Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда ты один на один со взрослым, и он наклоняется над тобой со злым лицом и больно берет тебя за плечи, ты чувствуешь себя беспомощным.

Андрюша заплакал и с заливаемым слезами и тоже искаженным, но уже от детского горя и унижения лицом стал эти свои жалкие, еще полчаса назад приносящие ему столько радости, игрушки собирать.

И тут что-то во мне оборвалось.

«Этого быть не должно. Так быть не может». Вот ведь тоже странность: ты всегда понимаешь, когда переходишь черту. Толстой жив в нас, Ганди жив в нас, мать Тереза жива в нас (хотя и жив всегда готовый перейти к насилию взбесившийся якобинец и где-то спит в чуланчике Смердяков), они и не дадут нам эту перейденную черту пропустить.


Я подошел к брату, сел на корточки, вынул у него из руки игрушку, положил ее на пол, прижал его к себе, плачущего, и сказал: «Прости меня. Это больше никогда не повторится».

И это действительно больше никогда не повторилось.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13224326.shtml
круг с птицей

колонка в «Учительской газете»

«Спасибо, ребята, что ходите ко мне. Я рад, когда вы хорошо учитесь. Только, пожалуйста, не шалите. А то есть такие, что не слушают, а только сами шалят. А то, что я вам говорю, нужно для вас будет. Вы вспомните, когда уж меня не будет, что старик говорил вам добро».

С Первым сентября вас, товарищи!

http://ug.ru/lev-tolstoj-i-shkola/?fbclid=IwAR0TRhv3fwE8xd4WcHW1_s1bTC4RNnTriwqsjqwIHvPpUW5wRdI9qkm0h8k
круг с птицей

(no subject)

ВСЁ МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ

«С пулей в сердце я живу на свете». Есть такое стихотворение у Маргариты Алигер. При всем том, что Алигер обычная советская поэтесса, сама же говорила в конце жизни, что была заложницей своего времени и была вынуждена работать на “партийных подпевках», я это стихотворение помню. И даже не из-за первой строфы:

С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.

(Тут есть воздух и свет.) И даже не из-за второй:

Только петь и плакать я не буду.
В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Все, что знаю, в сердце пронесу.

(Тут хорошо это почти детское и одновременно дидактическое «только петь и плакать я не буду». Сталкиваясь с совсем жалким и от этого вдруг ставшим прекрасным, с вытянутыми в дудочку губами, старательным «в городе живем мы, не в лесу» (скажите, пожалуйста, а мы и не знали), две строчки порождают неожиданный эффект: они трогают.)
Нет, не из-за этого всего, а из-за последнего, зарифмованного с днем победы, который «землю осенил своим крылом»:

Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

Я их часто повторяю, эти строчки, когда мне плохо. А Маргарите Иосифовне было отчего их, эти строчки, не повторять, а написать. Своих и чужих бед было много. Когда в тридцатых годах (мы все помним, что было в тридцатых годах 20 века: пройди по Покровке – почти на каждом доме по пять-шесть табличек «репрессирован в 1937, расстрелян в 1938, реабилитирован в 1959) она первый раз вышла замуж, после тяжелой болезни умер ее годовалый сын.

А потом, в начале войны ее муж композитор Константин Макаров-Ракитин отправляется добровольцем на фронт и погибает там в первом же бою. Мужа нет, стоит только его пианино, не откроет его никто, не пробежит пальцами по клавишам. Ребенка нет – надеюсь, от вещей они его избавились, иначе не перенести разлуку, слишком больно.
Тогда она еще не знала, что это ее судьба – пережить всех своих мужей и детей. Умерла ее старшая дочь, свела счеты с жизнью в состоянии депрессии младшая. Алигер была уже совсем старухой, когда ей передали последнюю эту страшную новость. А через год закончилась и ее собственная жизнь. Она уже плохо видела – из-за плохого зрения всё и произошло: Алигер упала в канаву возле дачи и так и не смогла из нее выбраться.

