Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

круг с птицей

(no subject)

«ЕСЛИ МОЖНО ОСТАНОВИТЬ СОЛНЦЕ, ТО ЭТО НАДО СДЕЛАТЬ СЕЙЧАС»

Стоял однажды в кафе быстрой готовой еды, когда идешь с подносом и берешь себе суп, второе (я по советской плебейской детской привычке называю это «вторым», продвинутые молодые люди морщатся: оказывается, это «горячее»), подошел уже к кассе, передо мной – мужик. А надо сказать, что раньше в этом сетевом кафе конфету давали – как комплимент. (Больше уже не дают.) «Коровку». Она коричневая, если ее развернуть и надкусить, тягучая.
Вдруг мужик, которого уже рассчитали, возвращается с подносом и говорит с басовитой обидой: – А конфету?!
Кассирша испуганно: – Я думала, вы не едите!
Мужик с неподдельной горечью: – А я ЕМ!

Так разрывается пространство. Во взрослом дядьке – большими буквами вдруг проталкивается малыш. Малыш тоже не очень приятный, и дядька так себе, и я, наблюдающий, тоже не золотой, но пространству нет до нас никакого дела, ему просто надо на несколько секунд разорваться.

Недавно был в Кемерово, смотрел спектакль по своим стихам. Потом в ресторане с организаторами обсуждали, как надо сделать, снять, отмонтировать (сложные кадры, с разных ракурсов, с тем же сценическим экраном, где художница параллельно рисовала на песке: чтоб иногда это был экран у актеров за спиной, а иногда, как кино, на всё пространство кадра), а потом к сложно смонтированному фильму просто приклеить мое живое выступление: больше никаких изысков, чуть ли не одним планом.

– Надо, чтоб пространство разорвалось. Чтоб художественное перешло в документальное.

Я не помню, у какого режиссера (говорил я тогда за столом), но очень известного, просто сейчас имя вылетело, когда я вспомню, вы сразу скажете «а, ну да», был фильм про Януша Корчака, как он еврейских детей опекал, а их увезли потом в Треблинку. Весь фильм снят как спектакль (потом выяснится, что нет: это не так), в павильонах, причем как черно-белый спектакль, а самый конец – когда их, детей, вместе с Корчаком, уже везут на поезде в концлагерь, чтобы там убить, – снят уже как фильм, на природе. Но по-прежнему на черно-белой пленке. И вот сознательным усилием режиссёрской воли, постановщик с потерявшейся на время фамилией отменяет страшный реальный конец. Вагон, лязгнув, вдруг отцепляется, состав смерти идет дальше, а последний вагон тормозит и останавливается. Двери товарняка разъезжаются, и дети, подростки и сам Корчак выпрыгивают из него – и бегут-бегут по изумрудному огромному полю, потому что именно в этот момент в фильм приходит почти нереальный цвет.

Удивительная аберрация памяти. Я потом вспомнил утром фамилию режиссёра. Это Анджей Вайда («а, ну да»). Фильм так и называется «Корчак». Я нашел этот фильм перед тем, как писать текст. Да, вагон отцепляется, да, двери в вагоне разъезжаются, да, дети выпрыгивают из свободу, помогая младшим выбраться, да, они бегут вместе с Корчаком в поля, под флагом со звездой Давида. Но никакого цвета там нет. Фильм так и остается черно-белым, даже еще более туманным. То есть это я дорисовал, допридумал вдруг появившийся почти мультипликационный изумрудный цвет, этот разрыв в оптике, этот цветной шов.

И мне жаль, что сам Вайда этого не сделал.

Существует свидетельство очевидца об отправлении Корчака и его детского дома из гетто в Треблинку: «Я был на Умшлагплаце, когда появился Корчак с Домом сирот. Люди замерли, точно перед ними предстал ангел смерти... Так, строем, по четыре человека в ряд, со знаменем, с руководством впереди, сюда еще никто не приходил. «Что это?!» – крикнул комендант. «Корчак с детьми», сказали ему, и тот задумался, стал вспоминать, но вспомнил лишь тогда, когда дети были уже в вагонах. Комендант спросил Доктора, не он ли написал «Банкротство маленького Джека». «Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?» «Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, Доктор...». «А дети?» – «Невозможно, дети поедут». «Вы ошибаетесь, – крикнул Доктор, – вы ошибаетесь, дети прежде всего!» – и захлопнул за собой дверь вагона».

