круг с птицей

колонка в Вопросах литературы

Дмитрий Воденников
О том, как ушли и вернулись стихи

«Поэзия — это исповедь водного животного, которое живет на суше, а хотело бы в воздухе».

Так сказал Карл Сэндберг.

Карл Сэндберг в детстве и юности тяжело работал, и в мастерских, и на ферме. Ни на водное, ни на воздушное существо он не был похож, хотя и прожил жизнь, да, на суше.

Но если исходить из этого определения, то получается, что сам поэт — это полубобр, полувыдра или вообще древний тиктаалик, который хочет летать, как сова или птеродактиль.

В воспоминаниях Надежды Яковлевны Мандельштам был рассказ про их путешествие с ОМ в Армению. «Главная дружба ожидала нас в Тифлисе. В гостиницу к нам пришел Егише Чаренц. <…> Мандельштам прочел Чаренцу первые стихи об Армении — он их тогда только начал сочинять. Чаренц выслушал и сказал: «Из вас, кажется, лезет книга»».

Это самое сильное, что может случиться с поэтом, который замолчал (почему? как? «а вы попробуйте! все же пишут, зачем же вы бросили стихи?» — как будто стихи можно бросить, это они тебя бросят, малыш).

Момент, когда стихи тебя простили. Когда вернулись.

«Я что, за вами плохо ухаживал? Я вас не холил, не лелеял? Не вытягивал из клокочущей тьмы?» — говоришь ты, как анти-Федора из «Федориного горя», потому что ты-то как раз ухаживал, лелеял и вытягивал.

Но стихам все равно. Отвернулись от тебя, гуськом ушли.

Ты никогда не забудешь спину последнего.

— Это очень легко проверить, — говорю я самым простым
из всех своих голосов, самым простым на свете:
— Если где он и был, это дом, превратившийся в дым,
то он был только там, где сквозь сердце мое проходил,
через бывшее сердце мое — серый ветер и розовый ветер.
Вот на этом как раз все и закончилось. Десять лет назад.

Больше они не приходили.

Хотя.

Вообще без них лучше.

Я прожил самые яркие мои десять лет. Полные любовных (очень важных для меня, а не так — в промельк электрички) историй, путешествий, вполне себе сносной маленькой славы (это тоже удивительно: когда ты становишься мертвым, к тебе то, чего тебе так хотелось, и приходит), вообще часто был счастлив.

Но про того же Мандельштама Надежда Яковлевна говорила, что, так уж случилось, когда стихи от него ушли, он не стал менее интересным собеседником, менее ярким человеком, его ум не стал тусклей, а тело менее желанным. Но что-то погасло вокруг него, какой-то добавочный (а может, это был основной?) смысл. Какое облако испарилось.

Наверное, он просто перестал быть водным животным, которое живет на суше, а хотело бы в воздухе. А стал просто ящерицей или бобром.

Ничего не пробивалось через чешуйки древней твари на спине, гумилевского воя в разросшихся хвощах не выходило.

А потом они вдруг пришли.

Вернулись.

С топотом, поддавшие, опасные, в темноте не различимые.

Господи, какое счастье сказал я. Посмотрев на мой разоренный (здравствуйте, Анна Андреевна) дом.

Посмотрел и стал его убирать. Я никогда так тщательно не убирал свою квартиру.

https://voplit.ru/column-post/o-tom-kak-ushli-i-vernulis-stihi/?fbclid=IwAR1Y3Q4uM6OfUx9LOl6OgOPZZvCmBc3fH6RecKwch_Ofdw3z_eB0LDGLMPc
круг с птицей

(no subject)

КОМУ СКОЛЬКО ВЫДЕЛИЛИ РАЯ

Григорий Померанц, получивший два ордена и три медали во время Великой Отечественной войны, а потом отсидевший пять лет в сталинских лагерях, писал, вспоминая вражеское окружение:

"...старость — то же окружение. Та же засада. И я мысленно сбрасываю с плеча карабин, я пытаюсь вырваться — или вырвать из тела душу.
Старость — это танец смерти. Это игра, в которой нет выигрыша. Но в ней есть радость. И эта радость сильнее смерти.
Судьба вывела меня невредимым из-под бомб и из застенков. Мне удалось уйти от пошлости и суеты, пройти, не запутавшись, через 60-е и 70-е годы и после всех экспериментов вовне добраться, сохранив ясность ума, к своей внутренней задаче. Мои поражения стали шагами извне вовнутрь. Но есть предел удачам и неудачам, и я подошел к нему. Судьба стучится изнутри, каждым биением сердца. Как превратить в победу последнее поражение?
Стучит сердце, гудит голова, — как будто снова воют шестиствольные минометы, но не вовне, и нельзя прыгнуть в воронку. И неизвестно, где будет прорван фронт (лопнет обызвестковавшийся сосуд) и в прорыв хлынет смерть".

Вокруг засада. Везде – окружение. Старость похожа на фронт. Любовь похожа на бой. Жизнь похожа на бой. Проигрыш неминуем. Вот уже судьба опять начала минометную бомбардировку, а в воронку прыгнуть нельзя.

Игорь Холин, поэт Лианозовской группы (он родился сто один год назад, кстати, в январе, умер в 1999), всегда писал о поражении. Все его герои – неудачники. Полулегальны, полунесчастны, полупьяны. Маленькие люди.

Игорь Холин, как и Григорий Померанц, тоже прошел всю войну и тоже отсидел. На войне был дважды ранен (причем один раз чудом выжил, очень уж страшная пуля: вошла через уголок губ и вышла под лопаткой). А сидел – за то, что ударил пьяного хулиганствующего сослуживца. Зато и сидел всего два года.

Как сказал про него поэт Лев Рубинштейн, стихи Холина «кажутся написанными не на бумаге, а, допустим, на заборе». «Или на плакате типа «Не проходите мимо». Или на обшарпанной стене барачного коридора».

Собственно, сам, кажется, Холин определял эти тексты как барачную лирику. (Тут, понятно, игра: барокко, барочное искусство, всё сложно, переливается, переплетается, всё утяжелено. Так вот в «барачной лирике» всё просто, ничего не переливается, пишется гвоздем на заборе.)

***
Работал бухгалтером
По учету электросвета.
Под мышкой портфель,
В кармане газета.
Недавно сошел с ума.
Соседи говорят:
«От большого ума!»

Или вот еще стихотворение Холина:

* * *
Повесился. Всё было просто.
На службе потерял он место.
В квартире кавардак:
Валяется пиджак,
Расколотый фарфор...
Вдруг
Сирены звук.
На стенке блики фар.
Вошёл милиционер ворча,
За ним халат врача.
А за окном
Асфальт умыт дождём,
И водосточная труба
Гудит
Как медная труба...
Сосед сказал:
Судьба!

Вся жизнь как на ладони. Тоска, тоска, серое небо, сами люди, как небо, «можно у тебя занять до получки» (это вопрос), сколько осталось до открытия винного магазина (это не вопрос, все и так знают), среднерусский дзен.