«На самом деле, смерть её была физически лёгкой, - рассказывала потом ее внучка Анастасия Коваленкова. – Мы жили в Переделкино (…) Она вечером пошла к соседям и упала в канаву, чуть-чуть не дойдя до их дома – там я увидела её лежащую. Шея оказалась сломана: смерть была моментальной. Дальше мы всю ночь не могли отправить тело в морг. К нам приезжали то скорая помощь, которая не забирала его без милиции, то пьяный милиционер, который в принципе отказывался что-либо делать. Вся эта система в перестройку не работала».

Но перед тем, как я закончу текст своим стихотворением (по законам наших с Верой Павловой колонок здесь всегда должны быть наши стихи), я хочу привести одно воспоминание об этой женщине, прожившей трудную, запутанную жизнь (даже каялась в газетах в невеликих на самом деле грехах – когда линия партии сменилась), но все-таки написавшей свои строчки про пулю в сердце, которые я до сих пор помню.

«Как-то сидели на кухне: бабушка, Ахматова, моя тётя Маша и мама. Времени где-то два часа ночи – и тут раздаётся звонок. Замирают все, потому что в советское время ночной звонок – не к добру. Бабушка берёт трубку, что-то такое слушает и вдруг говорит громко и радостно: «Можно, конечно, можно!» – и кладёт трубку. У неё спрашивают: «Что можно?» Оказывается, звонила читательница и задала вопрос: «Меня оставил муж, как вы думаете, можно ли это пережить?» И все на кухне счастливо завопили: «Ещё как можно!» У них от сердца отлегло!»
Пусть так и будет. Пусть все закончится вот этим «еще как можно». Пусть все закончится нежностью и прощением, пусть всё закончится освобождением, выдохом счастья, а не стыдом, пулей в сердце и ударом. В какой бы канаве мы ни умирали – пусть всё закончится хорошо.

А я он вот — твой кожаный подарок,
возьми меня — за горло, за крыло...
Стихотворение —
кончается ударом.
Нет, этой нежностью — кончается оно.
_____
Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2019
#фейсбук_напомнил
круг с птицей

Колонка в блоге Storytel

…Последний раз эта дача мне приснилась в 25 лет. Я шел по тропинке от калитки к дому, мимо так часто мне снившихся цветников, вот еще пять метров осталось, вот еще четыре, вот я вижу уже крыльцо, три метра, два. Я вдруг остановился и дальше не пошел.

Не надо мне больше сниться. Ты теперь чужая. Мне уже 25, и что мне за дело до потерянного детского рая. Сколько еще придется потерять. Я развернулся во сне и пошел обратно к калитке. Туман сна потек, край сна завернулся, ткань поползла, яд утра проник в ухо, я оказался в новом каком-то пространстве, без сюжета, без смысла — собственно, в самой подкладке сна. И после чего проснулся.

https://blog-russia.storytel.com/istoriya-dnya/staraya-perechnitsa-i-solonka-sudby-/?fbclid=IwAR06AA4HF-N4gVWDeGiAqNDo0WO8ZYNdQQNIOuZBlnrtw-MxEuxhdRv5ark
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13125667.shtml


У меня под окном на дубе какая-то птица свила гнездо и теперь высиживает птенцов. Дуб старый, с тяжелой листвой, но птица все равно видит, как я выхожу на балкон и фотографирую ее дом. Птица нервничает. Я стараюсь ей не досаждать.

Сегодня 27 июня. В месяцеслове записано, что наступает Елисей Гречкосей: в этот день раньше принято было освящать новую одежду, чтоб она не принесла своему хозяину бед и несчастий. Особенно если она досталась в дар или наследство. Все обновки, купленные после Нового года и надетые не более трех раз, знающие люди рекомендовали освятить. То же самое можно было сделать и с одеждой, в которой человек чувствует себя неуютно — натирает ли воротник пиджака или слишком чешется спина в шерстяном платье.

... Пока писал этот абзац, птица улетела. Птица тоже хочет есть. Никакого самца рядом, все сама-сама.

Набирая этот текст, я иногда откидываюсь немного в кресле и могу увидеть, как она умащивается на кладке, усаживается поплотней, нервно проверяет, как там яйца — и вот сейчас временно упорхнула.

Какая же долгая забота — родительская любовь. Рожать детей, воспитывать их, потом их отпускать, бояться, что кто-то из них умрет.

