круг с птицей

(no subject)

ЭСЭМЭСКА ДРЕВНЕЙ ПТИЦЕ
Дмитрий Воденников о стихах прощания и прощенья

Однажды прочёл в мимолетной статье:

"...Привязанность появилась у живых существ по эволюционным меркам совсем недавно. Надстройка над похотью возникла около 120–150 миллионов лет назад у млекопитающих и первых птиц. Это неудивительно: если похоть и влечение основаны на очевидных, сиюминутных наблюдениях и непосредственных ощущениях, то привязанность требует взгляда в будущее, а это куда сложнее".

Так вот в чем дело. Вот отчего мы мучаемся. Разбитое сердце, тоска по вечерам, смс по пьяни. Утром просыпаешься, в ужасе смотришь, что понаписал. «Всё бутафория, всё декорация. Только с тобой – тогда – было настоящее и честное».

Это стодвадцатимиллионнолетнее млекопитающее в нас говорит. Первые предки нынешних животных, похожие на крысу. Или первая птица.

НЕРОЖДЕННЫЕ ДЕТИ.

У меня есть ребенок.
Полгода назад
он передумал родиться.
Я зову его Тигром.
У меня есть медведь.
Он игрушечный, мягкий.
Я его называю Пловец.
Люблю, как живого.
Пловца подарила мне мама.

Мы (я, Пловец и Тигр)
вместе ложимся в люльку
моих детских воспоминаний:
там осталось все,
что когда-либо было и будет.

Там нас никто не достанет,
мы никогда не утонем.

Все это значит немало.
Это значит ничуть не меньше того,
что у женщины водится муж
и здешний ребенок.

Это, правда, значит ничуть не меньше.
Это немало.
Потому что большего у меня нет.
Не надо.

(Елизавета Редкина)

Вот и у нас ничего нет, кроме пьяных ночных эсэмэсок. Но, когда мы проснемся, мы вдруг почувствуем свободу. «О, нам ничего не надо. Это просто пьяная река несла нас мимо старых берегов. Но мы больше не хотим на эти старые берега выходить».

Может, и врем. Сами себе. Может, до первой новой ночной выпивки. А может, и правда излечились.

Дмитрий Лавров:

***
В юности бросал простые стишки на ветер, как камушки в реку.
Тогда были многие живы, дни мирно грелись под солнцем,
Или мне так казалось, радовала ничтожная малость.
Помню, зимой всей семьёй лепили снеговика, помню вьюгу,
Или эта была пурга, помню варенье из вишни, первый букварь.
Теперь ничего не осталось, только память едва скрипит.
Тексты приобрели надлежащий вид, прожил ту чистую реку.
Можно найти повод для радости, а внутри под ребром пустота.
Раньше казалось, что жизнь пуста, а я нёс родниковую воду,
За пазухой были годы, сейчас они сыпятся как песок .
Не вернуть той реки и друзей ушедших, но это ещё не итог.

...Однажды я написал про водолазку, на которой у меня дырка (зацепилась за вешалку с крючком, я рванул: итог – прореха). Мне обещали ее зашить, но так и не зашили. Будем доживать с этой водолазкой, как будто нас покусала древняя птица. Хотя сама она мне уже не нравится. Как будто всё: и она, и эта дырка – всё из другого времени.

Так мы иногда не можем влезть в старые вещи. Моя знакомая написала мне на мою фразу про то, что нам как-то с бывшими возлюбленными неуютно, выглядим мы с ними как-то не так: «Я выгляжу примерно так же, когда примеряю перед зеркалом летнее платье, какие-то жалкие два года назад прекрасно сидевшее. Вот так и ушедшее счастье: оно просто становится для нас не по размеру».

Алексей Слаповский:

***
На дворе – день.
На душе – лень.
Где был дуб – пень.
Где был я – тень.
Отдал весь. долг,
не моя. боль,
от чего. толк,
от чего. ноль.
Это зим. спам,
это лет. взвесь.
И вся жизнь – там
а я сам – здесь.

Мне нравятся тут эти точки не к месту: «от чего. (точка)», «не моя. (точка) боль».
Это правильно.
Расставим точки даже в ненужных местах.
Вся жизнь – там, а мы уже здесь. Поставить точку – всегда хорошо. Много точек не бывает.

Недавно прочитал где-то байку Антона Яковлева, сына артиста Юрия Яковлева:
««Иронию судьбы» я с детства не любил. Ну не мог ребенок смириться с тем, как Мягков выворачивает руку его отцу, да и вообще разрушает ему жизнь. Ну да, личные счёты.
С возрастом детская обида утихла и признание очевидного таланта этого замечательного артиста с запозданием, но ко мне пришло.
А спустя много лет у отца случился 70 летний юбилей. Мягков пришёл поздравлять его от МХАТа.
Он появился в шикарной «тройке» и с громадной лейкой в руках. Поставил ее на сцену, достал конверт из кармана и зачитал обличительное, гневное письмо от некой поклонницы Яковлева. В том числе там были и такие строчки «Как вы могли?!!!Поступить так с великим артистом, человеком, наконец, чеховедом?!!»
Мягков дочитал письмо, поднял лейку, и со словами «я хотел хоть частично реабилитироваться», вылил все ее содержимое себе на голову. Он стоял в луже, до нитки промокший, а зал неистовствовал, ревел от восторга... Мое детское самолюбие было удовлетворено теперь уже окончательно».