* * *
На днях у Сокола
Дочь
Мать укокала
Причина скандала
Дележ вещей
Теперь это стало
В порядке вещей

Такая жизнь – это тоже вечное вражеское окружение, все обступили тебя, не вырваться. Серые лица, серое небо. Но это только кажется, что всё дело в территориальной тоске. В Лианозово несладко, но и в квартирах московских небожителей тоже всё не слава богу.

Пастернак в одном письме написал: "Пишу тебе с большой любовью, удвоенной и усиленной большой горечью по поводу перегородки".

Перегородкой Пастернак хотел сделать из одной комнаты две, но там сложности, но там разрешение нужно на перепланировку, но там штукатурка сохнет долго, а уже осень, в общем, шиш тебе, Борис Леонидович, а не перегородка.

И из всего этого выходит прекрасное: «пишу тебе с большой любовью, удвоенной и усиленной большой горечью по поводу перегородки». С большой и удвоенной любовью.

Но девушки-поэтки от мужчин-поэтов в проживании повседневной тоски тоже не отстают.

* * *
Топ-топ, шоп-шоп,
Старый девичий озноб.
Дайте мне немного денег,
Чтобы стало хорошо б!
За хрустящие пакетики,
За цветные этикетики,
За акриловые гладкие алым лаком ноготки —
И за гладкий бок,
И за гладкий лоб,
За воронку тупой тоски. (...)

Удивительно. Отдавала себе отчет Мария Степанова (замечательная поэтесса моего поколения, теперь еще и автор романа «Памяти памяти», уже переведенного на несколько европейских языков), что тогда, в 2008, опубликовала в «Знамени» стихи, чем-то схожие со стихами Холина, с какой-то его оптикой? Я думаю, нет.

* * *
Кому дачу дали,
А кому медали,
А мои кому-то дачу продали — и дале.
С молотка пошла моя обломовка,
В шесть окон дощатая дешёвка,
Где и яблоня была антоновка,
И другая яблоня грушовка.
Юности в невинной и косматой
Я гуляла здешнею царицей —
В облаках младенческого мата,
Вне дозора внутренних полиций.
Так ли пьяный рынка на задворках
Всё кудахчет, чая мордобоя,
А судья как барыня в оборках —
И бельё под платьем голубое.
Кому дали дачу,
А кому на сдачу
Столько выделили рая,
Что сижу и плачу.

Наша Алла Борисовна (вот кому надо все премии мира дать) спела однажды песню про тоску, волчью тоску бессонницы. Я недавно ехал куда-то в скором поезде, то ли в Калугу, то ли еще куда-то, и вдруг у женщины за несколько кресел вперед зазвонил телефон – и вот вместо звонка там эта песня (я ее с первых же тактов узнаю).

Тоска за мною гонится -
За прошлое плачу.

Это же надо было такой рингтон поставить. Не про любовь, похожую на сон. Не про «ты, теперь я знаю, ты на свете есть», не про три счастливых дня, в крайнем случае. Нет, про тоску.
Вот она, наша русская ментальность, вот он, наш вечный Холин, вот она, наша ямка, воронка. Скатились в нее все-таки, забились туда, лежим.

Это вам не американец Карл Сэндберг, кстати, тоже родившийся в январе. У него всё как-то пооптимистичней.

ТРИ СЛОВА

В детстве я слышал три красных слова;
Тысячи французов умирали на улицах
За Свободу, Равенство, Братство, – и я спросил,
Почему за слова умирают люди.
Я подрос, и почтенные люди с усами
Говорили, что три заветных слова –
Это Мать, Семья и Небо, а другие, постарше,
С орденами на груди, говорили: Бог, Долг и Бессмертье, –
Говорили нараспев и с глубоким вздохом.
Годы отстукивали свое тик-так на больших часах
Судеб человеческих, и вдруг метеорами
Сверкнули из огромной России три
Суровых слова, и рабочие с оружием пошли умирать
За Хлеб, Мир и Землю.
А раз я видел моряка американского флота,
Портовая девчонка сидела у него на коленях,
И он твердил: «Нужно уметь сказать три слова,
Только и всего: дайте мне ветчину, и яичницу, –
Что еще? – и немножко любви,
Моя крошка!»

(Перевод Михаила Зенкевича)

Эх, Карл.
Если бы ты от нас услышал три слова, то, во-первых, это было бы одно слово, во-вторых, не услышал бы, а прочел бы, в-третьих, оно было бы написано на заборе.

Но ок, мы будем учиться у тебя твоей американской радостности, Карл. Мы тоже хотим ветчины, яичницы и любви немножко.

Я, например, уже лет пять назад стал учиться быть радостным.

Дело в том, Карл, что у меня на балконе, ещё со времён моей бабушки, была натянута старая бельевая верёвка. Для сушки. Этой веревке, по самым скромным подсчетам, было не меньше семнадцати лет. Она пережила бабушку, перетерпела многих людей, которые приходили ко мне, выходили на балкон, нагибались под ней, держались рукой за неё, случайно задевали головой. Её мочили дожди, леденил снег, сушили ветра.

Но однажды 11 января 2016 года, в год, когда ей исполнилось 18, я встал с кровати, вышел в мороз и солнце с ножницами к ней на балкон и убил её. Как будто перерезал символическую пуповину.

Со всей этой среднерусской тоской, со всем нашим кармическим Холиным и холодом, со всеми надоевшими проклятыми русскими вопросами.

Поэтому нет больше окружения, и возраст не похож на фронт, а любовь на бой. Проигрыша не будет.

Так что дуб – не дерево, дуб – цветок. Роза – это животное. Олень – птица. Воробей – наше отечество. А Россия, Карл, – неизбежна.

___

(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit о текстах Григория Померанца, Игоря Холина, Марии Степановой и письмах Пастернака.)
https://sovlit.ru/tpost/j50g57tik1-komu-skolko-videlili-raya
круг с птицей

(no subject)

МЕД ПОЭЗИИ

Вокруг поэта, пишет мне мой приятель, выстроена вся жизнь улья. Поэта кормят другие рабочие пчелы, «пчелы-солдаты охраняют ваш покой».

- Интересненько, – говорю я. – Где вы это прочитали?
– Я эту мысль сам додумал, – говорит он.
«Поэт источает магнетические вибрации, которые не могут чувствовать другие. У них есть почки, желудки, гениталии, но этой тонкой антенны, ангельского волоска, который выпускает висящее вверх тормашками тело поэта и на котором держится, как на молитве, связь улья и неба – такого волоска нет. По ниточке, как по проводу, бежит сигнал, ниточка трепещет, грозит оборваться на критически сильных колебаниях, а поэт ловит сигнал пупком. И сам начинает вибрировать, сокращаться в муках спазмов, и эти колебания приманивают новых пчел. Это небесный мед, которым никогда не насытится до рвоты».

Мне так понравилось это выражение «небесный мед», что я сразу понял, что сделаю его названием. Но потом все-таки назвал по-другому.

Линор Горалик
* * *
Жалко тихого дурака, жалко громкого дурака, —
у последнего бивуака
мы им щедро плеснём пивка.
Жалко умного подлеца, жалко глупого подлеца, —
у последнего бивуака
пусть от пуза пожрут мясца.
Жалко подлого крикуна, жалко честного крикуна, —
у последнего бивуака
поднесём им по три блина.
— До свидания, повара, — наши добрые повара,
наши умные,
наши честные,
наши тихие повара!