Бунин вспоминал, как подкосила Толстого смерть его последнего ребенка, шестилетнего Ванечки. Огромная травма: Толстой сразу превратился в старика. Софью Андреевну и Льва Николаевича эта смерть в первое время очень сблизила. «Никогда я Соню так не любил». Но и эта близость была иллюзией.

Ванечка был единственным ребенком, который все время пытался помирить мать и отца. «Разве не легче умереть, чем видеть, когда люди сердятся?» — спросил он однажды.

Незадолго до смерти Ванечка вдруг стал раздаривать свои игрушки, вещи и рисунки. Как будто ему теперь неуютно с ними, как будто они ему «натирают». Или, может, просто хотел сделать приятное? (Страшно представить, что чувствовали родители, когда это видели — притом что Ванечка говорил, вспоминая своего покойного брата Алешу: «Лучше и мне, мама, умереть до семи лет. Теперь скоро мое рождение, я тоже был бы ангел»). (....)
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12860330.shtml

Недавно журналист Катерина Гордеева рассказала историю пятилетней девочки, которая никогда не покидала частной клиники на территории перинатального центра, где была оставлена своей матерью и другими родственниками. Родители решили: девочка больна, причем больна неизлечимо.

…Если вы любите серванты и книжные шкафы из темных пород дерева (и еще книги, книги в темных бордовых переплетах с тусклыми золотыми корешками), если питаете слабость к глубоким креслам, как доктор Зло, к оранжевым абажурам, тесным комнатам, заставленным мягкой мебелью, или если в детстве вы любили прятаться под столом, завесив его одеялом и навалив туда подушек («это пещера, мама, мы в пещере!») — знайте: это в вас говорит ваш давнишний предок, маленький позвоночный зверек, еще не млекопитающее, но уже и не совсем рептилия. Амфибия. Какой-нибудь тиктаалик, родившийся и умерший в девоне. Который выбрался из воды и устроился на ночлег в пне исполинской сигиллярии.

ИКЕА, конечно, борется с этой нашей рептильной подкоркой из последних сил: все белое, светлое, все гладкий праздник — но под уютом мы все равно будем признавать только плед и вместительный шкаф. Вечное дупло. Мы еще не родились, нам надо отдохнуть в этой темной норке.

И поэтому девушка, пишущая, что она любит встречать зимний вечер в уютном кресле, завернувшись в плед и с чашечкой ароматного какао, — это не совсем девушка, а древняя полуящерица. Хотя — кто ж теперь пишет такие глупости про уютный плед и какао? Все давно осмеяно, и наше полурептильное-полузвериное естество уползло под общий смех на периферию интернет-жизни, в какие-нибудь девонские девичьи богом забытые дневнички на Одноклассниках или в Миртесен.

Но маленький забытый ребенок все стоит и стоит, и машет нам из гигантских папоротников. «Вспомните меня, заберите из дикого детского сада!» Хотя какое там «стоит»? Свернулся калачиком где-нибудь в дупле и спит.
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12726895.shtml

Мне вспомнилась одна молодая женщина, которая усердно помогала раздеваться маленьким детям и старухам, быстро переходя от одного человека к другому. При сортировке у нее было двое маленьких детей, она запомнилась мне тогда своей оживленной возней и внешностью. Она совсем не была похожа на еврейку».

Эта молодая женщина вошла в камеру последней. В дверях она остановилась и сказала Хёссу: «Я с самого начала знала, что в Освенцим нас везут, чтобы задушить газом, я отошла от пригодных к работе и взяла с собой двух детей. Я хотела всё это увидеть и пережить. Надеюсь, это произойдет быстро. Будьте здоровы!»

В своих записках комендант Освенцима не чужд литературной риторики и любит природу: «Весной 1942 года сотни цветущих, ничего не подозревающих людей прошли под цветущими деревьями крестьянской усадьбы, чтобы умереть в газовой камере».

Это просто начало стихотворения. Как известно, в юности Гитлер писал акварели, а вот Рудольф Хёсс – стихи в прозе.
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ВСЁ МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ

«С пулей в сердце я живу на свете». Есть такое стихотворение у Маргариты Алигер. При всем том, что Алигер обычная советская поэтесса, сама же говорила в конце жизни, что была заложницей своего времени и была вынуждена работать на “партийных подпевках», я это стихотворение помню. И даже не из-за первой строфы:

С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.

