Коровку». Она коричневая, если ее развернуть и надкусить, тягучая.
Вдруг мужик, которого уже рассчитали, возвращается с подносом и говорит с басовитой обидой: – А конфету?!
Кассирша испуганно: – Я думала, вы не едите!
Мужик с неподдельной горечью: – А я ЕМ!

Так разрывается пространство. Во взрослом дядьке – большими буквами вдруг проталкивается малыш. Малыш тоже не очень приятный, и дядька так себе, и я, наблюдающий, тоже не золотой, но пространству нет до нас никакого дела, ему просто надо на несколько секунд разорваться.

Недавно был в Кемерово, смотрел спектакль по своим стихам. Потом в ресторане с организаторами обсуждали, как надо сделать, снять, отмонтировать (сложные кадры, с разных ракурсов, с тем же сценическим экраном, где художница параллельно рисовала на песке: чтоб иногда это был экран у актеров за спиной, а иногда, как кино, на всё пространство кадра), а потом к сложно смонтированному фильму просто приклеить мое живое выступление: больше никаких изысков, чуть ли не одним планом.

– Надо, чтоб пространство разорвалось. Чтоб художественное перешло в документальное.

Я не помню, у какого режиссера (говорил я тогда за столом), но очень известного, просто сейчас имя вылетело, когда я вспомню, вы сразу скажете «а, ну да», был фильм про Януша Корчака, как он еврейских детей опекал, а их увезли потом в Треблинку. Весь фильм снят как спектакль (потом выяснится, что нет: это не так), в павильонах, причем как черно-белый спектакль, а самый конец – когда их, детей, вместе с Корчаком, уже везут на поезде в концлагерь, чтобы там убить, – снят уже как фильм, на природе. Но по-прежнему на черно-белой пленке. И вот сознательным усилием режиссёрской воли, постановщик с потерявшейся на время фамилией отменяет страшный реальный конец. Вагон, лязгнув, вдруг отцепляется, состав смерти идет дальше, а последний вагон тормозит и останавливается. Двери товарняка разъезжаются, и дети, подростки и сам Корчак выпрыгивают из него – и бегут-бегут по изумрудному огромному полю, потому что именно в этот момент в фильм приходит почти нереальный цвет.

Удивительная аберрация памяти. Я потом вспомнил утром фамилию режиссёра. Это Анджей Вайда («а, ну да»). Фильм так и называется «Корчак». Я нашел этот фильм перед тем, как писать текст. Да, вагон отцепляется, да, двери в вагоне разъезжаются, да, дети выпрыгивают из свободу, помогая младшим выбраться, да, они бегут вместе с Корчаком в поля, под флагом со звездой Давида. Но никакого цвета там нет. Фильм так и остается черно-белым, даже еще более туманным. То есть это я дорисовал, допридумал вдруг появившийся почти мультипликационный изумрудный цвет, этот разрыв в оптике, этот цветной шов.

И мне жаль, что сам Вайда этого не сделал.

Существует свидетельство очевидца об отправлении Корчака и его детского дома из гетто в Треблинку: «Я был на Умшлагплаце, когда появился Корчак с Домом сирот. Люди замерли, точно перед ними предстал ангел смерти... Так, строем, по четыре человека в ряд, со знаменем, с руководством впереди, сюда еще никто не приходил. «Что это?!» – крикнул комендант. «Корчак с детьми», сказали ему, и тот задумался, стал вспоминать, но вспомнил лишь тогда, когда дети были уже в вагонах. Комендант спросил Доктора, не он ли написал «Банкротство маленького Джека». «Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?» «Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, Доктор...». «А дети?» – «Невозможно, дети поедут». «Вы ошибаетесь, – крикнул Доктор, – вы ошибаетесь, дети прежде всего!» – и захлопнул за собой дверь вагона».

Как же на самом деле хотелось, чтобы либо в этот момент, либо потом страшное пространство разорвалось, чтобы образовалась изумрудная щель, через которую детям бы дали выбраться из взрослой смерти – и побежать.