Горалик – один из самых сильных поэтов нашего времени. (Я все время путаюсь в этих «одна» или «один» в приложении к женщинам-поэтам. Поэтому даже, грешным делом, иногда склоняюсь к пользе феминитивов, хотя звучат они пока, конечно, чудовищно.)
Кстати, про феминитивы. Из интервью с Линор:
«Сейчас много споров вызывают феминитивы — «авторка», «докторка» и прочие. Как вы к ним относитесь?» – спрашивает ее журналист.
– Пока что я их не использую, но не удивлюсь, если сама не замечу, как они начнут появляться в моей речи, – отвечает Линор Горалик, – я по натуре дескриптивист, меня страшно интересует живая жизнь языка, и я вижу, как постепенно феминитивы из маркера радикальной позиции превращаются в разновидность языковой нормы. Это захватывающе интересно наблюдать (я считаю, что мне повезло стать с свидетелем такого поразительного языкового явления), и мне кажется, что история феминитивов только начинается.
Это хорошая черта – видеть точку роста, даже там, где это сперва принимает смешные и даже глупые формы. Линор умеет видеть точку роста.

* * *
А. Барашу
Как можно писать стихи после четырнадцатого января 1942 года?
После 6 февраля 43-го? После 11 марта 1952-го?
Как можно писать стихи после 22 июня 1917-го?
После июля 1917-го? После марта 1984-го?
Как можно писать стихи после 6 ноября 1974 года,
11 сентября 1965 года, 1 августа 1902-го,
9 мая 1912-го?
Как можно писать стихи после 26-го числа прошлого месяца?
После 10 июня прошлого года? После 12 июня?
После 14 декабря 1922 года?
После этого четверга?
После того, что случилось сегодня в три?
Ужасней, наверное, было только первое ноября 1972 года.
Только 12-е апреля семьдесят третьего было, возможно, ещё страшнее.
Или шестое августа 86-го. 4 сентября 1913-го. Или, скажем,
двадцать пятое июля 1933 года. Или двадцать шестое.
Кто-то наверняка упал с передвижной лестницы в библиотеке,
сломал позвоночник, никогда не сможет двигаться.
Кто-то, наверное, погиб,
по ошибке подорвав себя вместе с заложниками.
У кого-то, скорее всего, ребёнок побежал за мороженым,
буквально за два квартала,
и никогда не вернулся.
Нет, буквально за угол. Нет, буквально в соседний дом.
Нет, вернулся восемнадцать лет спустя, 25 марта.
Или двенадцать лет назад, 24 ноября, в 15:00.
Умер 26-го числа прошлого месяца.
Написал одно-единственное стихотворение, очень плохое.

Горалик, как пчела, склеивает текст. Линор занята. Иногда кажется, что она пишет вообще всегда. Человек-клавиша, человек-сложносочиненное-предложение, человек-антикапслок.
Интересно, она способна приготовить нормальный человеческий обед (первое, второе, компот)? Или всё человеческое, обыкновенное, наше ей недоступно?

(Рядом с поэтом-пчелой всегда есть рабочие пчелы, которые кормят его, поят – последнее особенно актуально, иногда помогают убрать квартиру.)

Моя любимая история про Ахматову – как раз про это. По очередной благоуханной легенде, Анна Андреевна была совершенно беспомощна в быту: этого не умеет, того не может – но однажды, кажется, при Чуковской, встала с постели и лихо нажарила то ли котлет, то ли оладьев (за точность блюда не поручусь). «Так вы и это умеете!» – воскликнула то ли Чуковская, то ли еще кто. «Я всё умею», – сказала Ахматова: «Это просто чистое зловредство с моей стороны».

Мы так и думали.
Жужжите, жужжите, рабочие пчелы. Стройте свои ряды, пчелы-солдаты. Мы соберем для вас небесный мед.
Он, кстати, не так уж легко добывается.

Из еще одного интервью Линор: «Мне стихи вообще даются тяжело и неприятно. Я помню, как в Красноярске говорила в формате… ну, скажем, ток-шоу с двумя участниками проекта «Частные лица»: Полиной Барсковой и Димой Даниловым. Из зала спросили: «Что легче писать, стихи или прозу?» «О-о-о-о, – говорит один участник. – Конечно, стихи сел – и поехало само, а проза – совсем другое дело». «О-о-о-о, – перебивает другой участник. – Прозу-то легко, сел – и вперед, а вот стихи…» Мне тяжелее со стихами: плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги – по большому счету, не предлоги».

Я сказал выше, что Горалик – это человек-антикапслок. Но получается, что нет. «...плотность текста выше, вес слова больше, даже предлоги – по большому счету, не предлоги». То есть, получается, каждый текст Линор (весь) написан большими буквами. Хотя на самом деле она принципиально пишет маленькими. Даже иногда величину заглавных убирает. Впрочем, хватит о Горалик. Пусть идет пожарит оладьи или котлеты. Теперь – мой звездный час. Я же тоже небесная пчела.

Николай Звягинцев
Дмитрию Воденникову

Ему ермоловскую хочется спину
Или среди города поднять воротник,
Зима ушла, но так зацепила,
Что всё своё оставила с ним.
В снегу лежит дорожка трамвая:
Скользил без палок, спокойный шаг.
Я тоже двигался, не всплывая,
Никто из публики мне не мешал.
Нервов клубок, механизм кулисный -
Просто коробка над потолком,
Ведь ты рисуешь отменные листья,
Они хрустят и едут верхом.
А кто-то из тысячадевятисотых
Будет смотреть и делить пополам.
Господи, вот свинцовые соты,
Я лучшая в мире цветная пчела.

Звягинцев мыслит пропусками. У Горалик есть, конечно, странность в тексте, но она почти никогда не логическая. Горалик – рассказчик. Звягинцев же никогда не проясняет смысл связи между событиями и даже строчками. Он просто говорит: так должно быть и никак иначе. И нам Звягинцеву приходится подчиняться.
* * *

Двери лишатся своих задвижек,
Дом уплывёт на своих мышах.
Ещё бы ангел в зеленой жиже
Дал посмотреть, как ты хороша.

Сначала на зеркало капнет пена,
Потом сверкнёт неизвестно где.
Там перед церковью пять ступеней,
Твоя душа в солёной воде

Желала себе молочные ноги,
Закрыла глаза и сочла до ста
В предчувствии лёгкого шва двойного,
Сухого дна на конце шеста.

Впрочем, бог с ним, и со Звягинцевым. Пусть идет что-нибудь полезное сделает. Для общества. Мы же поговорим о насущном. О том, как замерзает всё вокруг. Ибо даже к цветной пчеле – пусть и самой лучшей в мире – все равно рано или поздно приходит зима. И, как будто почувствовав это, мне мой астролог присылает свой новый прогноз.