(Тут есть воздух и свет.) И даже не из-за второй:

Только петь и плакать я не буду.
В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Все, что знаю, в сердце пронесу.

(Тут хорошо это почти детское и одновременно дидактическое «только петь и плакать я не буду». Сталкиваясь с совсем жалким и от этого вдруг ставшим прекрасным, с вытянутыми в дудочку губами, старательным «в городе живем мы, не в лесу» (скажите, пожалуйста, а мы и не знали), две строчки порождают неожиданный эффект: они трогают.)

Нет, не из-за этого всего, а из-за последнего, зарифмованного с днем победы, который «землю осенил своим крылом»:

Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

Я их часто повторяю, эти строчки, когда мне плохо. А Маргарите Иосифовне было отчего их, эти строчки, не повторять, а написать. Своих и чужих бед было предостаточно. Когда в тридцатых годах (мы все помним, что было в тридцатых годах 20 века: пройди по Покровке – почти на каждом доме по пять-шесть табличек «репрессирован в 1937, расстрелян в 1938, реабилитирован в 1959) она первый раз вышла замуж, после тяжелой болезни умер ее годовалый сын.

А потом, в начале войны ее муж композитор Константин Макаров-Ракитин отправляется добровольцем на фронт и погибает там в первом же бою. Мужа нет, стоит только его пианино, не откроет его никто, не пробежит пальцами по клавишам. Ребенка нет – надеюсь, от вещей они его избавились, иначе не перенести разлуку, слишком больно.
Тогда она еще не знала, что это ее судьба – пережить всех своих мужей и детей. Умерла ее старшая дочь, свела счеты с жизнью в состоянии депрессии младшая. Алигер была уже совсем старухой, когда ей передали последнюю эту страшную новость. А через год закончилась и ее собственная жизнь. Она уже плохо видела – из-за плохого зрения всё и произошло: Алигер упала в канаву возле дачи и так и не смогла из нее выбраться.

«На самом деле, смерть её была физически лёгкой, - рассказывала потом ее внучка Анастасия Коваленкова. – Мы жили в Переделкино (…) Она вечером пошла к соседям и упала в канаву, чуть-чуть не дойдя до их дома – там я увидела её лежащую. Шея оказалась сломана: смерть была моментальной. Дальше мы всю ночь не могли отправить тело в морг. К нам приезжали то скорая помощь, которая не забирала его без милиции, то пьяный милиционер, который в принципе отказывался что-либо делать. Вся эта система в перестройку не работала».

Но перед тем, как я закончу текст своим стихотворением (по законам наших с Верой Павловой колонок здесь всегда должны быть наши стихи), я хочу привести одно воспоминание об этой женщине, прожившей трудную, запутанную жизнь (даже каялась в газетах в невеликих на самом деле грехах – когда линия партии сменилась), но все-таки написавшей свои строчки про пулю в сердце, которые я до сих пор помню.

«Как-то сидели на кухне: бабушка, Ахматова, моя тётя Маша и мама. Времени где-то два часа ночи – и тут раздаётся звонок. Замирают все, потому что в советское время ночной звонок – не к добру. Бабушка берёт трубку, что-то такое слушает и вдруг говорит громко и радостно: «Можно, конечно, можно!» – и кладёт трубку. У неё спрашивают: «Что можно?» Оказывается, звонила читательница и задала вопрос: «Меня оставил муж, как вы думаете, можно ли это пережить?» И все на кухне счастливо завопили: «Ещё как можно!» У них от сердца отлегло!»

Пусть так и будет. Пусть все закончится вот этим «еще как можно». Пусть все закончится нежностью и прощением, пусть всё закончится освобождением, выдохом счастья, а не стыдом, пулей в сердце и ударом. В какой бы канаве мы ни умирали – пусть всё закончится хорошо.

А я он вот — твой кожаный подарок,
возьми меня — за горло, за крыло...
Стихотворение —
кончается ударом.
Нет, этой нежностью — кончается оно.