Тоже своего рода поставленная точка.
Мокрая, пролившаяся неправильным цилиндром воды.

Кто-то скажет, «актерские штучки», «бессмысленные бирюльки». Но мы вместе с поэтом Николаем Олейниковым воскликнем: нет. Хвала изобретателям ночных эсэмэсок.

***
Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях:
О щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос,
Хвала тому, кто предложил печати ставить в удостоверениях,
Кто к чайнику приделал крышечку и нос.
Кто соску первую построил из резины,
Кто макароны выдумал и манную крупу,
Кто научил людей болезни изгонять отваром из малины,
Кто изготовил яд, несущий смерть клопу.
Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами,
Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков,
Кто ложки чайные украсил буквами и вензелями,
Кто греков разделил на древних и на просто греков.
Вы, математики, открывшие секреты перекладывания спичек,
Вы, техники, создавшие сачок — для бабочек капкан,
Изобретатели застёжек, пуговиц, петличек
И ты, создатель соуса-пикан!
Бирюльки чудные, — идеи ваши — мне всего дороже!
Они томят мой ум, прельщают взор...
Хвала тому, кто сделал пуделя на льва похожим
И кто придумал должность — контролёр!

(1932)

Хвала древним млекопитающим и первым птицам, придумавшим такую странную вещь как привязанность и нежность. Все эти застежки любви, все эти пуговицы родительской заботы, все эти петлички детской беззащитности. Нашим жалким ночным эсэмэскам– тоже хвала.
Пускай река всё равно вынесет нас в море беспамятства, в океан равнодушия, но пока мы еще проплываем на спине мимо всего, что любили, пока еще не пришел ветер, который поднимет волну, давайте откроем еще не замоченный чудом телефон (ну, допустим, лежал в целлофановом нагрудном кармане), поднимем его над нашим уплывающим по реке лицом и напишем: «Иногда я скучаю по тебе. А ты?»

КОШКА И ДЕНЬ ЛЕТА

Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг...
На днях он умер... разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.

(Елена Шварц)

Ветер придет, конечно.
Но эсэмэску мы уже отправили.

_______
(Колонка на сайте сволит.ру о о стихах прощания и прощенья, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/ankrhzlj21-esemeska-drevnei-ptitse
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13543568.shtml

Утопить котят никто не смог.
А утопить надо было. Если посчитать, сколько родится кошек и котов от не утопленных сейчас слепых котят, то к наличным семи прибавится еще двадцать восемь.
«Отец взял карандаш. О, неумолимый язык цифр! (...) Еще через год и три месяца у Акулины будет тридцать пять детей и сорок девять внуков. Даже я понимал, что восемьдесят пять кошек в доме – это слишком много! Выхода не было: придется котят топить. Но у кого поднимется на такое дело рука? Отец не мог убить и клопа, мать могла убить клопа, Симочка жарила живьем карасей в сметане, приговаривая себе в утешение: «Карась любит, чтоб его жарили в сметане».
Но и она не может утопить кошкиных младенцев.
круг с птицей

колонка в литературной газете

КРЫШКА ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и желтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, еще появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал раньше там морду кота. В трех серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, еще замечал – не с первого раза. А кота – никогда.
А кот там есть.
Этот кот – похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят: держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».
Детские пошлые мысли, темная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике почти не отражается.)
Но что ж делать: никто не обещал изменникам легкой участи.
«К предательству таинственная страсть». Это строчка, не спетая Аллой Пугачевой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал: актриса Хаматова рассказала.

По улице моей который год
звучат шаги - мои друзья уходят.
Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаем, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешение на отреченье. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то....». «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте», - примерно так ответил им Пастернак.
Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.
Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.
Это одна из трех пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актерски точно.)
...После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдет, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.
И вот тогда - из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

...Этого брезгливого кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть. Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в этом кофейнике. Еще мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в Литературной Газете, март 2012)