«В период с 3 января по 20 января ваша душа подвергнется своеобразной заморозке», – пишет он, а я думаю: вот оно, вот звягинцевское, обещанное: «зима ушла, но так зацепила, что всё свое оставила с ним».
«Вы будете спокойно смотреть на то, что раньше выбило бы вас из седла. Этот период вы проживете с анестезией, как бы выпрыгнув из своего эго, наблюдая за своей жизнью со стороны, без страха и огорчения фиксируя все происходящее, как видеорегистратор».

Вот я и регистрирую.

Например, тот факт, что, когда ты точно знаешь, что твоя собака давно сошла с ума и уже ничем тебя не удивит, у нее всегда почему-то открывается второе дыхание.
Вчера проснулся на рассвете, потому что услышал, как Чуня ходит по кухне. (Ей вообще-то это несвойственно: она спит рядом со мной до упора.)
"Может, у нее расстройство желудка?" – подумал я. И пошел проверить лоток. Нет.
"Может, она залезла в помойку?" – предположил я. И пошел проверить помойку. Помойка стояла нетронутая.
"Может, она нашла дыру во времени? И уходила в иные миры?" – закралась мне и такая мысль.
Но дыра во времени пульсировала на месте (рядом со шкафчиком), и Чуня там явно не была.
- Чуня? - спросил я Жозефину Тауровну. - Зачем ты сюда ходила?
- Не Ваше дело, - сказала она.

...Вопрос: можно ли писать стихи после того, как твоя собака окончательно сошла с ума и считает, что она добывает небесный мед, а ты всего лишь рабочая пчела, которая должна кормить ее и защищать?
Ответ: можно-можно.
____
(колонка на сайте sovlit, о стихах Линор Горалик и Николая Звягинцева.)
https://sovlit.ru/tpost/6po62hd5n1-med-poezii
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

«Возьмите розы, оборвите с них лепестки и отделите от них белую часть, затем истолките в ступке. Возьмите мозгов четыре штуки, удалите лишнее, затем разотрите их с четырьмя скрупулами перца. Затем разбейте в полученную смесь восемь яиц, добавьте чашу вина, чашу изюмного вина и немного оливкового масла. Обильно смажьте блюдо, поместите его на горячие угли и уложите на него только что описанную заготовку. Когда блюдо будет готово, посыпьте его молотым перцем и подавайте».

Наши хозяюшки, делающие на Новый год и другие праздники свое привычное хрючево, просто отдыхают. (Мозги и розы. Пожалуй, так и надо назвать этот текст).

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13426010.shtml
круг с птицей

(no subject)

На Рождество случаются чудеса.
Был у меня такой текст в Story, как не подарили мне в Новый год ангела-оленя.
В этом и есть весь секрет.
Если чего-то хочешь, надо написать об этом текст. И если текст сложится (ты же никогда в этом не можешь быть уверен), то всё сбудется.
Элементарная магия.
______
Дмитрий Воденников: Мой ангел-олень
Он был матовый, он был стеклянный, он висел на елке. Он был ангел.
- Подарите мне его! – сказал я, придя в гости.
- Нет, это невозможно, - ответили мне.
Не хватило мне моего обаяния, моих уверток, смешных собачьих прыжков, моего вернувшегося дара слова, чтоб мне его отдали. Я оставил его на праздничном столе, в окружении свечей и грязных тарелок. (При выходе меня обыскали, но мне было противно их недоверие. «Вот же, вот же он, на столе! – кричал я. – Не брал я вашего глупого ангела!»)
Вообще это был олень, но я говорю именно: ангел.
На разукрашенную елку
И на играющих детей
Сусальный ангел смотрит в щелку
Закрытых наглухо дверей.
Стеклянный матовый олень с большими изогнутыми рогами, олень-ангел, где ты теперь?
…Вообще удивительно, что у нас в праздничные новогодние дни ставят не березу, а елку. Ведь у восточных славян береза была самым почитаемым деревом. И неважно, что от восточных славян в нас уже мало, что осталось: намешались крови, примеси, сам небесный Гитлер в нас ничего не разберет – татарские крови, еврейские, греческие, русские, никакого арийства. Но всё-таки мы живем здесь и ставить должны в новогодние праздники не ель, а березу.
Единственное объяснение, что не поставишь же ты в дом или не нарядишь во дворе (в лесу, на поляне) совершенно голое дерево. «Ты также сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья». Вот березка и сбросила всё, стоит в декабре, дрожит своим белоствольным телом. А ель не дрожит. Она мохнатая, темная, древняя, как проклятие, неизменная. Это единственное для меня объяснение, почему украшать стали именно ее.
Кстати, ангелы постарались, если верить одной легенде, и тут.
В народном европейском апокрифе рассказывается, как в рождественскую ночь все растения отправились в Вифлеем, чтоб поклониться младенцу Иисусу. Первыми, понятно, успели пальмы (идти-то всего ничего). Потом подтянулись чужестранные болиголовы, буки, наша береза, магнолии, клены, дубы, эвкалипты, кедры – много их тогда пришло (прям бирнамский лес Шекспира или ожившие деревья из Толкиена), и никто не заметил, что где-то за их спинами (кстати, есть ли спины у деревьев?) поскрипывала маленькая елочка, пришедшая с далекого холодного севера. Так бы и стояла она, сирота сиротой, если бы вдруг ангелы не стали сталкивать звезды с неба. Звезды падали с небосвода, и все оседали на пышных мохнатых лапах елки-подростка. И вот она уже сияет блеском сотен звездных огней.
А по другой версии, когда те же ангелы пошли в лес, чтобы найти дерево Рождества, они сперва решили выбрать для этих целей могучий дуб. Но один ангел заупрямился: у дуба слишком твердая древесина. К тому же из него делают кресты для могил. «Тогда, может быть, давайте бук?» Но и тут всё не слава богу. Чем-то и он их не устроил. И береза в пролете, якобы потому что из ее ветвей делают бичи для порки, и ива (слишком много плачет), но тут они подошли к елке. «Ба! - сказали ангелы. – Это именно то, что нам нужно!» Вечнозелёное платье, симметричная форма и приятный запах. (Где-то в этот момент из чащи вышел не подаренный мне стеклянный олень и прислушался матовым ухом.) С той поры на Рождество всегда обряжают, как знатную покойницу, именно ель.
В коридоре больничном поставили ёлку. Она
И сама смущена, что попала в обитель страданий.
Всем больным стало хуже. Но всё же — канун Рождества.
Завтра кто-то дождётся известий, гостинцев, свиданий.
Вечно радуйся, Дево! Младенца Ты в ночь принесла.
Оснований других не оставлено для упований,
Но они так важны, так огромны, так несть им числа,
Что прощён и утешен безвестный затворник подвальный.
Даже здесь, в коридоре, где ёлка — причина для слёз
(Не хотели её, да сестра заносить повелела),
Сердце бьётся и слушает, и — раздалось, донеслось:
— Эй, очнитесь! Взгляните — восходит Звезда Вифлеема.
Это из стихотворения Ахмадулиной «Елка в больничном коридоре». Прямо про нас. Знали ли мы, ведали ли (увеличенный вдвое мягкий слог «ли»), что встретим всем миром этот Новый год и близлежащее православное рождество именно в огромном больничном коридоре? Конечно, не ведали, елочка, конечно, не знали. Но произошло всё понаписанному.
(Говорят, некоторые особо усердные христианские наставники на Руси эту елочную ежегодную народную забаву осуждали. Так, например, Трифон Вятский однажды такую наряженную елку «посек». «Обычай бо бе им, нечестивым по своей их поганской вере идольские жертвы творити под деревом ту стоящим, и всякой злобе начальник враг-Диавол вселися ту и обладаше деревом тем, мечту творя всяким злоказньством». Сорвал Трифон Вятский утварь бесовскую: серебро, золото, шёлк, платки, кожу. Растоптал ногами. Стояли прижухшие вотяки, смотрели в землю. Не знал ни Трифон, ни сконфуженные мужики и бабы, кто наблюдает за ними из зимней чащи – прозрачный, как стекло, матовый, как опал.)
Достоверно одно: воздыханье коровы в хлеву,
Поспешанье волхвов и неопытной Матери локоть,
Упасавшей Младенца с отметиной чудной во лбу.
Остальное — лишь вздор, затянувшейся лжи мимолётность.
Занимавшийся день был так слаб, неумел, неказист.
Цвет — был меньше, чем розовый: родом из робких, не резких.
Так на девичьей шее умеет мерцать аметист.
Все потупились, глянув на кроткий и жалобный крестик.
(Это всё из того же стихотворения Беллы Ахмадулиной.)
В больничном коридоре поставили елку, нарядили ее, повесили на нее шары, гирлянды, разноцветные лампочки – и на одной из веток висит мой не украденный, не подаренный мне, не пришедший ко мне из своего сказочного новогоднего зазеркалья мой ангел-олень.
Ангел-олень, а, ангел-олень, может, ты единственный, кто мог мне подарить в этот Новый год новое счастье?
Ладно, неважно.
Живи там себе. Без меня. Смотри, не разбейся.
круг с птицей