_____

Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2019
круг с птицей

(no subject)

ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ

Однажды я читал в женской колонии. Был такой проект «12»: двенадцать поэтов там читали свои стихи. В разном составе, на разных площадках, в разных городах. И одним таким городом, где мы это наше выступление показывали, была Пермь.

Я уже не помню, в каком составе мы выступали на этот раз, но, кроме чтения на большой площадке, телевидения, интервью газетам и радио, было организаторами задумано и наше чтение в легендарное женское СИЗО. Там еще в свое время Пусси Райот отбывали наказание. И вот привезли нас туда поздним утром, проверили документы, сказали: «через эти двери проходим по одному».

Этот момент был знаковым: тебя впускают в одну дверь, в решетчатый короткий отсек, потом открывают вторую («взззым», говорит автоматическая дверь), ты идешь дальше по коридору, но на эти несколько секунд ты остаешься запертым между двумя дверями, как в клетке. И что-то в тебе обрывается.

Ты знаешь, конечно, что это мгновенное дело, просто так надо, «так положено». Ты знаешь, что сейчас ты пойдешь дальше, потом будет поэтическое мероприятие, а после ты поедешь в гостиницу (чуть не написал «домой»). Но эти четыре секунды обрушивают в тебя всё. Ты как будто сам уже себе не принадлежишь. Ты – заключенный. Что ты там писал раньше про сумасшедший дом и тюрьму?

"Не дай взамен — жить в сумасшедшем доме,
не напиши тюрьмы мне на ладони.
Я очень славы и любви хочу.
Так пусть не будет славы и любви,
а только одуванчики в крови".

Кончились твои одуванчики.

И вот дверь лязгает, и ты выходишь в другой коридор. И обратной дороги нет. Первое, что ты замечаешь уже в СИЗО: тут пахнет щами, как в детском саду. Характерный такой запах. Нигде так больше не пахло, нигде таких щей не варили. Оказывается, тюрьма – это и есть детский сад. Только для взрослых. Детский сад, детский ад, детское «я себе не принадлежу».

Ну а потом было чтение. В большой зал привели человек тридцать женщин в робах и одинаковых косынках: мы читали, и мне было очень стыдно.

Кто-то из выступающих говорил: «А сейчас я вам прочту из своего цикла (допустим, «К Психее»). Он состоит из трех частей, но прочту я только две». А я думал: «Какая Психея? Какой цикл? Какие две части? Какая третья? Зачем он всё это говорит?»

Я понимал (я знал), что их, этих женщин, пригнали сюда по разнарядке, или просто спросили: «кто хочет на поэтический вечер?», а развлечений тут мало, и пусть они ничего не понимали в этих постпостмодернистических стихах, но хоть что-то было новое и неожиданное в скучной и томительной череде их несвободы. Хоть какое-то разнообразие.

Мы читали, и иногда женщины плакали. Мы понимали, что мы тут ни причем, что не наши стишки стали тому причиной: просто они услышали что-то про дом (даже если в стихах про него ничего и не было), про «люблю», про свою прежнюю жизнь, про своих детей, которых долго не увидят, про мужей и бывших любовников. Или просто им вдруг захотелось поплакать.

— Повторяй за мной: ты моя слабость.
— Ты моя слабость.
— Ты моя сладость.
— Ты моя сладость.
— Ты моя нежность.
— Ты моя нежность.
Она говорит, а я лежу как дурак и верю:
— Я сладость, я слабость, я нежность…

А потом чтение закончилось, и всё повторилось: коридор, межкоридорная клетка, несколько секунд запертости, лязг автоматического замка, зелень за воротами, голубое небо над головой, долгожданная свобода. Кажется, перед этим нас угостили теми самыми сладкими тюремными щами. Они были такими же, как в детском саду.
Не повторяй за мной.

_______
(Журнал STORY, июль 2019)
круг с птицей

Колонка в Газете ру.

— Страшно детей хоронить! Страшно!

Господи, когда только успела?

Как приговаривала про себя Анна Каренина, читая вывески и скользя взглядом по лицам прохожих, когда ехала на последний свой вокзал: «Все ложь, все притворство. Je me fais coiffer par Тютькин. Как гадко. Все лгут. И Кити, и Вронский — все. Зачем?»

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12485899.shtml