– А мы-то думали: вы не хотите.
– Нет, мы хотим.
_____
(Дмитрий Воденников, колонка для «Литературной газеты», сентябрь 2021)

https://lgz.ru/article/39-6802-29-09-2021/tak-razryvaetsya-prostranstvo/
круг с птицей

(no subject)

ЗАЧЕМ ВЫ ОТОРВАЛИ ОПЕРНОЙ ПЕВИЦЕ ХВОСТ?

– Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону, – сказала мне моя приятельница.
И запела.

После чего я проснулся.

...В Фейсбуке есть такая функция «воспоминания». Тоже, в сущности, про сон, туман, дорогу, которая тонет в чаще.

Последние несколько дней мне Фейсбук подсовывает Париж. Года три назад я там был – вот теперь он и всплывает. Я прям как Анна Ахматова. Которая все время в старости вспоминала про Париж и Модильяни. Как она пришла к нему в очередной раз в гости, в мастерскую, а Модильяни там еще не было. Но молодая Анна Андреевна не скучала: у нее в руках как раз оказалась охапка роз и она начала бросать розы в открытое окно. Когда Модильяни наконец вернулся, он спросил, изумившись: как же поэтесса попала к нему в комнату? Ключа-то у нее нет.

Анна Андреевна повинилась: так и так, бросала цветы в окно.
«Не может быть, — ответил Модильяни, — розы так красиво лежали».

Поди теперь, проверь: может, Анна Андреевна всю эту историю выдумала? Тоже от скуки. Сидела и выдумывала. Как и весь свой роман с Модильяни. Нет, то есть знакомы они, конечно, были, но вот насчет «заветной черты» как-то сомневаюсь. Впрочем, чем черт не шутит. «Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». А Анна Андреевна известная сирена.
(«Завтра могут появиться новые воспоминания», – жизнерадостно пишет мне Фейсбук.
А могут и не появиться.)

У нас есть современная ахматовская реинкарнация: Литвинова. Я недавно посмотрел последний ее фильм «Северный ветер». Никто, конечно, этого не помнит, но там декорации точь-в-точь, как в давнишней американской черной комедии «Семейка Аддамс»: тоже везде сухие корни, мертвые ветки, такой же культ мертвенного запустения и упадка, там даже розы хозяйка дома Мортиша Аддамс ставит в вазы, предварительно обрезав бутоны. Кажется, Литвинова и играет Мортишу. «..высокая худощавая женщина с бледной кожей в чёрном платье, внешне напоминающая вампира».

«Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей», – сказал мне мой приятель, который посмотрел фильм раньше меня. И это правда. Литвинова это иногда даже специально подчеркивает: слишком близко камера, минимальный фильтр, мы видим гусиные лапки у глаз, мы видим усталое лицо. На большом экране это должно быть еще заметней. И мы это оценили, мы в восхищении.

А некоторые фразы из фильма хочется записать и сделать личными присказками.
«Это породистая крыса?» «Крысы не бывают породистыми!» И лучшее – когда держит в руках кусок шлейфа: «Зачем вы оторвали оперной певице хвост?» И действительно? Зачем?

... Как известно (со слов той же Ахматовой), Модильяни нарисовал ее на шестнадцати эскизах. Но пятнадцать из них (вместе с письмами) сгорели во время пожара в царскосельском доме в первые годы революции. Пятнадцать сгорели, а один Анна Андреевна все-таки вынесла. («В горящую избу войдет».)
По второй версии их скурили красногвардейцы. Последний, шестнадцатый, не стали. Неожиданно бросили курить.

«Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». Мы с Ахматовой всегда идем не в ту сторону: она умеет завести нас в призрачный туманный лес, где красногвардейцы курят Модильяни. Зачем вы оторвали оперной певице хвост, Анна Андре[е]вна? Зачем вы спалили пятнадцать других ваших обнаженных набросков? И были ли они?