Как же на самом деле хотелось, чтобы либо в этот момент, либо потом страшное пространство разорвалось, чтобы образовалась изумрудная щель, через которую детям бы дали выбраться из взрослой смерти – и побежать.

– А мы-то думали: вы не хотите.
– Нет, мы хотим.
_____
(Дмитрий Воденников, колонка для «Литературной газеты», сентябрь 2021)

https://lgz.ru/article/39-6802-29-09-2021/tak-razryvaetsya-prostranstvo/
круг с птицей

колонка в Учительской газете

ДЕТСКОЕ МЫЛО ДИКТАНТА
Каждый раз, когда я теперь захожу в ванную комнату и смотрю на край раковины у стены, меня охватывает сожаление. Когда в октябре я болел коронавирусом и еще не знал об этом, я вызвал врача по рабочей страховке. «Вы будете мыть руки?» - спросил его я. «Да», - ответил он и прошел с чистым полотенцем, которое я ему дал, в ванную. Потом вышел и странно на меня посмотрел.
Когда мы уже расстались, я тоже зашел в ванную и похолодел: у меня на раковине, ближе к задней стенке лежало мыло дизайнерской работы. Темно-красного цвета, с изящной вмонтированной в глянцевое тельце тканевой сеточкой. Я совсем забыл, что за пять дней моей болезни, когда я не убирал в ванной комнате, да и вообще в квартире, оно размякло, разбухло, растеклось, спустилось красными подтеками, намокло сеточкой, которая теперь напоминало панцирь, плавающий в гуще умершего и давно разложившегося маленького доисторического животного. Что обо мне подумал врач, я даже не хотел представлять.
Подвело меня душистое мыло авторской работы. Все там будем: сперва полупрозрачный благоухающий кусок дизайнерского мыла, потом грязный подтек, похожий на разбухшую слизь и ржавчину из фильма «Чужой».
Да здравствует мыло душистое,
И полотенце пушистое.
В этот раз в роли гадкого, неумытого, грязного поросенка из стихотворения Чуковского выступил я.
Но одно меня утешает: купился на все эти новшества (обычное туалетное или детское мыло так бы не потекло) не я один. Николай Корнейчук (а именно так звали на самом деле, как мы все помним, Корнея Ивановича Чуковского) тоже однажды попался на удочку технического прогресса, правда, настоящего – мальчишеского, а не этого парфюмерно-девичьего, как я.
Однажды маленький Николай Корнейчук изобрел если не телефон, то маленькую машинку для азбуки Морзе. И не для того, чтобы ему звонил слон, а для того, чтоб обмануть учителя.
Дело в том, что в своем классе будущий классик детской литературы считался чемпионом диктовки. Так уж случилось, что с семилетнего возраста он писал без единой ошибки самые дремучие фразы, а уж в запятых не ошибался никогда. И вот чтобы помочь своим нескольким однокашникам (кстати, о Мойдодыре: писал-то будущий Чуковский идеально, зато и измазывался чернилами всеми пятью пальцами, да и писать без клякс не умел), он придумал привязывать к ноге бечевку и передавать незаметно подельникам сигналы точного пунктуационного времени.
«Не забудьте, - говорил один из заговорщиков. – Раз дергается нога – это запятая. Два – восклицательный знак. Три – вопросительный. Четыре – двоеточие. Поняли?»
Они – поняли.
Только диктант читал новый учитель. И читал он его слишком быстро.
«Пришлось поработать моей правой ноге! Все время, пока длилась диктовка, я дергал, и дергал, и дергал ногою так, что у меня даже в глазах потемнело. Диктовка была такая (я запомнил ее от слова до слова): «В тот день (дерг!), когда доблестный Игорь (дерг!), ведущий войска из лесов и болот (дерг!), увидел (дерг!), что в поло (дерг!), где стояли враги (дерг!), поднялось зловещее облако пыли (дерг!), он сказал (дерг! дерг! дерг! дерг!): «Как сладко умереть за отчизну!» (дерг! дерг!)».
Телефонные парты дрожали, как в судороге. Зуев и Тимоша, и Муня, и Бугай,и Козельский, и братья Бабенчиковы получали телеграммы бечевы бесперебойно. Только вот беда – почерк у Корнейчука был детский, медленный, а у всей шайки – быстрый. Да и кляксы тормозили Коленьку.
Поэтому на том конце «провода» злоумышленники ставили знаки черт знает как. Иногда даже разрезая слово пополам.
Благоуханное мыло текста потекло, проклятая тряпочка, вмонтированная в его прозрачный глицериновый живот, вылезла. В общем, всем было поставлен «нуль». Маленького будущего Корнея Чуковского после уроков сильно помяли. А ты не жульничай.
…Описать что-то в тексте, значит, избавиться от этого, изжить. Написал про душистое мыло и бесславную гибель его – захожу в ванную комнату: нет больше призрака грязного прошлого. Всё сияет белизной. Ни одной кляксы. На блестящей фарфоровой белизне раковины все знаки препинания (детское мыло, стаканчик для зубной щетки, тюбик зубной пасты) расставлены правильно. Зуев, Тимоша, Бугай и Козельский были б довольны.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», июль 2021)