(no subject)

И НУЖНОГО СНЕГА

У Мандельштама есть стихотворение, которого я до недавнего времени не знал. Пролистнул, когда читал, слиплись страницы в книге, не увидел в интернете, прошляпил, проглядел. И как так угораздило?

На доске малиновой, червонной,
На кону горы крутопоклонной, —
Втридорога снегом напоенный,
Высоко занесся — санный, сонный —
Полу-город, полу-берег конный,
В сбрую красных углей запряженный,
Желтою мастикой утепленный
И перегоревший в сахар жженый.
Не ищи в нем зимних масел рая,
Конькобежного голландского уклона, —
Не раскаркается здесь веселая, кривая,
Карличья в ушастых шапках стая, —
И, меня сравненьем не смущая,
Срежь рисунок мой, в дорогу крепкую влюбленный,
Как сухую, но живую лапку клена
Дым уносит, на ходулях убегая.

Это стихотворение, написанное 6 марта 1937 года в Воронеже, чем-то напоминает раннее его же «На бледной-голубой эмали», там тоже стихотворение режется как бы пополам. Я один раз в институте на занятии по структурному анализу текста так и сказал преподавательнице.

На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.
Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,

[вот тут и проходит этот водораздел]

Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко, –
Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.

Одно изображение отражается в другом: нерукотворное в рукотворном. Но у преподавательницы были свои виды и планы на это стихотворение, меня она забраковала: плохая из меня получилась тарелка. Ну и бог с ней.
Напоминает стихотворение про доску стихотворение про эмаль, конечно, зачином. «На бледно-голубой эмали», «на доске малиновой, червонной».
Но потом все идет по-другому. Другой взгляд, другой художнический опыт, да и до смерти четыре шага.

«Как-то ранней весной, в самых первых числах марта, когда везде еще лежал снег (в том году его было очень много), Осип Эмильевич зашел к нам, и мы пошли гулять. Были уже сумерки. Мы дошли до конца улицы Каляева, на которой я жила, и остановились на крутой горе; улица спускалась вниз, на Степана Разина, а напротив поднималась тоже крутая и высокая гора, так начиналась Логовая. В синих сумерках на горе и внизу загорались огоньки окон. „На доске малиновой, червонной < ... >“ Так запечатлел Осип Эмильевич кусочек моего города в стихотворении, которое он прочитал на другой день», – так пишет Наталья Евгеньевна Штемпель.

И замечает потом: «По склонам вниз, к реке, нагромождаясь и набегая друг на друга, спускались одноэтажные домики. Они-то и придавали городу особый колорит и живописность».

Я не случайно сказал про «и до смерти четыре шага». Нельзя читать стихи Мандельштама, не думая о его конце. Особенно когда видишь дату. Часики тикают, страницы листаются.

... Моя подруга, совсем по другому поводу, написала (уж не знаю, правда ли, нет, но меня это поразило: потому что про меня, да какой про меня, про нас всех):

«Давно хотела вам это рассказать, мне показалось, что может быть вам когда-нибудь может понадобиться, иначе зачем бы я запомнила. В одном разговоре я услышала такую штуку – оказывается, в символике корриды есть такое понятие "concencia"(осознание). Это точка на арене, которую стремится выбрать бык, чтобы оценить ситуацию, найти оптимальное положение в бое. И основная задача тореадора не дать быку её найти. Потому что, выбрав её, бык становится непобедимым. Мне показалось это очень интересным в общих знаках корриды. Само слово происходит от correr – бег, внутри церемонии означает еще – correr una suerte – убежать,или претерпеть судьбу. В определенном смысле для быка это то же испытание рока: ему важно достойно продержаться на арене и быть не заколотым в течении 15 минут последней̆ части корриды, "терции смерти". Если это происходит – быка отправляют обратно на ферму и относятся к нему с огромным почтением. И вот эта «консенсия», «момент истины» мне очень запомнился. Я всегда была за быка».

Я тоже всегда за быка.

Давид Самойлов

В этот час гений садится писать стихи.
В этот час сто талантов садятся писать стихи.
В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи.
В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи.
В этот час миллион одиноких девиц садятся писать стихи.
В этот час десять миллионов влюблённых юнцов садятся писать стихи.
В результате этого грандиозного мероприятия
Рождается одно стихотворение.
Или гений, зачеркнув написанное,
Отправляется в гости.

Гений, зачеркнув написанное, отправляется в гости, а освобожденный бык на ферму. Может, так и Мона Лиза хотела отдохнуть от наших постоянно восхищенных глаз?

Вы помните, что однажды она была украдена из Лувра? Или это она сама – каким-то телепатическим образом – уговорила одного человека себя украсть?

Елена Шварц
ДЖОКОНДА
/на знаменитую кражу/

О маленький маляр, укравший Мону Лизу.
(А может быть она его укрАла?)
Днем в сундучке спала, а в полночь
Развертываясь, целовала.
Она ли грубого любила маляра,
Звала издалека: - Приди, украдь!
И ночью выползала из угла,
А утром забиралась под кровать.
О человек, ужель ты согрешишь?
Ведь с ней нельзя ни есть, ни пить, ни спать,
Она шуршит в потемках будто мышь,
С ней можно тенью холстяною стать,
Рисунком или краскою налиться
Взамен крови, - кто это в дверь стучится?
Кудрявый крепкозубый как вампир.
Он - Леонардо - вами насладится.