Тема огня вообще любимая у АА.
Известная байка-история про Суркова, который предложил заменить в сборнике АА. название цикла «Сожженная тетрадь» на «Сгоревшая тетрадь». Дескать, Сурков поморщился: зачем эти намеки, будут шептаться, будто приходилось сжигать стихи. "Пусть думают, что у меня был пожар", – сказала Ахматова и собственной рукой заменила эпитет.

Анна Ахматова очень иронична к себе, так же, как и Литвинова. И это при всей так свойственной Ахматовой доле нарциссического безумия. Я вообще люблю ее биографию иногда больше, чем ее тексты. Особенно то, что она про себя придумывает.

Вот Бродский рассказывает (понятно, что с голоса самой Анны Андреевны):
«В бытность Ахматовой в Париже за ней не только Модильяни ухаживал. Не кто иной, как знаменитый летчик Блерио… Вы знаете эту историю? Не помню уж, где они там в Париже обедают втроем: Гумилев, Анна Андреевна и Блерио. Анна Андреевна рассказывала: «В тот день я купила себе новые туфли, которые немного жали. И под столом сбросила их с ног. После обеда возвращаемся с Гумилевым домой, я снимаю туфли — и нахожу в одной туфле записку с адресом Блерио».

Так и ушла. С одним рисунком Моди (все остальные сгорели), слегка прихрамывая (туфли-то жмут), в туфле – записка от Блерио.

Но для настоящего мифа недостаточно быть только вечно желанной.
Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей, а Анна Ахматова – смешной.

«АА с "торжеством" рассказала мне: она сказала В. К. Шилейко, что была
бы вполне удовлетворена, если б знала английский язык настолько, чтобы могла читать по-английски так же, как она читает по-итальянски Данте: "А по-итальянски я ведь сама выучилась читать - меня никто не учил!" Шилейко с тягучим пафосом ответил ей: "Да если б собаку учили столько, сколько учили тебя, она давно была бы директором цирка!"

Анна Ахматова сама с удовольствием отрывает свой хвост.

А потом опять забронзовеет: "Приехала с дачи Шервинских Анна Андреевна. Она посвежела немного, помолодела, даже загорела. "Хорошо вам там было?" - спросила я. "Разве мне может быть где-нибудь хорошо? - ответила Анна Андреевна с укором". (Чуковская.)

«Но она невыносима в своем позерстве, и если сегодня она не кривлялась, то это, вероятно, оттого, что я не даю ей для этого достаточного повода». (Николай Пунин.) Но ведь любили ее, а?

«В юности она страдала лунатизмом в полном его выражении. Однажды ночью ее нашли в бессознательном состоянии лежащей на полу в церкви».
И опять, наверно, ни одного свидетеля.

Ну как ее можно не любить?

«Что-то мы много пьем». Еще одна фраза из фильма. Но теперь, даже написанная, она всегда будет звучать литвиновским голосом.

– Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону.

Нет-нет, мы как раз туда: мы к вам, Анна Андреевна и Рената Муратовна! Мы идем сквозь снег.
________
(Дмитрий Воденников, колонка в STORY, март 2021)
https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-zachem-vy-otorvali-opernoy-pevitse-khvost/
круг с птицей

колонка на сайте совлит

Она не долетит
Дмитрий Воденников

Все люди моего поколения помнят мультфильм «Тайны третьей планеты». Но только сейчас многое в нём стало понятным.

У меня есть приятель Николай Новодворский, который недавно всё мне объяснил. Не тот очевидный сюжет со счастливым концом (чего там объяснять?), а настоящий сюжет, про который советские создатели мультфильма умолчали.

« “Пегасу никогда не подняться…”, “Всё это добром не кончится…”, “Я ничего не думаю, я никуда не полечу…” – эти реплики бортмеханика Зелёного известны с детства, но мало кто задумывался о том, почему Зелёный, успешный и уважаемый астронавт, так грустен и тревожен. Всё, как мне кажется, очевидно, но в детском мультфильме раскрывать личность Зелёного полностью было нельзя».