https://ug.ru/detskoe-mylo-diktanta/
круг с птицей

(no subject)

НИ СТРОЧКИ ОТ БЛАВАТСКОЙ

Моя знакомая недавно рассказала мне, как они в рамках какой-то литературно-гуманитарной акции читали стихи заключенным. Приехали в лагерь – их пропустили по одному через промежуточный зарешеченный коридор (я сам однажды читал в колонии – помню: незабываемое ощущение, когда одна дверь уже щелкнула, закрывшись, а другая еще, щелкнув, не открылась). «Мы читали в мужской колонии. Вы знаете, что было самое удивительное? У заключенных нет эмоций на лице. То есть они слушают внимательно, им, даже очень может быть, интересно, но эмоций на лице ноль. Запрет на эмоцию».

... Я хотел написать колонку про Елену Блаватскую, про ее детские годы, школу, гимназию (все-таки место издания обязывает – «Учительская газета»), искал сведения, но всё по нулям. Может, я плохо искал, допускаю: но попробуйте найти сами. Такое ощущение, что это было старательно вымарано, точнее – не рассказано. Разве может быть какая-то школа у девочки, которая с детства имела Высокого Покровителя. То ли дух, то ли сон, то ли тайный невидимый никому больше проводник. Аватар. Он приходил к ней, кстати, именно во снах. Она ждала его, узнавала, видела его глаза.
Думаю, она была невыносимым ребенком.

Но кто-то же ее все же учил? Если семья постоянно разъезжала, скорей всего о гимназии речи идти не могло. Но какой-нибудь приглашенный учитель?

Однако всё как в тумане. Зато детали жития – вот они, на ладони. (В тумане – на ладони, это какая-то призрачная рифма. Мы узнаем ее по глазам.)

Еще она слышала голоса. Голоса были странные. Наверное, сейчас бы такого ребенка признали немного странным, гиперактивным, дали бы какие-нибудь успокоительные. Но Елене Блаватской никаких успокоительных не давали. Зато знаки, знаки вспыхивали вокруг.

По легенде, во время крещения маленькой Блаватской ее младшая сестра (какое крещение девочки, когда у нее уже есть младшая сестра? крестили же во младенчестве) то ли случайно, то ли нарочно подожгла какой-то предмет церковной утвари (какой именно тоже трудно найти, туман, туман). В церкви вспыхнул пожар, началась паника: взрослые пришли к выводу, что это странное событие – доказательство того, что Лёля слегка бесноватая.
В подростковом возрасте – не легче. Елена Блаватская отказывается выходить в свет в чересчур модных платьях: слишком откровенны. Ну ладно, это еще можно отнести к подростковой угловатой застенчивости. Гадкий утенок не желает притворяться прекрасным лебедем. Но все эти объяснения работают до поры до времени: «когда однажды родственники всё же настояли на том, чтобы она надела платье и поехала с ними на бал, она сунула ногу в котелок с кипятком — и потом ещё полгода никуда не ходила». Жест и поведение трудного подростка. Если вы посмотрите на фото молодой, зрелой и старой Блаватской – там тоже не будет никаких эмоций. Перед нами лицо заключенной. В своем духе, в башне с быстрыми призрачными голосами.
Уже в солидном взрослом возрасте Елена Петровна напишет: «Я знаю, что обречена умереть здесь в одиночестве, подобно собаке, в окружении своих учеников, которые, конечно, хорошие люди, но не слишком глубокие, и рядом со мной не будет ни единой русской души. Но для меня всегда было утешением думать, что есть в России хотя бы один человек, который думает обо мне, даже если он смеётся надо мной и потешается над моей принадлежностью к Аватарам, над моими перевоплощениями; и который не повернулся ко мне спиной. А сейчас я не знаю, что и думать! Я откладываю в сторону ручку и заканчиваю это письмо. Я больше не напишу Вам ни строчки, пока не получу от Вас хотя бы маленькую записку».
И, видимо, так и не написала.
________

