Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

круг с птицей

колонка в журнале Юность

— Насколько я вижу, вы скоро умрете, — посмотрев на руку, сказала она. – Я вижу колебания между жизнью и смертью. Но если вы выживете, то станете богатым и знаменитым, будете известны на весь мир. И проживете тогда уже очень долгую-долгую жизнь.

Розов руку свою отнял, ему стало смешно: он даже улыбнулся. Но это предсказание сбылось.

Его действительно чуть не убили тогда.

«Тот единственный бой, в котором я принимал участие, длился с рассвета до темноты без передышки. Я уже говорил, что описывать события не буду. Да и все бои, по-моему, уже изображены и в кино, и в романах, и по радио, и по телевизору. Однако при всем этом боевом изобилии для каждого побывавшего на войне его личные бои останутся нерассказанными».

После этого все крики в праздничных послевоенных ресторанах (он пишет жестче: «в кафе-мороженом») Розову кажутся дрянными и даже гнусными.

«… Причастившись крови и ужаса, мы сидели в овраге в оцепенении. Все мышцы тела судорожно сжаты и не могут разжаться. Мы, наверно, напоминали каменных истуканов: не шевелились, не говорили и, казалось, не моргали глазами. Я думал: «Конечно, с этого дня я никогда не буду улыбаться, чувствовать покой, бегать, резвиться, любить вкусную еду и быть счастливым. Я навеки стал другим. Того – веселого и шустрого – не будет никогда»».

https://unost.org/authors/samaya-letyashhaya-kniga-o-vojne/
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12836240.shtml

Три раза ко мне в камеру врывались пьяные солдаты, грозя изнасиловать, и я чудом спаслась от них. Первый раз я встала на колени, прижимая к себе иконку Богоматери, и умоляла во имя моих стариков родителей и их матерей пощадить меня. Они ушли.
(...)

В одной из таких «прогулок» она увидела между камнями первый желтый цветочек.
«У меня забилось сердце, хотелось сорвать, но боялась, что отнимут. Я нагнулась, сорвала и спрятала за пазуху. Солдаты не заметили — они курили и спорили, облокотясь на ружья, а надзирательница сделала вид, будто не видит. Мне удалось этот цветочек, единственное сокровище, передать отцу».
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

круг с птицей

(no subject)

Это просто удивительно, как часто человек - на самом глубоком именно человеческом уровне, не животном - считает, что ему все должны.

Ну, например, то же мироздание.

Он почему-то уверен, что мироздание должно его утешить. Он читает про смерть ребенка, его страшит собственная болезнь и смерть, он видит во сне насилие над ним самим и близким человеком, в реальной истории текут реки крови и унижений людей до нас, во время нас и после нас, и у каждого из нас есть возможность однажды очнуться куском мяса, или слепоглухонемым, чувствуя только удары подошвами под зад – и всё это мучает человека, и только высокомерный дурак может думать, что людям не страшно жить и им не жалко других людей.

Но почему человек искренне верит, что его должны утешать?

Что мироздание справедливо, что жизнь не бессмысленна, что злу воздастся, добро вознаградиться, а мы с тобой встретимся – пусть в другом обличье, в другой жизни, или в этом, но в сияющем теле, или еще как…

Так вот - не встретимся.
И когда ты умрешь (а я об этом не сразу узнаю), нигде – ни там, ни здесь, я не найду никакой лазейки, чтобы сказать тебе, что я помню тебя, что мне страшно и больно думать, что было тебе умирать страшно.


Всё это не напрасно, - говорит человек сам себе.
Для утешения есть карма и реинкарнация, для воздаяния – есть бог и рай.
И даже ад, и обещанное бессмертие.

Иначе он не согласен.

Человек именно так обычно и пишет, не видя, что это глупо – как будто его спрашивают, согласен он или нет

Человека жалко.

Я читаю сейчас несколько книг одновременно. И Толстого «Войну и мир», и историю дворцовых переворотов 18 века, с этими царскими казематами, где сходят с ума в каменном мешке, и книгу про Третий Рейх и Вторую Мировую, про нацистов, евреев и советских солдат (в какой-то момент вообще становится неясно, кого больше жалко, особенно, когда читаешь, как какой-то немецкий солдат плакал под Москвой: было около 30 мороза, и он понимал, что руки больше нет и т.д. ).

Еще я читаю письма, которые у меня вызывают презрение и гнев.
Когда гнев спадает, я понимаю, что несправедлив.
Потому что тоже считаю, что мне все должны. Например, писать письма, которые не будут у меня вызывать гнев и презренье. А будут вызывать умиление, и самолюбивые гордость. А почему собственно, это должно быть так?