Мы-то думали, что это просто характер такой – смешной. Бурчит себе и бурчит. Но дело в том, что Филидор Зелёный – физик.

«А кому, как не физику, знать о «парадоксе близнецов» (замедлении времени для космических путешественников)? В отличие от флегмосангвиника Игоря Селезнёва, профессора космозоологии, и его дочери Алисы, оптимистичной в силу юности, Зелёный с едва скрываемым ужасом осознает, что «парсеков сто», которые им предстоит махнуть по совету Громозеки до Планеты Капитанов, не говоря о последующих перелётах и подвигах, – это значит потерять всё и всех, что и кого он знал на Земле в момент вылета. Друзей, коллег, знакомых, города и любовь. Вот поэтому и печален Зелёный, оттого и отражается глубокая тоска в его светлых глазах, когда он смотрит в зеркальные подсолнухи Третьей планеты».

Я прям замер, когда прочёл.

Это же невероятно здорово. Физик Зелёный не просто смешной ворчун, нет, он знает, что никто не вернётся назад. Ну то есть, конечно, вернуться можно, но возвращаться будет уже не к кому. Физик Зеленый – девушка, которая поёт в церковном хоре. В блоковском хоре, в белом луче. И поёт он/она о бесконечно печальном.
(...)
https://sovlit.ru/tpost/oagdl6uo41-ona-ne-doletit
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Земфира поет в своей новой песне, выпущенной на днях в качестве саундтрека к фильму Ренаты Литвиновой «Северный ветер»:
Я злой человек, злой человек,
Я твой человек, твой человек.

После первой строчки нет союза «но», и все-таки мне кажется: он там подразумевается. Я злой человек (так уж случилось, меняться поздно), но я твой человек. Эллипсис, намеренный пропуск слов. Как будто это пропущенное «но» тут не нужно. Потому что неважно, что я злой к другим, что они меня все раздражают, неважно, что все вокруг гадко, стыдно и несправедливо, неважно, что мне все осточертело – я все равно не могу без тебя, и ты без меня не можешь. Я злой, но я твой.
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13466072.shtml
круг с птицей

текст для Юности

ЗВЕЗДА ПО ИМЕНИ СИНИЦА

Мы живем в разных фильмах.

Эту фразу я даже не помню, где услышал. Но это правда. И это все: приговор, безнадежность, факт. Если мы живем в разных фильмах, этого уже не переделать.

Я, например, живу в «Безымянной звезде». Был такой старый советский фильм, его снял еще молодой, сорокалетний, кажется, Михаил Козаков. Там играли такие же молодые Костолевский и Вертинская. Господи, подумал я сейчас, эти же фамилии молодым ничего не скажут. Но мне он нравился. Несмотря на все его недостатки, советские швы («наши играют иностранную жизнь»), несмотря на всю его сентиментальность. Ну не великий, да. Но что-то в нем было.

Например, там был хороший эпизод, физиологически достоверный, честный.

Вертинская играет яркую, взбалмошную барышню, которую ссаживают на провинциальной станции («в степи», как она говорит) с поезда, потому что у нее нет билета, только фишки из казино. И молодой учитель астрономии встречает ее на этой ночной станции, так как пришел забирать прибывшую из Бухареста редкую книгу по астрономии, потому что ему надо проверить, прав ли он, не почудилось ли ему, что он действительно открыл новую звезду, — и эта женщина поражает его.

«Когда я встретил вас тогда, на станции, вы были такая белая, ослепительная». Он дает ей приют на одну ночь. Рассказывает ей про свое открытие. «Вот же, вот же она, эта звезда, ну как же вы не видите?!» Влюбляется в нее.

Но эта ночь, как ей и полагается, проходит. Он бежит утром покупать ей какие-то шмотки (она же ехала в вечернем платье, с боа, с фишками), но перед этим он, уже одетый, садится на кровать и будит ее поцелуем.