...Молодой итальянец Винченцо Перуджа устроился в музей сезонным рабочим незадолго до этой кражи. Он работал там стекольщиком, изготовлял стеклянный экран для защиты именно Моны Лизы. В этом есть известная ирония. Потому что экран не помог: однажды в свободный от посещений туристов день, Винченцо Перуджа проник в зал, снял картину со стены, вышел на боковую лестницу, вынул из рамы, завернул в куртку и спокойно вышел из музея.

Он же не для себя старался. Он хотел славы для родины. В декабре 1913 г. флорентийскому антиквару пришло письмо из Франции с предложением купить легендарную картину. «Отлично!» - сказал антиквар. И вот во Флоренцию прибыл молодой человек, заявивший о том, что решил вернуть на родину произведение итальянского искусства, похищенное французами. Антиквар провел экспертизу и, убедившись в подлинности картины, обратился в полицию.

Флорентийский суд оценил патриотизм вора. Ему дали только один год. И через полгода (сперва ее выставляли в музеях Италии) Мона Лиза вернулась во Францию. И навеки заснула там под стеклом.

Максим Каминский

* * *
Родина бесхозных душ пропащих –
в этой жизни вряд ли свижусь с ней –
бескрайний край камней кровоточащих,
живородящих каменных камней.
Кисель болот – моторы, топки, дизели,
краюха хлеба, самый край земли.
Где ж мы тут меру высшую превысили
и сразу в исполненье привели?
И вдруг наш мир – воздушная тревога?
Набат, сирены, гул со всех сторон,
а человек в нём – судорога Бога,
Его запечатлённый в камне стон?
Обескураженного вздох предсмертный Бога,
прощальной переклички перезвон.

Всё может быть. Может, и воздушная тревога, может, и обескураженный вздох. Это мы поймем попозже.
А пока...
Пусть падает снег, пусть заносит балкон, пусть на балкон прилетит голубь и посмотрит на тебя своим глупым круглым глазом. Мы нашли свой угол, мы несем свой крест. Мы пролежим полдня в кровати, даже не умываясь. Мы же не чумазые какие-то трубочисты, чтоб умываться.

* * *
Я весь день пролежал на ладони у снегопада.
Мириады предметов были рады и передавали приветы.
Я не чувствовал разницы между собою и ими.
А когда и если развяжется узелок с душою,
Я пойму, что один не в городе и не в мире,
А в том, для чего нету слов, настолько оно большое.
Есть слова о времени и о месте,
О закономерности и о законе.
Но из всех отверстий земли и неба
Прибывает то, что есть, и то, чего нету,
Прибывают гости на свадьбу безымянного света
Безымянного света и безымянного снега

(Михаил Гронас)

За этот безымянный свет и безымянный снег – спасибо.

______

(Дмитрий Воденников, колонка для sovlit: о стихах Осипа Мандельштама, Михаила Гронаса, Елены Шварц, Давида Самойлова и Максима Каминского)

https://sovlit.ru/tpost/ezurgr7zd1-i-nuzhnogo-snega
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13413962.shtml

На Евстратия (а он именно сегодня) в старину говорили, что в этот день всякая нечисть летает на метлах, пытается замести солнце.

Пурга, метель. Кто там – волк или человек? А может, пень? В общем, тревожно, щекотно.

Радивая хозяйка даже веник, которым снег с валенок обивать или избу мести, уносит с крыльца. Чем черт не шутит? Приберет к рукам ради своих чертовых дел, черных шуток.

Все неспокойно в этот день. Поэтому баба серп в порог втыкает, а мужик топор туда же вклинивает. Защитим дом от зла, спать будем спокойней. У-у-у-у, говорит вьюга за маленьким окном, от всего да не защитишься.
круг с птицей

журнал Юность

Дмитрий Воденников
НОВЫЙ ГОД КАК ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Когда-то, давным-давно (будем считать, под Новый год), к советскому психологу и врачу пришел странный пациент. То есть, конечно, ничего странного в нем не было — дяденька и дяденька, — и даже просьба у него была обычная: проверить свою память. Все мы что-то с возрастом начинаем забывать. И вот тут как раз и начинается странность: дело в том, что память пациента работала ненормально, как бы в обратную сторону: он ничего не мог забыть. Ни одного воспоминания стереть он не мог.

Как такое может быть?

В своих бумагах доктор записал его как пациента Ш. По профессии Ш. был репортером в одной из газет и несколько раз уже привел в недоумение своего начальника, когда тот с утра раздавал своей команде задание, сообщая им, куда они должны пойти и что должны узнать. Никогда Ш. не воспользовался ручкой и бумагой. Просто запоминал это и мог все запомненное без запинки повторить.

Главный редактор несколько раз пытался поймать его на неточности, но всегда оказывался в проигрыше.

Тогда он заинтересовался этой странной особенностью своего подчиненного и стал задавать Ш. вопросы о его памяти, но тот высказал лишь недоумение: разве то, что он запомнил все, что ему было сказано, так необычно? Разве другие люди не делают то же самое? Тот факт, что он обладает какими-то особенностями памяти, отличающими его от других людей, оставался для него незамеченным.

Тут и выяснилось невозможное и огромное, как елка в детстве: у Ш. действительно память оказалась аномальной — он помнил все.

…У меня с памятью с детства было не слава богу: я забыл, что на конверте с пластинки Булата Окуджавы эта песня названа «Прощание с новогодней елкой». То, что все начиналось с синей кроны и малинового ствола, было неважно: мало ли какой текст начинается с описания природы. Такой природный параллелизм, или просто все начиналось на новогодней неделе. Я, только уже вырастя, как то же дерево, понял, что там, в песне, поется о елке. А мне в отрочестве казалось, что о женщине.

Синяя крона, малиновый ствол,
звяканье шишек зеленых.
Где-то по комнатам ветер прошел:
там поздравляли влюбленных.
Где-то он старые струны задел —
тянется их перекличка…
Вот и январь накатил-налетел,
бешеный, как электричка.

Вот она входит, как Настасья Филипповна, и садится, нервная, у окна. Кто эти мужчины, что толпятся вокруг, что им надо (ясно, что им надо). Ей грустно, она балованная, но знает, что когда-нибудь все кончится.

Мы в пух и прах наряжали тебя,
мы тебе верно служили.
Громко в картонные трубы трубя,
словно на подвиг спешили.
Даже поверилось где-то на миг
(знать, в простодушье сердечном):
женщины той очарованный лик
слит с твоим празднеством вечным.

Почему я не понял, что женщины той очарованный лик — это просто о женщине, даже не другой, а вообще иной, не древесной породы? Это не Настасью Филипповну они обряжали в прах и пух, а елку, дерево, минутную, недельную игрушку новогодних горожан. Это не про ту, резкую, гордую, иногда вздорную, женщину речь — это просто про ель. Метель, капель, постель. Ужель. (Если хочется чего-то пушкинского.) Это не женщину предали эти молодые повесы, не женщину, уже отплакавшую свое и знающую свой будущий удел, они отправили сперва вон из сердца и шутовского поклонения, а потом и в последний путь (чахотка, рак, истерическая склянка яда).