(дмитрий воденников, колонка в Учительской газете, июнь 2021)

https://ug.ru/ni-strochki-ot-blavatskoj/?fbclid=IwAR3IamIYopYNB-9FSPn-u7GlRNYN-vFe3GGxxqA-7_AlEvI4qtPzkYjOQ6Y
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

БУДИЛЬНИК СУДЬБЫ

Идет Федерико Гарсиа Лорка по окрестностям Гранады, слышит пение деревенской женщины, которая баюкает своего ребенка. Лорка давно заметил, как печальны песни его страны, но никогда он раньше не чувствовал это так ясно.

Лорка, рожденный 5 июня, погибший в августе, слишком много думал о печали. Мы тоже.

Он как та деревенская бойкая андалузка, чью колыбельную он подслушал: андалузка была хорошенькая, без всякой меланхолии – когда он подошел, наверное, разулыбалась. Но требование колыбельной свершает в ней свою работу: колыбельная должна быть грустной, в ней прорываются древние властные голоса, они шумят в крови молодой женщины, требуют выхода в пении.

Лорка как та деревенская бойкая андалузка – я же как моя древняя прабабушка, певшая мне: «Придет серенький волчок и укусит за бочок».
Вряд ли бабушка думала, что наносит мне серьезную психотравму.
Но теперь эта психотравма всегда со мной.

Прабабушка, убаюкав меня, шла радостно пререкаться с дочерью, а я плыл в синем, розовом или сером тумане, а оттуда ко мне подкрадывался волчок. И сделать ничего было нельзя. Как можно было не лечь на краю? Не такие уж у нас были широкие кровати – край везде.

Когда Лорка стал собирать колыбельные песни всех провинций Испании, он убедился, что Испания везде выбирает мелодии самой глубокой печали, самые унылые слова, «чтобы окрасить ими первый сон своих детей».

Французские и немецкие дети с колыбельными вытянули счастливый билет. Всё, что эти песни хотят, это просто усыпить ребенка. Чтоб он тут не прыгал, не мешался под ногами, дал наконец заняться взрослым своим делом: выпивкой, любовью, починкой башмаков.

Но не так с испанскими и русскими: они хотят, чтобы мы соскользнули в сон в страхе и в невидимых слезах, помнили перед сном, что мы теперь остались в абсолютном одиночестве. Сейчас нам песню допоют – и тоже уйдут. И тогда делай (спи) как хочешь.

Зыбаю-позыбаю,
Отец ушел за рыбою,
Мать ушла коров доить,
Сестра ушла пеленки мыть.

Этому безымянному ребенку, которому пели такую колыбельную, еще повезло: отец пошел на рыбалку, мать на дойку, сестра занялась постирушкой. Денисоньке повезло куда меньше.

Спи, Денисонька, покрипче,
С тобой некому водиться,
Баю-бай Денисоньку.
Нету бабушки родной,
Водиться некому с тобой,
Люли-люли-люли-лю.
Одна бабка далеко,
Друга зарыта глубоко,
Баю-баю-баю-бай.

Зачем ребенку напоминать, что одна из его бабушек умерла? Кстати, не факт, что реальная бабушка уже на том свете: вон звенит в сенях ведром, а вторая – живет в другом селе или в этом же – на краю. (Опять этот «край», никуда от него не убежать, не отодвинуться.) Но в колыбельной обязательно возникнет эта тема смерти, могилы, укуса – возможно, последнего. Помни, помни, что бабушка не вечна. А может, та реальная бабушка, что гремит сейчас в сенях ведром, и не живая вовсе? Ну всё, спи, малыш, спи. Спокойной ночи. И поют колыбельную всегда странным голосом.

...Недавно на одном моем поэтическом семинаре студента сказала удивившую меня вещь. Что герои всем известного мультфильма «Ежик в тумане» ведут свои призрачные разговоры так, как ведут их женщина и мужчина. В мультфильме ежик и медвежонок – друзья, а в сновидческой подкладке – это женский и мужской голос.