И вот тут этот физиологический честный, идеально достоверный момент и наступает. Он, умытый уже, целует ее, только проснувшуюся, а она не дает ему своих губ.

Она как-то по кошачьи скользит по его губам щекой, отворачивает рот, не разрешает поцеловать с языком.

Неудивительно.

Она же только проснулась. Она не чистила зубы.

Нет, такая ослепительная женщина (потом ее именем он еще назовет открытую им звезду) никогда не даст мужчине свой слишком человеческий утренний рот. Она же не какая-то неумытая школьница, она femme fatale: она сама и есть эта самая белая звезда.

Поэтому она выскользнет под каким-нибудь благовидным предлогом в ванную комнату (там вместо душа лейка) и хоть пальцем, но эти зубы почистит.

В общем, это первое движение Вертинской уклониться — было идеальным.

Потом режиссер все-таки заставит ее утренний поцелуй Костолевскому, учителю астрономии, дать. И это, конечно, было неправильно. Потому что Вертинская по-женски эту невозможность несвежего утреннего поцелуя знала, чувствовала, а мужчина-режиссер — нет.

Ну а теперь не про поцелуй. А про саму коллизию этого фильма.

Костолевский, как мы догадались с самого начала, конечно же, потом потеряет навсегда свою ослепительную женщину.

Мы даже поссорились с одним моим товарищем, обсуждая этот фильм. (Делать как будто было нечего: лучше бы мы Тарантино обсудили.)

— Отвратительно и трусливо, — скажет он мне, посмотрев фильм. — Что он сделал, этот учитель младших и старших классов, чтоб задержать Вертинскую в своей захудалой жизни?

— Он отказался от нее, — ответил я. — Когда ее настоящий мужчина приехал в тот город на невиданном по красоте автомобиле, нашел ее («ты волновался из-за меня?», спросила она, «да», ответил он, «но недолго — я вспомнил, что у тебя, кроме игральных фишек, не было в этот вечер никаких денег, и стал планомерно объезжать все пригородные вокзалы: и я нашел тебя, я ведь всегда тебя нахожу»), учитель понял, что они с этой женщиной живут в разных фильмах. И нет у него ни такой силы, ни такого автомобиля, ни такой уверенности. А главное — нет у него этого знания, что эта белая, в шляпке и кудельках Вертинская — его. А у Козакова (это он приехал за ней на автомобиле) есть.

И дело тут не в лейке.

«Я ведь всегда тебя нахожу», это все, что мы хотим с той стороны любовной вселенной услышать. Даже не услышать, а просто почувствовать животом.

А не это все: «Там, рядом с Алголом» (ну вообще, не Алголом, а Алголем, но в фильме она почему-то называется без мягкого знака) «есть звезда, которая с этой ночи будет носить твое имя».

Кстати, о животе и залетевших птичках.

На мой балкон четвертый день прилетает синичка. (Зачем ты здесь? Я не кормлю птиц. Здесь ты ничего не найдешь.) Но она все равно прилетает.

Нервно прыгает с пола балкона на решетку, на сперва усохший, а теперь промокший букет (пусть полежит до весны, сгниет окончательно эта икебана). Это явление сюда и прыгание по букету — ее большая ошибка. Где-то там, на соседних, ее кормят, но она забыла: поэтому промахивается и залетает ко мне.

«Дура, тебя не тут любят, тебя ждут на другом. Другой человек рассыпает для тебя пшено или сало зимой вешает; может быть, это даже какая-нибудь бабушка», — говорю я.

Но синичка прилетает за манной небесной именно ко мне. Вечная наша ошибка: мы пришли не туда. Вышли не на той станции, или нас просто высадили, и вот мы стоим, здесь, в степи, и знаем: мы оказались не в том месте, не в тот час. Мир как иллюзия. Жизнь как не просыпавшееся сверху пшено. Сгнившая икебана.