В общем, человек считает, что ему все должны.
И знает, что его существование не может быть бессмысленным - и в этом знании он как бы топает ножкой, потому что это очень обидно, если это не так (вообще-то это не обидно, а по-настоящему, до клаустрофобической тошноты, жутко, но он все-таки именно топает – и, значит, ничего в этом не понимает, точнее запретил себе понимать).

И, конечно, он уверен, что впереди у него много времени, что он исправит все в будущих жизнях, или успеет попросить прощения в этой, или выйдя за пределы ее.

Да вот только он не успеет, не исправит, и мироздание ему ничего не должно.

Потому что это ложь и трусость.
И если в голове у тебя или в сложноорганизованной психике – есть доказательства иного, то это говорит всего лишь о том, что у тебя сложная психика, и трусливая умная голова, которая может придумать и не такое, чтоб не смотреть в темноту и не слушать пустой ветер.

Потому что пустой ветер очень страшно слушать.
И слишком много зла вокруг.
А в тебе – больше всего.


____________



И есть только один способ всё удержать.

Это все время помнить, что всё осыпается и времени, в сущности, нет.

Что если ты любишь человека (чтоб ты там под этим словом ни подразумевал), то прощайся с ним сейчас, или удерживай его сейчас, потому что сейчас он сядет в поезд, и больше ты его никогда не увидишь. Реально не увидишь.
Ни в той жизни, ни в этой.

Что если ты (напротив) не можешь с ним быть – то сам уезжай. Даже если он после этого заболеет или умрет. И будет плакать так тот нацистский солдат, от боли, ужаса и осознанья, что обмороженной руки больше-то нет.


Ну а если ты очнулся в каменном мешке, и понял, что сгниешь тут без воздуха и в позоре, и станешь потехой и дурачком, то решай: либо будешь жить так (и тут тоже будет жизнь – и муравей на стенке, и сны, и какое-то минутное избавленье), либо умирай, если дадут. А не дадут – понимай тогда, что – да, вот, теперь у меня такая жизнь. И другой не будет. Если я сам чего-то не сделаю.

Потому что природа (мироздание, если угодно) дала человеку одну лестницу, одно спасение.
Тоже – пустое как ветер.

(Не бога, не надежду, не бессмертие, потому что бессмертия тоже нет)

Она дает тебе ощущение.
Ощущение, что я это не совсем я, что есть что-то внутри у меня, что нельзя отнять, или сломать.
( В отличие от души, которую трудно сломать, но возможно, и уж тем более от психики, которая ломается как карандаш, на раз).

И дело тут в том, что истинная косточка человека (эта внутренняя область, которую и хочется оплакать, когда он уходит, или был уничтожен, а не всех этих кукол, с которыми он так и не поиграл и этих машинок, которыми не побибикал) – она как раз и есть та сущность, которая не способна на зло.

Потому что когда ты реально ощущаешь, что времени нет, то на зло (настоящее зло, а не наше представление о нем: типа бросил, не любил, ушел, предал командование, изменил присяге, оставил товарищей) нет места в тебе.
В ТЕБЕ ПРОСТО-НАПРОСТО НЕТ МЕСТА.

В прямом смысле там и на добро (в нашем понимании) времени и места, наверное, тоже нет.
Но это уже неважно.

Я вообще-то думаю, что там есть место только на любовь.
Точнее это белое пятно внутри, эта кость, косточка, «область неразменного владенья» и есть любовь.

Но это тоже не имеет отношения к тому, что мы этим словом называем.
И это всё еще нужно проверить.

И еще я подозреваю, что именно из этого места может вырасти что-то, что мы называем измененьем в судьбе.
Даже самой страшной.

А может и не вырасти.

Но ценность человеческой жизни, единственный, поруганной, брошенной на произвол, не становится от этого меньше.
Даже наоборот – она еще больше набухает этой ценностью.

И тебе от нее не отмахнуться ни тем, что где-то ей, уничтоженной, кем-то за пределами жизни воздастся, или что она еще раз придет сюда, чтоб все завершить или продолжить.

Она не придет.
И не воздастся.

И по этой причине никто не снимет с тебя ответственность.

И тебе придется с этим жить, и об этом думать, и что-то социально или идеологически менять.

Или не менять.
Потому что свободный выбор никто еще не отменял.


Rothko, No. 14.
круг с птицей

новый трек

Ты не забудь меня


Стихотворение, чтение - Дмитрий Воденников
Музыка, флейта - Сергей Кумыш
Сведение - Андрей Титов




* * *


Ты не забудь меня, козел рогатый,
а то кусал, терзал, осою жалил
и вдруг исчез, исчадье басурманье, —
теперь я даже в шашки не играю,
мне только снятся грубые солдаты
да львы пузатые — и я во сне рыжею.
Но кадыки их, твердые как камни,
и темно–пышные смеющиеся шеи —
я это видел всё уже когда–то.