В миг расставания, в час платежа,
в день увяданья недели
чем это стала ты нехороша?
Что они все, одурели?!
И утонченные, как соловьи,
гордые, как гренадеры,
что же надежные руки свои
прячут твои кавалеры?

Предали? Забыли? Полюбили других?

Где вы, мальчики прежней поры? На кого вы оставили ее? Почему никто не вышел вперед, не сказал: «Это не вас я целую, это все страдание в вашем лице я целую» — почему на ней никто не женился?

Нет бы собраться им — время унять,
нет бы им всем — расстараться…
Но начинают колеса стучать:
как тяжело расставаться!
Но начинается вновь суета.
Время по-своему судит.
И в суете тебя сняли с креста,
и воскресенья не будет.

Это самое страшное — в этой песне. Она все-таки что-то сделала с собой, убежала наверх, когда поняла, что все рухнуло, все пошло прахом (не тем, первым, игрушечным, в который обряжали, а настоящим, земным, пылью неудачи), что-то выкрикнула им в побледневшие лица (а у одного лицо судорогой прошло — но все равно не вышел вперед, не сказал: «Я буду с тобой, мне все равно, что их так много. Я все страдание в тебе полюблю. Не отдам»).

Или наоборот: просто — без сцен — тихо увяла, сгорела. Платок, пятно крови, чахоточная грудь: где ваше веселье, мальчики?

(Они еще смущенно толпятся в дверях, потом по одному уходят.)

Ель моя, Ель — уходящий олень,
зря ты, наверно, старалась:
женщины той осторожная тень
в хвое твоей затерялась!
Ель моя, Ель, словно Спас на Крови,
твой силуэт отдаленный,
будто бы след удивленной любви,
вспыхнувшей, неутоленной.

И даже тут «ель моя, ель — уходящий олень» ничего мне, тому, отроческому, не подсказала. Ну опять вспомнил Окуджава про елку, закольцевал с началом, сюда же и олень, неожиданно выпрыгнувший, не считать же это за обращение. Вот где про нее, про героиню: «осторожная тень» — а все прочее только для красоты и сравнения.

…Пациент Ш., конечно бы, так этот текст не считал. Он бы все услышал правильно. Он все помнил и ничего не забывал.

Невропатолог, заинтересовавшийся его необычным случаем, сперва предложил Ш. ряд слов, потом ряд чисел, а затем и ряд букв, которые он медленно читал или показывал пациенту в письменном виде. Ш. внимательно выслушивал или читал то, что ему предлагали, а потом в идеальном порядке воспроизводил все по памяти.

Это было похоже на новогодний фокус.

Когда задачу усложнили, и пациент закрыл глаза, и ему продиктовали ряд в 70 слов, а потом чисел, он все равно сделал паузу, мысленно проверил в памяти услышанное, а затем без ошибок снова воспроизвел весь этот длинный ряд. (Это как маленький Судный день: когда ангел ничего не забудет, когда ты будешь стоять перед ним, недавно умерший, а он откроет свою огромную белую снежную книгу.)

…Героиня моей песни Окуджавы (песни, которой никогда не было) тоже ничего не забыла. Предательство есть предательство, ненадежные руки гренадеров есть ненадежные: оставившие тебя руки, они разжимаются, и этого уже никогда не забыть.

И теперь, когда я наряжаю елку или вижу, как она стоит, наряженная, смешная, как любая невеста, я всегда думаю не о Новом годе, не о несбыточном, но обещанном новом счастье, а о предательстве — грядущем и не отменимом. С которым ничего нельзя поделать. И с которым, к слову сказать, никто ничего и не собирается делать.

Потому что мы уже, все тут решившие пообещать друг другу новое счастье, на это скорое будущее предательство заранее подписались.

https://unost.org/authors/novyj-god-kak-predatelstvo/?fbclid=IwAR35VIu-zc7rfOvXQ-Ev90gQpS7IQZZtEyRnR0VD8dKGruAmNdKL9zNY_CI
круг с птицей

(no subject)

НА ПЕРВЫЙ-ВТОРОЙ

Счастье – это не покой. Счастье – очень сильная эмоция. В сущности, счастье – это стресс.
А стресса нас учили избегать.
До этой мысли я додумался, встав на рассвете и собираясь писать о Розанове. К Розанову это не имело отношения, просто параллельная мысль, но, когда я сел писать о Василии Васильевиче и гимназии, я всё думал: а как он относился к счастью, что про него писал?
Выяснилось, что примерно то же самое, что и я. (Додумались оба – с разных сторон времени – стукнулись мыслью, как лбами в метели, когда шли: он в будущее, я – в прошлое.)
Василий Васильевич считал, что люди свое предназначение в этом мире видят неправильно. Хотя бы потому, что каждый раз, когда человек пытается представить себе счастье, он страдает и мучается. То есть сам человек, его принцип, его внутреннее руководство, его инструкция, если угодно, не могут быть выражены в идее счастья.

И тут я, как назло, вспомнил, что Розанов однажды испортил жизнь одному своему ученику. Хотя и сам ученик тоже не отставал: он даже угрожал учителю. Виданное ли это дело?

«Честь имею доложить Вашему Превосходительству о следующем факте (...): ученик сего класса Пришвин Михаил, ответив урок по географии и получив за него неудовлетворительный балл, занял свое место за ученическим столом и обратился ко мне с угрожающими словами, смысл которых был тот, что если из-за географии он не перейдет в следующий класс, то продолжать учение он не станет и выйдя из гимназии расквитается со мною, «меня не будет, и Вас не будет»». Так написал Розанов в докладной записке на имя директора гимназии 20 марта 1889 года.

После чего будущий писатель Пришвин был отчислен из елецкой гимназии с волчьим билетом.
(Да-да, дело происходило в Ельце, а Елец нам город тоже не чужой – все мы помним это горькое восклицание Нины Заречной: «Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями».)
Волчий билет – это когда ты не можешь поступить ни в какое другое учебное заведение. То есть куда ни плюнь – везде тоска, везде третий класс, везде убитая чайка, везде сюжет для небольшого рассказа.

Они потом встретятся, Розанов и Пришвин, как Треплев и Нина, как Гамлет на том свете и Розенкранц. Когда уже ничего им друг от друга не будет надо, когда уже всё неважно, когда уже всё прошло.
Через двадцать лет они столкнутся в Религиозно-философском обществе, на каком-то собрании.

«Состоялось свидание с Розановым», – запишет Пришвин в своем дневнике.

«– Пришвин был тихий мальчик, очень красивый.
– А я бунтарь.
– У меня с одним Пришвиным история была.
– Это я самый.
– Как?»
Вот и встретились два врага. Одному уже 54, второму 36. Оба они писатели. Один славен, другой только еще начинает. Первый преподавал второму географию, а второй стоял у доски и не хотел отвечать первому урок. (На первый-второй рассчитайсь.)