Но есть человек, который будет методично облетать все балконы в поиске тебя. Где ты там наглоталась пшена, политого водкой? Где ты там нагадила на балкон? Где ударилась об стекло? Где упала?

Точнее, конечно, не человек. Синиц. Мужской род. (Синичка — женский, мужской — синиц. Ну не «синица-самец» же?) Запомни: этот странный синиц — именно твой.

Наплюй на провинциального учителя, оставь ему допотопную лейку, бери шляпку, садись в автомобиль. Только человек, который методично ищет тебя на всех балконах, стоит того, чтобы быть с ним. Только он.

Другого фильма не будет.

___

Дмитрий Воденников, журнал Юность, 28 января 2021

https://unost.org/authors/zvezda-po-imeni-sinicza/?fbclid=IwAR2GDXg8TUugXesTLHehN5ZjeqADkVDWEvznKwqNZPD7-v0KP-WSGyyoOj8
круг с птицей

колонка в журнале Юность

— Насколько я вижу, вы скоро умрете, — посмотрев на руку, сказала она. – Я вижу колебания между жизнью и смертью. Но если вы выживете, то станете богатым и знаменитым, будете известны на весь мир. И проживете тогда уже очень долгую-долгую жизнь.

Розов руку свою отнял, ему стало смешно: он даже улыбнулся. Но это предсказание сбылось.

Его действительно чуть не убили тогда.

«Тот единственный бой, в котором я принимал участие, длился с рассвета до темноты без передышки. Я уже говорил, что описывать события не буду. Да и все бои, по-моему, уже изображены и в кино, и в романах, и по радио, и по телевизору. Однако при всем этом боевом изобилии для каждого побывавшего на войне его личные бои останутся нерассказанными».

После этого все крики в праздничных послевоенных ресторанах (он пишет жестче: «в кафе-мороженом») Розову кажутся дрянными и даже гнусными.

«… Причастившись крови и ужаса, мы сидели в овраге в оцепенении. Все мышцы тела судорожно сжаты и не могут разжаться. Мы, наверно, напоминали каменных истуканов: не шевелились, не говорили и, казалось, не моргали глазами. Я думал: «Конечно, с этого дня я никогда не буду улыбаться, чувствовать покой, бегать, резвиться, любить вкусную еду и быть счастливым. Я навеки стал другим. Того – веселого и шустрого – не будет никогда»».

https://unost.org/authors/samaya-letyashhaya-kniga-o-vojne/
круг с птицей

фильм Вари Маценовой

https://www.youtube.com/watch?v=o3U02nI0Nqo&feature=youtu.be&fbclid=IwAR0EE2UZ0VHO3r5t9YPl4awjYtXkapnO8Od4uwZjg107LSH7uXyE3syn_PQ

Поэтому утром — сегодня — выпал твой первый снег,
и я сказал тебе: Мальчик, пойдем погуляем.
Но мальчику больно смотреть на весь этот белый свет.
И ты побежала за мной. Черная, как запятая.
круг с птицей

колонка в журнале Story

РОЗЫ ДЛЯ ИСПЫТАНИЯ
Дмитрий Воденников

«Для меня должны плакать розы», - пела она. Но розы не плакали.
Когда она была еще юной актрисой, ей написал Геббельс. Предложил встретиться. Но друзья посоветовали ей держаться от него подальше. Актерская карьера ее началась еще до падения Третьего Рейха, но настоящая слава пришла только после капитуляции Германии.
Хильдегард Кнеф (а речь идет именно о ней) снялась в одном из первых послевоенном фильме – «Убийцы среди нас». Фильм сперва хотели назвать «Человек, которого я убью», однако название и финал пришлось поменять по требованию советских цензоров, которые опасались, что такой сюжет поспособствует тому, что множество немцев, обнаружив в своём окружении скрывающихся нацистов, решат сами с ними расправиться вместо того, чтобы сдать властям.
В общем, сюжет уже понятен. И финал тоже. Бывшего нациста, которого разоблачили, не убивают, а вынуждают пойти и сдаться властям. Берлин тогда лежал в развалинах, но, собственно, это и работало на сам сюжет.