https://lgz.ru/article/13-6778-31-03-2021/kryshka-predatelstva/
круг с птицей

колонка в Учительской газете

ВЫ ПОХОЖИ НА ПУГАЛО ИЗ ИЗУМРУДНОГО ГОРОДА
В четвертом классе Марину Цветаеву исключили из гимназии за дерзость и свободу мысли. Наше современное сознание пропускает слово «гимназия», и нам представляется такой ребенок с бантиком на макушке, которого выпроваживают из четвертого класса среднеобразовательной школы.
Нет.
Цветаевой было уже четырнадцать. Но из гимназии им. В.П. фон Дервиз она действительно была исключена за свободомыслие и дерзость. Во второй тоже не задержалась. Слава богу, что с третьей воевать не стала и худо-бедно ее через два года закончила.
Одна из ее однокашниц, Татьяна Астапова, вспоминает, что Цветаева там не проучилась, а пробыла. Цветаевой ничего не шло: ни форма гимназистки, ни тесная школьная парта. (Я недавно где-то услышал, что те парты с откидывающейся крышкой, которую надо было поднять, чтобы встать, с жёсткими сидениями и спинками, были идеальными для подростковой осанки. Мы, уже сидевшие за демократичными «просто партами» на позднесоветских «просто стульях», расплатились за это своими сколиозами и остеохондрозами. Но бог с этим: не о спине речь.)
«Цветаева каким-то образом была вне гимназической сферы, вне обычного распорядка. Среди нас она была как экзотическая птица, случайно залетевшая в стайку пернатых северного леса. Кругом движенье, гомон, щебетанье, но у нее иной полет, иной язык».
«Быть, как стебель, и быть, как сталь,
В жизни, где мы так мало можем…
— Шоколадом лечить печаль
И смеяться в лицо прохожим!» – написала в 15 году Цветаева. То есть гимназию она уже давно закончила, но этот финал стихотворения «Легкомыслие – милый грех» как нельзя лучше подходит этим чужим гимназическим воспоминаниям.
«Однажды Цветаева, появившись утром в классе, вызвала всеобщее удивление: волосы у нее за один день стали необычного соломенного цвета, и к ним была прикреплена голубая бархатная лента. По-видимому, в ее воображении всё это должно было выглядеть иначе. Быть может, тут сыграло какую-то роль название сборника стихов Андрея Белого «Золото в лазури». Ее волосы привлекли внимание, ей задавали вопросы. Вероятно, Цветаевой это надоело, а возможно, причуда разонравилась ей самой, но только вскоре она остриглась наголо и некоторое время носила черный чепец».
Вот это поворот. Сперва золото волос, почти пугало из «Волшебника изумрудного города» (еще и контрастную ленту повязала), потом чепец – как у старухи.
Но этот образ-Протей потом аукнется.
Марина Ивановна, в юности считавшая, что мужские имена с окончанием на «й» отнимают у мужчин мужественность, выберет в мужья мужчину по имени Сергей, а сына назовет – Георгий.
И вот этот выросший мальчик на «й» скажет ей, уже 48-летней, когда они вернутся на родину: «Марина, вы похожи на страшную деревенскую старуху».
Одно из самых сильных воспоминаний последних свидетелей – это как на палубе теплохода, везущего семьи писателей в эвакуацию, суетится старуха с застывшим в глазах страхом: пытается продать яркие мотки шерсти. Теплоход идет в Чистополь. Все остальные вещи распроданы еще в Москве. Всё, что осталось у нее – это эти яркие шарики шерсти, купленные в Париже. Какое-то неосторожное движение (то ли женщина оступилась, то ли теплоход покачнулся) – и вот клубки рассыпаются по палубе. Старуха подбирает их, подбирает, потом покупает лепешку с сыром и отдает ее высокому красивому юноше.
Шоколадом лечить печаль – покупать лепешку с сыром, смеяться в лицо прохожим – продавать пассажирам яркую парижскую шерсть. И главные мужчины твоей жизни, чьи имена заканчиваются на «й».

https://ug.ru/vy-pohozhi-na-pugalo-iz-izumrudnogo-goroda/

_____
(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», март 2021)
круг с птицей

(no subject)

ЗАЧЕМ ВЫ ОТОРВАЛИ ОПЕРНОЙ ПЕВИЦЕ ХВОСТ?

– Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону, – сказала мне моя приятельница.
И запела.

После чего я проснулся.

...В Фейсбуке есть такая функция «воспоминания». Тоже, в сущности, про сон, туман, дорогу, которая тонет в чаще.

Последние несколько дней мне Фейсбук подсовывает Париж. Года три назад я там был – вот теперь он и всплывает. Я прям как Анна Ахматова. Которая все время в старости вспоминала про Париж и Модильяни. Как она пришла к нему в очередной раз в гости, в мастерскую, а Модильяни там еще не было. Но молодая Анна Андреевна не скучала: у нее в руках как раз оказалась охапка роз и она начала бросать розы в открытое окно. Когда Модильяни наконец вернулся, он спросил, изумившись: как же поэтесса попала к нему в комнату? Ключа-то у нее нет.

Анна Андреевна повинилась: так и так, бросала цветы в окно.
«Не может быть, — ответил Модильяни, — розы так красиво лежали».

Поди теперь, проверь: может, Анна Андреевна всю эту историю выдумала? Тоже от скуки. Сидела и выдумывала. Как и весь свой роман с Модильяни. Нет, то есть знакомы они, конечно, были, но вот насчет «заветной черты» как-то сомневаюсь. Впрочем, чем черт не шутит. «Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». А Анна Андреевна известная сирена.
(«Завтра могут появиться новые воспоминания», – жизнерадостно пишет мне Фейсбук.
А могут и не появиться.)

У нас есть современная ахматовская реинкарнация: Литвинова. Я недавно посмотрел последний ее фильм «Северный ветер». Никто, конечно, этого не помнит, но там декорации точь-в-точь, как в давнишней американской черной комедии «Семейка Аддамс»: тоже везде сухие корни, мертвые ветки, такой же культ мертвенного запустения и упадка, там даже розы хозяйка дома Мортиша Аддамс ставит в вазы, предварительно обрезав бутоны. Кажется, Литвинова и играет Мортишу. «..высокая худощавая женщина с бледной кожей в чёрном платье, внешне напоминающая вампира».

«Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей», – сказал мне мой приятель, который посмотрел фильм раньше меня. И это правда. Литвинова это иногда даже специально подчеркивает: слишком близко камера, минимальный фильтр, мы видим гусиные лапки у глаз, мы видим усталое лицо. На большом экране это должно быть еще заметней. И мы это оценили, мы в восхищении.

А некоторые фразы из фильма хочется записать и сделать личными присказками.
«Это породистая крыса?» «Крысы не бывают породистыми!» И лучшее – когда держит в руках кусок шлейфа: «Зачем вы оторвали оперной певице хвост?» И действительно? Зачем?

... Как известно (со слов той же Ахматовой), Модильяни нарисовал ее на шестнадцати эскизах. Но пятнадцать из них (вместе с письмами) сгорели во время пожара в царскосельском доме в первые годы революции. Пятнадцать сгорели, а один Анна Андреевна все-таки вынесла. («В горящую избу войдет».)
По второй версии их скурили красногвардейцы. Последний, шестнадцатый, не стали. Неожиданно бросили курить.

«Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». Мы с Ахматовой всегда идем не в ту сторону: она умеет завести нас в призрачный туманный лес, где красногвардейцы курят Модильяни. Зачем вы оторвали оперной певице хвост, Анна Андре[е]вна? Зачем вы спалили пятнадцать других ваших обнаженных набросков? И были ли они?

Тема огня вообще любимая у АА.
Известная байка-история про Суркова, который предложил заменить в сборнике АА. название цикла «Сожженная тетрадь» на «Сгоревшая тетрадь». Дескать, Сурков поморщился: зачем эти намеки, будут шептаться, будто приходилось сжигать стихи. "Пусть думают, что у меня был пожар", – сказала Ахматова и собственной рукой заменила эпитет.

Анна Ахматова очень иронична к себе, так же, как и Литвинова. И это при всей так свойственной Ахматовой доле нарциссического безумия. Я вообще люблю ее биографию иногда больше, чем ее тексты. Особенно то, что она про себя придумывает.

Вот Бродский рассказывает (понятно, что с голоса самой Анны Андреевны):
«В бытность Ахматовой в Париже за ней не только Модильяни ухаживал. Не кто иной, как знаменитый летчик Блерио… Вы знаете эту историю? Не помню уж, где они там в Париже обедают втроем: Гумилев, Анна Андреевна и Блерио. Анна Андреевна рассказывала: «В тот день я купила себе новые туфли, которые немного жали. И под столом сбросила их с ног. После обеда возвращаемся с Гумилевым домой, я снимаю туфли — и нахожу в одной туфле записку с адресом Блерио».

Так и ушла. С одним рисунком Моди (все остальные сгорели), слегка прихрамывая (туфли-то жмут), в туфле – записка от Блерио.

Но для настоящего мифа недостаточно быть только вечно желанной.
Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей, а Анна Ахматова – смешной.

«АА с "торжеством" рассказала мне: она сказала В. К. Шилейко, что была
бы вполне удовлетворена, если б знала английский язык настолько, чтобы могла читать по-английски так же, как она читает по-итальянски Данте: "А по-итальянски я ведь сама выучилась читать - меня никто не учил!" Шилейко с тягучим пафосом ответил ей: "Да если б собаку учили столько, сколько учили тебя, она давно была бы директором цирка!"

Анна Ахматова сама с удовольствием отрывает свой хвост.

А потом опять забронзовеет: "Приехала с дачи Шервинских Анна Андреевна. Она посвежела немного, помолодела, даже загорела. "Хорошо вам там было?" - спросила я. "Разве мне может быть где-нибудь хорошо? - ответила Анна Андреевна с укором". (Чуковская.)

«Но она невыносима в своем позерстве, и если сегодня она не кривлялась, то это, вероятно, оттого, что я не даю ей для этого достаточного повода». (Николай Пунин.) Но ведь любили ее, а?

«В юности она страдала лунатизмом в полном его выражении. Однажды ночью ее нашли в бессознательном состоянии лежащей на полу в церкви».
И опять, наверно, ни одного свидетеля.

Ну как ее можно не любить?

«Что-то мы много пьем». Еще одна фраза из фильма. Но теперь, даже написанная, она всегда будет звучать литвиновским голосом.

– Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону.

Нет-нет, мы как раз туда: мы к вам, Анна Андреевна и Рената Муратовна! Мы идем сквозь снег.
________
(Дмитрий Воденников, колонка в STORY, март 2021)
https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-zachem-vy-otorvali-opernoy-pevitse-khvost/
круг с птицей

(no subject)