Засим оставь меня, лукавая Аксинья,
и ты оставь, прекрасная Анисья,
чего ищу в апреле этом синем,
зачем рассыпал я цыплячий бисер,
какую муку алчу я — не знаю.
Мне только снится: я бегу по пашне
и как весенняя лисица лаю.
Ни видик мне не нужен ваш, ни Сникерс,
ни шахматы мне не нужны, ни шашки,
а нужно мне опять тебя увидеть.

Я говорю: опять тебя увидеть,
а сам бегу в чумном, охряном мехе —
от смеха у солдат блестят доспехи,
они на жар и жало не в обиде.

Но есть один средь них — глаза как незабудки,
а сам он как дитя в зверином легионе,
и жилка синяя стучит на впалой грудке,
он тоже жаленный (я это сразу понял).

Он смотрит на меня и говорит, что видит:
Тебе к лицу хвост этот длинный, лисий,
но — говорит — зачем сюда летаешь?
Смотрел бы лучше разноцветный видик,
кусал бы лучше многовкусный Сникерс,
играл бы в шашки, шахматы. И, знаешь,
такая мука здесь. Вернись к Анисье.

А мне — он говорит — в апреле этом синем
невмочь без львов и без холмов набухлых,
но и без крыл невмочь, сверкающих как бритвы;
когда–то был я центром этой битвы,
и вдруг меня оставили как куклу.
Теперь я здесь. Я не вернусь к Аксинье.

А ты живи, — сказал и к льву уходит, слабый;
а я лисицею бегу по черной пашне,
и синяя во мне стрекочет жилка,
я тоже не вернусь, во мне синеет жало,
я вижу: лев его терзает пылко,
лев с ним заводит бешеные шашни,
залить змею поможет только пытка.
Я это все уже увидел раньше.



цикл "репейник"
круг с птицей

новый трек, live

Платье твое (6,2 МБ)

чтение Дмитрий Воденников - музыка Ярослав Шамсутдинов



* * *

Самая большая глупость, которую способен ляпнуть поэт, —
это сказать, что он может всё сам написать.
Нет, он может дать только сгустки, где бродит сиреневый свет,
а всё прочее сделают — голоса.

Не какие-то там безымянные, а обычные: Коли и Миши,
очень даже конкретные, с документами и с паспортами…
Они приходят с войны — и заполняют книжки
слабым мужским мяуканьем, визгливыми голосами.

… Мы лежали с тобой однажды — в долгих сумерках на кровати,
и я не мог отвести взгляда от долго гаснущего окна,
(на тебе было белое платье, обыкновенное летнее платье):
и ты сказала: этот чертов закат сводит тебя с ума.

Но дело в том, что каждый имеет право — на свою особую личную рану,
о чем нас предупредили честно — лет пятьдесят назад:
— Я, выживший русский солдат, не лягу с немцем Иваном.
— Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу с Иваном. —
Война поросла быльем: все умерли и лежат.

Жизнь проходит. Война проходит. Любовь проходит.
В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером бродит гроза.
Но все, что осталось от нас (в том числе и от нас с тобою)
огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

Ты хотела до нас докричать свою красную кровную рану,
я пытался тебе рассказать о своей деревянной вине,
но никто не скажет нужного слова (как с тем дураком иваном,
а ведь он совсем надорвался на той войне).

… Так вот — я хочу сказать, когда мы смешаемся в прахе
(тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе за всё:
за медленно меркнущий свет, за белое твое платье,
за летнее твое платье, за бессмертное платье твое.


книга рун
круг с птицей

прочел совершенно прекрасное в ленте

"...Лёве задали учить стих про войну.
А не то чтобы были какие-то специально детские стихи про войну. По крайней мере, я не нашла таких.
Поэтому я взяла сборник Расула Гамзатова, нашла "Журавлей".
- Вот, - говорю, - выучи это.
Лёва прочитал.
- Это, - говорит, - не о нашей войне.
- Почему не о нашей?
- Потому что тут джигиты, а у нас джигитов нет.
У Гамзатова и в самом деле джигиты. На солдат их кто-то уже потом, для песни, поменял.
Для сравнения стали слушать Бернеса, я продиктовала Лёве бернесовский вариант. Но потом на пластинке была "Тёмная ночь", и Лёва сказал:
- О, я лучше выучу это.
- Вовсе не лучше, - говорю. - Это слишком взрослая песня. Её поет солдат.
- Вовсе нет, - отвечает. - Её поет ребёнок.
- Почему - ребёнок? Вот он поёт: "Ты меня ждёшь, и у детской кроватки не спишь". Кто, по-твоему, его ждёт?
- Смерть, - отвечает Лёва.
Я опешила.
- Как это - смерть? - спрашиваю.
- Ребёнок, - говорит, - лежит в кроватке. Ночь, пули свистят за окном. А у кроватки стоит смерть.
- А слезу она почему утирает?
- Ну, ей же жалко его. Жалко, что он должен умереть.
- Лёва, - твердо сказала я. - Это вовсе не смерть, а мама ребёнка и жена солдата. Она ждет, пока он вернется домой с войны. И плачет, потому что волнуется за него.
Лёва скривил унылую рожу.
- Учи "Журавлей" давай! - твердо сказала я.
На всякий случай спрашиваю, не без робости:
- А "Журавли", по-твоему, о чём?
- Ну, все умерли, - отвечает расплывчато.
- И что?
- И их души, поднимаясь на небо, залезли в журавлей. Смотрят теперь на нас сверху, и нам страшно.
- Ну... эээ... ладно, - говорю. - Иди, в общем. Учи." (с)