— Я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда. (Это может сказать и женщина, и мужчина.)
—Я сегодня проснулся и понял, что лучше тебя нет на свете. (Это, конечно, говорит мужчина.)
— Не смотри на меня так. Не могу, когда на меня так смотрят. (Это, конечно, говорит женщина.)

Прав-прав Лорка. Есть страны, которые даже в сон не хотят отпустить человека без тоски. А любовь – это тоже ведь всегда тоска. Любит, не любит, надолго ли со мной, нет ли у него (нее) кого-то на стороне, будет ли всегда возле меня? Время нас ест. Ест, ест и однажды доест до конца. Жил весь любовный день в смутной печали, теперь плыви в сон, в ту же печаль. Будешь ли ты рядом со мной всегда? Россия и Испания, они такие. Волчок там придет или коток (иногда пели о котике) – итог один.

Придет серенький коток,
Сынка схватит за бочок
И утащит во лесок,
Да зароет во песок,
Под ракитовый кусток,
За пень, за колоду,
Под белую березу;
Там и ангелы поют,
Ко себе сынка зовут.

Правда, мило?
Вот встык вам одно из самых известных стихотворений Лорки, его окончание, в этом цикле поэт много писал о том, как ангелы поют, как сыночка на рассвете, больше несуществующего, зовут, как пьяный патруль по твою душу уже скачет:

Где-то сова зарыдала -
Так безутешно и тонко!
За ручку в темное небо
луна уводит ребенка.

Вскрикнули в кузне цыгане,
эхо проплакало в чащах...
А ветры пели и пели
за упокой уходящих.

Вам эта рыдающая сова ничего не напомнила? Точно: тот же «Ежик в тумане». Там ведь тоже есть сова. Может, ежик и медвежонок давно уже умерли, как та наша бабушка в сенях, и этот туман не случаен?

Мы с испанцами близнецы-братья. И там, и тут и нас, и их всегда сторожат серенькие волчок и котик. И однажды они действительно придут.

Лорку, родившегося 5 июня, убьют в августе, опять же летом. Хотя будут ходить слухи, что и не убили его вовсе, а якобы тайно переправили раненого в Аргентину: только он уже не помнил ни имени своего, ни прошлого. Уплыл в сон наяву. Ну хоть от злых волчка и котика убежал. Будильник нам в помощь.

Но помощи от будильника никакой.

...Тут со мной тоже недавно приключилась неприятность: должен был идти на презентацию сборника, где опубликован мой текст, вместе с Татьяной Толстой, Михаилом Шишкиным, Людмилой Улицкой и Романом Сенчиным. Но лег на час (я теперь часто сплю днем), думал: посплю часок, встану потом и пойду к 19-ти. Проснулся в одиннадцать вечера. Татьяне Толстой, Роману Сенчину и Михаилу Шишкину, если они тоже не проспали, пришлось отдуваться за меня.

«Как же я теперь засну?» Написал извинения издателям, походил по квартире, опять лег – всплыл из темного сна рассветной ослепшей совой только в семь утра. Папа у Васи силен в математике, я не силен: но, кажется, я проспал 15 часов. Время нас ест. Перед тем, как съесть окончательно, долго маринует в черничном ежиковом тумане.

Федерико, Федерико, Гарсиа, счастье мое. Почему же не уберегли тебя твои сны? Почему не завел ты вовремя будильник судьбы, чтоб успеть ускользнуть, спрятаться? Почему никто не шепнул, что пора бежать?

Прочел тут в FB: «Из детского лагеря смс: «Младшая группа заснула. Никто не заплакал»».

Заснём как старшая группа. И никто не заплачет.

_______
(дмитрий воденников, колонка в Газету.ру о том, как время нас ест)https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13619126.shtml
круг с птицей

(no subject)

СБОРИЩЕ КРИВЫХ ЛЕБЕДЕЙ

Не помню где, не помню у кого, не помню, кто автор – но прочел, и осталось только облако смысла, тень бабочки, слепок собственного пересказа.

Как одна женщина, мать, по национальности – еврейка, рассказывала. Тогда на границе
между Россией и Польшей был крошечный городок, но никто точно не знал, какой стране он сейчас принадлежит. Но когда-то любое незнание кончается: был подписан официальный договор и в город однажды приехали топографы, чтобы провести границу. Пока они там суетились со своими приборами, устанавливали их, а для этого соседний холм – лучшая точка, к ним подошли некоторые из местных.