СОБАКА ПОТЕРЯЛА ВЕСНУ
"Как, зачем в эти игры ввязался,
в это поле-не-перекати?
Я не знаю, откуда я взялся,
помню правило: взялся - ходи."
Если следовать этому напутствию Льва Лосева и пойти по весеннему сухому асфальту (мимо старинных больничных краснокирпичных корпусов, мимо клуба имени Русакова, мимо черных фигурных решеток), если зайти в боковые карманы улиц, можно наткнуться на надпись в давно уже застывшем бетоне. «Оля прости».
Оля уже и простила давно, и расстались они тоже давно, и запятая там не помешала бы – но вот никого уже нет, любви той нет, вины той нет, ничего нет, а надпись осталась.
Однажды Иосифа Бродского спросили, относился ли он когда-нибудь, ну кроме детства и отрочества, разумеется, к кому-то как к старшему? Бродский стал серьезен, подумал и ответил: в какой-то период – к Чеславу Милошу, а всю жизнь, с юности и по ту пору – к Лосеву.
(А как же Анна Андреевна? – воскликнем мы.)
Но вообще это дорогого стоит: это как будто выцарапано на асфальте, в застывшем бетоне. На заплате городской земли. (Читается, как с ошибкой написанное: «на зарплате городской земли». Нет, нет: заплата, на ветхом рубище певца – кусок ткани, кожи, нашиваемый на дырявое место для починки.) Оля-Оля, простила ли ты его?
***
Жизнь прошла, и я тебя увидел
в шелковой косынке у метро.
Прежде – ненасытный погубитель,
а теперь – уже почти никто.
Все-таки узнала и признала,
сели на бульварную скамью,
ничего о прошлом не сказала
и вину не вспомнила мою.
И когда в подземном переходе
затерялся шелковый лоскут,
я подумал о такой свободе,
о которой песенки поют.
(Евгений Рейн)
Вот и Рейн тоже ходил, ходил и свое прошлое, уже равнодушное, встретил. Как ее звали? Тамара? Клавдия? (Имена же, как материки, то расходятся, то опять сталкиваются, образуя гряду Альп: то одно имя было модно, теперь – другие. Много ли сейчас Тамар и Клавдий?)
Дмитрий Григорьев – в одном опросе про несправедливо забытых поэтов – упомянул, в частности, поэта Бориса Пузыно.
«...поэт, который оказал сильнейшее влияние как на моё творчество, так и на творчество многих моих друзей (...) — Борис Пузыно. Сейчас он живёт в Гатчине, в своём собственном мире, где для того, чтобы писать, не нужны ни кисти, ни карандаши, ни бумага».
ВОЗРАСТ
Мне под восемьдесят, у меня за плечами
моя осень со всеми её печалями —
время года, покрывшее прошлое, словно праздник и как усталость;
и идя из дома как в дом — можно спешить, а можно и не спешить:
свобода. И многое уже не важно, сейчас —
когда жить уже — так нестрашно; давно уже так не страшно жить,
некого пестовать, ни к чему считать, кому что досталось,
ибо доставшееся — просто места, недоставшееся — пространство,
а оставшееся мне — малость: познание той, что проста-проста —
как все таинства,
как «утрачиваться — это произрастать» и как «старость — это
такая радость».
Мне за сорок, у меня за плечами —
безработица, торговля подержанными вещами,
среднего размаха задолженность, две или три семьи,
похороны матери и отца заодно со всеми мечтами,
хлопоты со своими и не своими детьми;
долгие уже ночи, долгие ещё дни.
Мне за двадцать, у меня за плечами —
разбитый ящик с колотыми ключами,
разными ключами:
от женщин и злоключений всех, от пещер
психиатрических лечебниц, от добрых ночей,
от чёртова творчества, роющего, как червь,
и от простых вещей, просто простых вещей.
И ещё у меня за плечами —
то, что под восемьдесят мне, как и теперь.
Мне — неделя от роду, год от конца-начала
истории, местной. Мне — час. Мой вес — полкило.
У меня за плечами: только крыло, крыло.
(Борис Пузыно)
Но это крыло ненадолго. Когда ты ребенок, тоже всё в мире очень сложно.
***
Моя любовь находится в реке
И я выпил из реки всю воду.
Я зашел на гору и отвалил камень.
Там лежала любовь моя.
И ветер, как ангел, летал по небу.
В стране далекой,
Где нет овец, коров и коз,
А только ночь быстрая,
Живут люди в последний час.
Помогите им,
Чтобы ваша любовь не сошла с ума.
В своё время так написал шестилетний Коля Голышев, мальчик с синдромом Дауна. В 2017 году вышла книга его стихов. Называлась «Рыжие леса». О чем шумят рыжие леса? Чем шумят рыжие леса? Ветром.
***
Ветер гуляет в кронах тополей.
Далеко время летит над морем.
И лес расступается.
И вдруг появляется дивный свет,
Который я видел во сне…
«...Все началось с фразы, сказанной Колей в шесть лет: «Собака потеряла весну». Его папа заметил, что сын разговаривает по особому — он таким родился, он так живет и дышит». Так сказано в аннотации.
А в 1941 году один из самых удивительных поэтов 20 века Вениамин Блаженный (Вениамин Михайлович Айзенштадт) напишет, как бы суммируя еще не написанные стихи Бориса Пузыно и Коли Голышева (поэзия умеет суммировать вперед даже еще не написанное) следующее:
***
Вселенная перемалывает жерновами смерти
Хрупкие кости
(Нежнее сахара)
Веселых женщин
И романтических мальчиков.
Женщина!
ваше бедро скользнуло по мраку
крылом лебедя…
Мальчик-поэт,
Как забытый цветок нечаянной встречи,
Рифму «любовь»
Прикусил неживыми губами.
Рифма прикушена, романтических мальчиков уже нет в живых, собака потеряла весну. Оля-Оля, простила ли ты всех нас?
__________
__
(Дмитрий Воденников о стихах в бетоне, колонка для сайта совлит, март 2021)

https://sovlit.ru/tpost/4i3hfzpjo1-sobaka-poteryala-vesnu
круг с птицей

колонка на сайте совлит

Она не долетит
Дмитрий Воденников

Все люди моего поколения помнят мультфильм «Тайны третьей планеты». Но только сейчас многое в нём стало понятным.