*по-моему, смешно и гениально. гениально и смешно
круг с птицей

традиционный символ общества потребления

веселая статья Евгении Пищиковой в "Русской жизни" - про шубу в квази-культурологическом аспекте:

...Морозная пыль на бессмертном бобровом воротнике. На воротнике барском, фланерском.
«Власть и мороз. Тысячелетний возраст государства. Зябнет и злится писатель-разночинец в не по чину барственной шубе. …И нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература — зверь. Скорняк — ночь и зима… Я пью за военные астры, за все, чем корили меня, за барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня». Запихай меня лучше, как шапку, в рукав. Но это потом — в рукав.


(...)

Не менее благополучная тележурналистка (я старалась собрать как можно больше свидетельств) пришла к выводу, что шуба — это род паранджи. Скафандр. Кокон.
— Если на мне шуба, — говорила она, — я могу выйти из дома ненакрашенной. С шестнадцати лет такого себе не позволяла. Но тут, чувствую — шуба все спишет! Никто меня в такой шубе не осудит.

— Лена, — спрашивала я ее, — а вот существует такое тривиальное размышление, что если женщина хочет шубу, значит, ей недостает тепла. Это высказывание такое — «Мне холодно. Меня ничего не греет».

— Шуба — не батарея, — строго сказала Лена, — она не греет, она сберегает то, что есть.

Ну что ж — женщины большой, равнодушной холодной страны мечтают о шубах не потому, что им холодно, а потому, что им страшно. Они боятся растерять то, что у них уже есть. Они натягивают греческую норковую шубейку и идут на работу. Маловата кольчужка, но все ж какая-никакая защита. Следом от подъезда отъезжает муж на боевом «Ниссане» — внешние границы его социального тела защищены. И только ребенок бежит в школу в курточке на рыбьем меху, оскалившись от холода и ветра. Ему страшно. У него все впереди — строить и строить ему еще свою маленькую крепость

круг с птицей

(no subject)

Я сегодня голосовал первый раз в своей жизни.
Не считая того случая, когда был в сумасшедшем доме (да-да, я понимаю, что многие обрадовались, но: вынужден вас огорчить, это было связано с вопросом армии, а не весеннего обострения, что, кстати, странно). В тот первый раз нам, допризывникам из палаты (тем кому как раз исполнилось 18 лет), дали на избирательном выездном участке по одной красной гвоздике. Что это были за выборы и куда, я не помню. А вот - гвоздичку на дурдомовской робе - помню отлично. Все стеснялись: их повыбрасывали, а я - нет. Наверное, это выглядело чересчур экстравагантно, так что в итоге - белый билет получил только я.


А сегодня я голосовал за СПС.
круг с птицей

(no subject)

я вообще думаю, что надо запрещать себе повторять слова, которые изначально были живы (и по смыслу живы), но от постоянного пикитирования - они становятся не словами, а оружием. Всего лишь.
Так маска прилипает к лицу.
И мы начинаем выполнять функции.
(То же мне - самурай.)

Мне с утра от всей этой ерунды, которая длится уже давно, а с этими паблисити и обсасыванием выборов - полмесяца, мутит так, как будто я съел несвежей рыбы.
Я всё равно буду всех строить.
И плевать мне, если честно, кому это не нравится.
(Дело тут даже не в моем наплевательстве, хотя и оно есть. Дело тут просто - в некой позиции, в которой тебе единственно удобно и правильно).

Но мне важно сейчас всё это написать, чтобы потом было самому труднее - ехать на привычных салазках. По лыжне.
По своей колее (хотя она, разумеется только моя, кто еще посмеет на нее встать).
Именно - мне. Я вообще тут только о себе.
Я непременно потом еще не раз сорвусь.
Но сказав сейчас - срываться потом уже будет труднее.

Вопрос гигиены.