* * *
Олин сон. Началась война. Паника. Эвакуация.
Ей говорят: «В соседнем здании ваш муж».
Она бежит туда, не зная, кто выйдет: я или Женя.
Навстречу ей выходит ее папа. Правда, он молодой,
с фотографии, она таким его не знала.
Он говорит ей: «Доченька, Вам надо уезжать».
Ему 25, ей — 38.

Ну а потом грянул уже мирный гром.
В 1951 году Хильдегард Кнеф снялась в картине «Грешница». Развалин уже в городах не было (ну если их только не оставили как назидание), но жизнь по-прежнему была очень трудна. И вдруг – как отблеск какой-то мелькнувшей в скучной воде сказочной рыбы – Хильдегард Кнеф предстает в кадре этого фильма совершенной обнаженной. И всего-то недолго: эпизод длился всего несколько секунд – но и этих нескольких секунд вполне достаточно. «Это позор Германии! Такого нельзя допускать! Стыдно смотреть!», - кричат газеты. Но не только пресса шумит, не только возмущенные зрители баррикадируют кинотеатры, но актрису даже несколько раз не пускают в рестораны. «Национальный позор», «вам тут не рады».
И тогда Хильдегард Кнеф выходит к журналистам.
«Мы живём в стране, где 6 лет назад был Освенцим, мы вызвали столько ужаса и все молчали!» – сказала она.
(Мне, кстати, очень интересно, как она была в этот момент одета. Поиск не дает ничего: кого это могло в этот момент интересовать? Но все-таки ее называли перерождением Марлен Дитрих, так что можно додумать: скорей всего это был острый, как бритва, костюм. И точно никаких сложных шляпок – только на одной молодой фотографии я нашел ее в головном уборе: слишком уж роскошные волосы у нее были, чтоб их скрывать.)

«Но вот появился фильм, - продолжила Хильдегард Кнеф, - где женщина показана с голой грудью и столько протестов! Это совершенно абсурд!».

Вряд ли ей всё это простили сразу, но время идет и скоро скандал утих.

* * *
Есть фотография одна
(она меня ужасно раздражает),
ты там стоишь в синюшном школьном платье
и в объектив бессмысленно глядишь
(так девочки всегда глядят,
и в этом смысле мальчики умнее).
Прошло лет 25
(ну 26),
и скоро почки жирные взорвутся
и поплывут в какой–то синеве.
Но почему ж тогда так больно мне?
А дело в том,
что с самого начала
и — обрати внимание — при мне
в тебе свершается такое злое дело,
единственное, может быть, большое,
и это дело — недоступно мне.
Но мне, какое дело мне, какое
мне дело — мне
какое дело мне?
___
Люди привыкли себе прощать глупости и мерзость. Сперва они тебя носят на руках, потом станут плевать вслед. Потом опять понесут цветы.
«Для меня должны плакать розы», - пела она. Но розы не плакали.
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

http://millionaire.ru/life_style/%D0%BD%D0%B5-%D0%B1%D1%83%D0%B4%D0%B5%D0%BC-%D0%BA%D0%B0%D0%BA-%D0%B4%D0%B5%D1%82%D0%B8/


Но бывают травмы и смешные.

Писатель Денис Драгунский недавно рассказал (я давно заметил, что темы, о которых ты принялся думать, начинают складываться сами собой в растительный узор, кружить над тобой условно нарисованными птичками, будто в мультфильме), как один богатый человек пожаловался, что его десятилетний сын недоволен тем, что к нему отец не приставил соответствующую охрану. Чтоб по и так уже охраняемому поселку для богатых ходить. Недоволен до слез, до истерики.

– Зачем тебе? – отец спрашивает. «Как зачем?» (Это сын удивился.) «Меня Машка и Петька играть с собой не зовут. Говорят, если нет охраны, ты нищеброд».