У меня есть приятель Николай Новодворский, который недавно всё мне объяснил. Не тот очевидный сюжет со счастливым концом (чего там объяснять?), а настоящий сюжет, про который советские создатели мультфильма умолчали.

« “Пегасу никогда не подняться…”, “Всё это добром не кончится…”, “Я ничего не думаю, я никуда не полечу…” – эти реплики бортмеханика Зелёного известны с детства, но мало кто задумывался о том, почему Зелёный, успешный и уважаемый астронавт, так грустен и тревожен. Всё, как мне кажется, очевидно, но в детском мультфильме раскрывать личность Зелёного полностью было нельзя».

Мы-то думали, что это просто характер такой – смешной. Бурчит себе и бурчит. Но дело в том, что Филидор Зелёный – физик.

«А кому, как не физику, знать о «парадоксе близнецов» (замедлении времени для космических путешественников)? В отличие от флегмосангвиника Игоря Селезнёва, профессора космозоологии, и его дочери Алисы, оптимистичной в силу юности, Зелёный с едва скрываемым ужасом осознает, что «парсеков сто», которые им предстоит махнуть по совету Громозеки до Планеты Капитанов, не говоря о последующих перелётах и подвигах, – это значит потерять всё и всех, что и кого он знал на Земле в момент вылета. Друзей, коллег, знакомых, города и любовь. Вот поэтому и печален Зелёный, оттого и отражается глубокая тоска в его светлых глазах, когда он смотрит в зеркальные подсолнухи Третьей планеты».

Я прям замер, когда прочёл.

Это же невероятно здорово. Физик Зелёный не просто смешной ворчун, нет, он знает, что никто не вернётся назад. Ну то есть, конечно, вернуться можно, но возвращаться будет уже не к кому. Физик Зеленый – девушка, которая поёт в церковном хоре. В блоковском хоре, в белом луче. И поёт он/она о бесконечно печальном.
(...)
https://sovlit.ru/tpost/oagdl6uo41-ona-ne-doletit
круг с птицей

(no subject)

Три черных краски
Дмитрий Воденников

Я помню эти стихи в книге с отрочества, только не запомнил имени автора. Думал долгое время, что это Олжас Сулейменов. Какой Олжас? Это же Юрий Кузнецов.

Ну, конечно, и то, что это не похоже на привычные стихи (рифма, рифма, огуречик, вот и вышел человечек – в квадратах привычных четверостиший) тоже удивило, было живым. И финал – непонятный, тревожащий.

БАБОЧКА

Я стоял на посту,
на котором стреляют на шорох,
если желают живыми вернуться домой.
В воздухе стало странно мерцать и блестеть,
и я уловил в нём дыхание лишнего звука.
По долине катился
копошащийся шёпот, шуршание, шелест и плеск
туго сцепившихся бабочек.
Циклон насекомых накрыл меня с головой.
Я задохся, ослеп и упал,
но, вспоминаю, стрелял -
три раза, и всё наугад.
Как только рассеялось,
я обнаружил в долине
три длинные тени расстрелянных бабочек,
отброшенных от меня.
Две уходили вдаль,
а третья была покороче
и обрывалась о тёмный предмет.
Я подошёл по нити запёкшихся тварей,
я подошёл.
Это был человек,
в его теле порхала последняя бабочка.

Это стихотворение написано в 1967 году. В следующем году родился я. А стихотворение уже существовало, и, возможно, даже уже было напечатано.

Кузнецов бы очень трудным человеком. Так, например, за год до своей смерти, а умер он в 2003 году, Кузнецов опубликовал в «Нашем современнике» поэму, названную «Сошествие во Ад». Он там новый Данте, в сопровождение ему дан не какой-то там Вергилий, а сам Христос, вот они идут, следуют круг за кругом, а Кузнецов всем рассказывает, кто и как наказан.

А там есть, о чем рассказать: в аду маются Гоголь, Тютчев с Денисьевой (господи, их-то за что?), Белинский (вопросов нет), Герцен, Солженицын, Сахаров и декабристы.

Тучи летели, и души из них выпадали,
Пятеро душ задымились в падучей печали.
Се декабристы – на каждом обрывок петли.
Видно, гнилые верёвки их честь подвели.
И, оборвавшись, они провалились сквозь землю.
Я отвернулся. Я падшую честь не приемлю.