– Это было когда-то, – скажет первый. – Я не мог поступить иначе: или вы, или я. Я написал. Вас убрали в 24 часа. Это был единственный случай. Голубчик Пришвин, простите меня, только это пошло вам на пользу!

Как мило. Они стоят друг против друга, улыбаются, пожимают руки. Но мы-то помним: волчий билет. Но мы-то помним: «меня не будет, и Вас не будет».

А еще мы помним, что, когда человек пытается представить себе счастье, он мучается и страдает. Но черт его знает: может тогда они и испытали счастье? Чувство удовлетворенной мести и чувство обретенной свободы. Счастье – это же не покой. Счастье – очень сильная эмоция. В сущности, счастье – это восторг, стресс, сильно колотящееся сердце.

Избежим же счастья.

_______

(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», декабрь 2020)

https://ug.ru/39553-2/
круг с птицей

(no subject)

МОЙ АНГЕЛ-ОЛЕНЬ

Он был матовый, он был стеклянный, он висел на елке. Он был ангел.
– Подарите мне его! – сказал я, придя в гости.
– Нет, это невозможно, - ответили мне.
Не хватило мне моего обаяния, моих уверток, смешных собачьих прыжков, моего вернувшегося дара слова, чтоб мне его отдали. Я оставил его на праздничном столе, в окружении свечей и грязных тарелок. (При выходе меня обыскали, но мне было противно их недоверие. «Вот же, вот же он, на столе! – кричал я. – Не брал я вашего глупого ангела!»)
Вообще это был олень, но я говорю именно: ангел.
На разукрашенную елку
И на играющих детей
Сусальный ангел смотрит в щелку
Закрытых наглухо дверей.

Стеклянный матовый олень с большими изогнутыми рогами, олень-ангел, где ты теперь?

... Вообще удивительно, что у нас в праздничные новогодние дни ставят не березу, а елку. Ведь у восточных славян береза была самым почитаемым деревом. И неважно, что от восточных славян в нас уже мало, что осталось: намешались крови, примеси, сам небесный Гитлер в нас ничего не разберет – татарские крови, еврейские, греческие, русские, никакого арийства. Но всё-таки мы живем здесь и ставить должны в новогодние праздники не ель, а березу.

Единственное объяснение, что не поставишь же ты в дом или не нарядишь во дворе (в лесу, на поляне) совершенно голое дерево. «Ты также сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья». Вот березка и сбросила всё, стоит в декабре, дрожит своим белоствольным телом. А ель не дрожит. Она мохнатая, темная, древняя, как проклятие, неизменная. Это единственное для меня объяснение, почему украшать стали именно ее.
Кстати, ангелы постарались, если верить одной легенде, и тут.

В народном европейском апокрифе рассказывается, как в рождественскую ночь все растения отправились в Вифлеем, чтоб поклониться младенцу Иисусу. Первыми, понятно, успели пальмы (идти-то всего ничего). Потом подтянулись чужестранные болиголовы, буки, наша береза, магнолии, клены, дубы, эвкалипты, кедры – много их тогда пришло (прям бирнамский лес Шекспира или ожившие деревья из Толкиена), и никто не заметил, что где-то за их спинами (кстати, есть ли спины у деревьев?) поскрипывала маленькая елочка, пришедшая с далекого холодного севера. Так бы и стояла она, сирота сиротой, если бы вдруг ангелы не стали сталкивать звезды с неба. Звезды падали с небосвода, и все оседали на пышных мохнатых лапах елки-подростка. И вот она уже сияет блеском сотен звездных огней.

А по другой версии, когда те же ангелы пошли в лес, чтобы найти дерево Рождества, они сперва решили выбрать для этих целей могучий дуб. Но один ангел заупрямился: у дуба слишком твердая древесина. К тому же из него делают кресты для могил. «Тогда, может быть, давайте бук?» Но и тут всё не слава богу. Чем-то и он их не устроил. И береза в пролете, якобы потому что из ее ветвей делают бичи для порки, и ива (слишком много плачет), но тут они подошли к елке. «Ба! - сказали ангелы. – Это именно то, что нам нужно!» Вечнозелёное платье, симметричная форма и приятный запах. (Где-то в этот момент из чащи вышел не подаренный мне стеклянный олень и прислушался матовым ухом.) С той поры на Рождество всегда обряжают, как знатную покойницу, именно ель.

В коридоре больничном поставили ёлку. Она
И сама смущена, что попала в обитель страданий.
Всем больным стало хуже. Но всё же — канун Рождества.
Завтра кто-то дождётся известий, гостинцев, свиданий.
Вечно радуйся, Дево! Младенца Ты в ночь принесла.
Оснований других не оставлено для упований,
Но они так важны, так огромны, так несть им числа,
Что прощён и утешен безвестный затворник подвальный.
Даже здесь, в коридоре, где ёлка — причина для слёз
(Не хотели её, да сестра заносить повелела),
Сердце бьётся и слушает, и — раздалось, донеслось:
— Эй, очнитесь! Взгляните — восходит Звезда Вифлеема.

Это из стихотворения Ахмадулиной «Елка в больничной коридоре». Прямо про нас. Знали ли мы, ведали ли (увеличенный вдвое мягкий слог «ли»), что встретим всем миром этот Новый год и близлежащее православное рождество именно в огромном больничном коридоре? Конечно, не ведали, елочка, конечно, не знали. Но произошло всё понаписанному.
(Говорят, некоторые особо усердные христианские наставники на Руси эту елочную ежегодную народную забаву осуждали. Так, например, Трифон Вятский однажды такую наряженную елку «посек». «Обычай бо бе им, нечестивым по своей их поганской вере идольские жертвы творити под деревом ту стоящим, и всякой злобе начальник враг-Диавол вселися ту и обладаше деревом тем, мечту творя всяким злоказньством». Сорвал Трифон Вятский утварь бесовскую: серебро, золото, шёлк, платки, кожу. Растоптал ногами. Стояли прижухшие вотяки, смотрели в землю. Не знал ни Трифон, ни сконфуженные мужики и бабы, кто наблюдает за ними из зимней чащи – прозрачный, как стекло, матовый, как опал.)

Достоверно одно: воздыханье коровы в хлеву,
Поспешанье волхвов и неопытной Матери локоть,
Упасавшей Младенца с отметиной чудной во лбу.
Остальное — лишь вздор, затянувшейся лжи мимолётность.
Занимавшийся день был так слаб, неумел, неказист.
Цвет — был меньше, чем розовый: родом из робких, не резких.
Так на девичьей шее умеет мерцать аметист.
Все потупились, глянув на кроткий и жалобный крестик.
(Это всё из того же стихотворения Беллы Ахмадулиной.)

В больничном коридоре поставили елку, нарядили ее, повесили на нее шары, гирлянды, разноцветные лампочки – и на одной из веток висит мой не украденный, не подаренный мне, не пришедший ко мне из своего сказочного новогоднего зазеркалья мой ангел-олень.
Ангел-олень, а, ангел-олень, может, ты единственный, кто мог мне подарить в этот Новый год новое счастье?
Ладно, неважно.
Живи там себе. Без меня. Смотри, не разбейся.
______
(Дмитрий Воденников, колонка для STORY, декабрь 2020)