Даже в этой поэме, особенно сначала, когда Кузнецов не впадает в раж, есть сильная звуковая нота, энергия слова. Вот, например:

Полный печали и трепета, я произнёс:
– Боже! Ты плачешь! – Быть может! – ответил Христос. –
Только запомни: то утка подманная крячет,
То человечье во Мне, а не Божие плачет.
Полный печали и ужаса, я произнёс:
– Боже! Ты страждешь? – Быть может!– ответил Христос.

Ну здорово же?

Но потом, когда уже надо палить людей в вечном огне, Кузнецов начинает захлёбываться, текст теряет силу.

Я не заметил, как с неба спустился паук,
Но услыхал под ногой его лопнувший звук.
Я невзначай раздавил паука на том свете,
Но не того, кто соткал интернетские сети.

Ну что это, а? Ай-ай-ай, Юрий Поликарпович.

И вот ещё:

...Редкие штуки бывают при адской игре.
Бесы накрыли Эйнштейна на смертном одре:
– А, крошка Цахес! Попался на атомной бомбе!
Нас не обманешь секретом при сорванной пломбе... –
Долго таскали за лавры туда и сюда.
На спину падал Эйнштейн: – Я устал, господа! –
И на дрожащих поджилках играл, как на скрипке,
Но полагал, что попал он сюда по ошибке.
Бесы скучали: – Где Чаплин? – Я здесь! – он сказал
И знаменитые усики им показал.
– Вот твои нитки. Нам дёргать тебя надоело.
Дёргай себя самого... – И он взялся за дело.
Я отвернулся. Молитесь, святые места!
Ужас презрения мне замыкает уста.

...Это был человек, в его теле порхала последняя бабочка. Хотя как знать: может, и не последняя, а целый рой: черных, алых, синих и золотых. И хотя это всё было уже в конце (в конце жизни человек вообще имеет право съехать с катушек, ещё посмотрим, что мы с вами будем вытворять), но и в молодом и зрелом возрасте Юрий Кузнецов был строг и некоторых людей не жаловал.

Так, например, Маяковского он называл «люмпеном». Тютчева, которого всё-таки любил, упрекал в косноязычии: тот в «Silentium» нарушил размер, а это нехорошо (я даже не буду сейчас искать где). Есенин был обвинён в невозможности смотреть правде в лицо. Блок, по мнению Кузнецова, был слишком декоративен. Бродский вторичен. Ахматова – рукодельница. Цветаева – истеричка.

В общем, неприятный человек. Но в стихах своего первого периода Юрий Кузнецов – конечно, гений.

***

Шёл отец, шёл отец невредим
Через минное поле.
Превратился в клубящийся дым –
Ни могилы, ни боли.

Мама, мама, война не вернёт...
Не гляди на дорогу.
Столб крутящейся пыли идёт
Через поле к порогу.

Словно машет из пыли рука,
Светят очи живые.
Шевелятся открытки на дне сундука –
Фронтовые.

Всякий раз, когда мать его ждёт, –
Через поле и пашню
Столб клубящейся пыли бредёт,
Одинокий и страшный.

Или вот ещё (и опять отцовская тема):

ОТЦУ

Что на могиле мне твоей сказать?
Что не имел ты права умирать?
Оставил нас одних на целом свете,
Взгляни на мать – она сплошной рубец.
Такую рану видит даже ветер,
На эту боль нет старости, отец!
На вдовьем ложе, памятью скорбя,
Она детей просила у тебя.
Подобно вспышкам на далеких тучах,
Дарила миру призраков летучих:
Сестер и братьев, выросших в мозгу...
Кому об этом рассказать смогу?
Мне у могилы не просить участья.
Чего мне ждать?..
Летит за годом год.
– Отец! – кричу. – Ты не принес нам счастья!..
Мать в ужасе мне закрывает рот.

...Когда читаешь поэтов, вдруг понимаешь что-то про себя. Что у тебя есть всего лишь три-четыре краски, и ты всю жизнь ими мажешь, мажешь, а они не выцветают. Никакого разноцветья. Никакой сложности. Три-четыре краски. И это всё, что у тебя есть, и это всё, за что тебя можно любить и за что любили. Как тут не быть благодарным: себе, другим и этим четырём краскам. Что ты их – единственные – выбрал из всего многообразия.

И не ошибся.

_____
(колонка для сайта совлит.ру)https://sovlit.ru/tpost/s7y7ch1191-tri-chernih-kraski
круг с птицей

колонка на сайте совлит

СЛИВКИ И ЦЫПЛЯТА ПОЭЗИИ
Дмитрий Воденников о теме еды в поэзии

На просторах интернета есть такая кулинарная группа «Мой большой кулинарный факап».
Факап – это значит неудача, провал.
У меня тоже была своя неудача. Только не совсем моя. Был я в Париже, жил рядом с Люксембургским садом, в съемной квартире. А в Париже – это тоже надо знать – есть такие улицы с субботними рынками. Прямо у магазинов. По субботам хозяева ставят столы, выносят лотки со своими товарами, и там всё, что только душа ни попросит.
У меня душа попросила вина, хлеба и одного цыпленка.
Жареного.

И надо было так судьбе устроить, что этот цыпленок был одноногий. Я это не сразу заметил – так получилось.
Увидел я, что этот цыпленок жареный неудачник, только когда вернулся в свою квартиру, где жил на третьем этаже. Я посмотрел на кричащих внизу на улице французских школьников (там сразу под окнами на противоположной стороне была то ли школа, то ли лицей), вынул всё купленное, налил себе вина в мартовской парижской солнечной теплыни с открытыми окнами, разломил хлеб и съел одноногого цыпленка.

И этот цыпленок был самое вкусное, что я только ел за всю свою жизнь.

Александра Герасимова

***
там зацветали сливы
осы тянули нить
там бы и быть счастливым
и не повременить
и не свернуть в овраги
и не сорвать с куста
чёрные передряги
красные до креста
крохотной сердцевины
там васильковый мёд
кто тебя наспех вынул
кто теперь разберёт

Да-да, тот цыплёнок и был как васильковый мел. И не надо морщиться. Еда это и есть стихи. Стихи это и есть еда. Не одна Вера Павловна любила жирный сливки, а Чернышевский воспел их в «Что делать?», как будто в поэме.

«Вот она и выходит к чаю, обнимает мужа: «Каково почивал, миленький?», толкует ему за чаем о разных пустяках и непустяках; впрочем, Вера Павловна — нет, Верочка: она и за утренним чаем еще Верочка — пьет не столько чай, сколько сливки: чай только предлог для сливок, их больше половины чашки; сливки — это тоже ее страсть. Трудно иметь хорошие сливки в Петербурге, но Верочка отыскала действительно отличные, без всякой подмеси. У ней есть мечта иметь свою корову; что ж, если дела пойдут, как шли, это можно будет сделать через год».
Корову в прозе, кажется, так и не купят, но, если только присмотреться, господи боже ты мой, сколько же в поэзии еды. Ее несут чанами, коробками, а поэты как будто кричат: еще, еще.

Вот отрывок из стихотворения Веры Инбер (оно помечено датой май 1941, и у нас ёкает сердце, скоро вся эта виноградная столичная мякоть кончится):

У апельсина кожура
Красней гусиных лап.
На родине была жара,
А нынче он озяб.
Такой тут ветер ледяной,
Что стынут даже сосны.
А он, подумайте, в одной
Обертке папиросной.
Впервые снежных звездочек
Он увидал полет,
Застыл до самых косточек
И превратился в лед.
Покрыт пупырышками весь
Бедняга-апельсин.
Он люто замерзает здесь,
Да и не он один.
Вот персик. Он тепло одет,
На нем пушистый ворс,
На нем фланелевый жилет,
И все же он замерз.

Но даже если в стихах нет еды, поэт тогда просто зайдет в кафе – а что такое кафе как не святилище сложной еды, которую ты никогда не приготовишь дома (не по силам, не по уму – ну или лень будет).

Анна Логвинова
***
Потому что мы столько не виделись, но только ты
мог зайти в совершенно пустое кафе
то есть это мы вместе зашли в пустое кафе,
где не было ни одного охранника,
где не было ни одного гардеробщика,
где не было ни одного официанта,
где не было ни одного посетителя
И вот только ты мог сказать
в абсолютную пустоту:
“Простите, а где нам здесь можно сейчас посидеть,
так чтобы было хоть сколько-нибудь тихо?”
Там нас спросят, в кафе: «Вам кофе с молоком?» Нам по сливками, ответим мы, помня о Вере Павловне. И нам принесут сливки – жирные, белые, похожие на молоко. «О, — скажем мы, — это сливки поэзии».

Тут, как будто издеваясь, пока мы сидим за столиком, лента подсунет нам фейсбучный пост одного хорошего человека, живущего в Грузии: «А если в кофе, когда опять нет молока, положить настоящее сливочное масло, от коровы, которую знаешь в лицо, а не вон то непонятно что, которое нам продают в современных культмассовых предприятиях, то вкус даже лучше, чем со сливками».

Иногда стихи и похожи на кофе, в который налили не молоко, а бухнули ложку сливочного масла. Поэты – они такие: никогда не знаешь, что от них ожидать.

И даже про музыку можно написать, как про плод. Спелая груша дюшес, персик, брызнувший апельсин?

Игорь Меламед

…И опять приникаю я к ней ненасытно.
Этой музыки теплая, спелая мякоть.
Когда слушаю Шуберта – плакать не стыдно.
Когда слушаю Моцарта – стыдно не плакать.
В этой сказке, в ее тридевятом моцарстве,
позабыв о своем непробудном мытарстве,
моя бедная мама идет молодою,
и сидят мотыльки у нее на ладони.
Ты куда их несешь, моя бедная мама?
Ты сейчас пропадешь за наплывом тумана.
Эта музыка, словно пыльца мотылька,
упорхнувшего в недостижимые страны.
Твоя ноша для Моцарта слишком легка,
а для прочих она непосильна и странна.
И опять ненасытно я к ней приникаю.
И она приникает ко мне ненасытно.
Остается стакан полутеплого чаю
в полутемном вагоне, где плакать – не стыдно…

Господи, мы поэты цыплят. Мы сливки звука. Мы молоко быстротекущего смысла.

______

(Дмитрий Воденников, колонка для сайта совлит, март 2021)

https://sovlit.ru/tpost/h54i8s6791-slivki-i-tsiplyata-poezii