– Так мы живем где? А? В Польше или в России?
– По нашим расчетам, ваше селение находится на территории Польши, столько-то метров от границы.

Местные жители очень обрадовались.

Топографы удивились. «Вам-то какая разница?»

– Неужели вы не понимаете, что это значит? Это значит, что нам теперь не придется терпеть эти ужасные русские зимы!

Всё дело в оптике. Мы родные, мы родственники, но всегда готовы отречься друг от друга. Хотя спим, как бабочки, в одинаковых коконах, и неизвестно, из кого вылупится хлопок пыли, а из кого – прекрасная бабочка.

Кстати, два дня назад мое утро сделало стихотворение Giulia Rusconi в переводе Максима Амелина. Вот оно.

* * *
Когда родственники рассаживаются ужинать
вкруг стола, беспорядочность их – та малость,
что умиляет. Кто-то проливает вино
на чистейшую скатерть, кто-то
курит между пастой и индюшатиной.
Мой дом густонаселен:
есть руки, за всё хватающиеся, и рты,
говорливые и несдержанно хохочущие,
есть, что выпить, есть жизнь, чтоб о ней поболтать,
и огонь, чтобы его теплить.
Я же, если сажусь, сижу на краю
стула, самого неудобного,
держу свой бокал двумя пальцами,
курю, словно в горле заслонка.
Я гляжу на них, моих подопечных,
у себя на кухне, силясь их всех представить
семьей, а не сборищем кривых и дебелых.
Я чужая, мне не хочется есть и пить,
сирота, лишенная всех их вожделений.
А затем – лишь слова благодарности:
«Всё было так замечательно» и
«Спокойной ночи» – и это конец.

(Джулия Рускони)

Как же было хорошо, если бы в середине текста появилось не то, что было написано, а вот это, мое:

«Я гляжу на них, моих подопечных,
у себя на кухне, силясь их всех представить
семьей, а не сборищем кривых лебедей».

Мы спим в квартире – все эти лебеди: матушка, бабушка, папа, сестра, брат. Нет, нам кажется, что мы невиданной красоты бабочки, а они – только куколки. Недопроявленные, невылупившиеся. Но это неправда. Когда-то папа мне сказал, когда я любил в детстве пластинку «Бременские музыканты»: «Не бывает у глупых королей дочерей прекрасных принцесс. Если он был глупый, то и она дура. Если она была прекрасной, то и он прекрасный».
Я не понял тогда ничего. А сейчас – понимаю. Не бывает кривых лебедей, не бывает плохих куколок.
О, теперь нам не придется терпеть эти ужасные русские зимы!
***
— ну хорошо, давай все сначала.
выбирай.
— да пусть все будет так, как есть.
только можно я буду петь.
как Мерлин или Марлен.
нет, нет, не так —
хочу душу Монро,
а голос Дитрих.
— ну они же обе плохо кончили:
одна умерла несчастным одиноким ребенком,
другая — несчастной одинокой старухой.
— ну и пусть.
там, у казармы, в свете фонаря,
точно стояла Монро,
а теперь буду я:
каждое утро этой вечной войны
я стою у казармы,
а каждую ночь я пою в кабаке.
на мне дурацкое платье в блестках,
левая бретелька
все время спадает и спадает.
я пою для тебя,
мой мальчик,
мой солдат,
мой старик.
даже если тебя уже нет.
даже если тебя еще нет.
даже если тебя забыли в грязи.
или закопали в грязь.
я буду стоять на своих
покосившихся каблуках
и петь там, где нет фонарей,
тем, кто до смерти устал,
кто уже опоздал.
— все это пафос и гордыня,
по-моему.
но дело твое.
договорились.

считается, что скорость звука
меньше скорости света.
но ведь утро наступает
не со светом,
а со звуком лома, лопаты,
метлы по асфальту,
грохота облезлой
самодельной тележки.

8.30 утра. 22 ноября.
— Доброе утро, Ибрагим.
— Доброе утро, Мерлин.
(Юлия Закаблуковская)
И вот Мерлин выходит. Она идет и видит, как из детского сада папа ведет ребенка. Это мой папа, это он меня ведет.

Помню, когда я был нервным дитём и папа влек меня из детсада домой по Короленко, я смотрел на впереди идущего дядьку, у которого в авоське (вы даже, что это такое, не знаете, вы - дети полиэтиленовых пакетов) качались четвертушка черного и банка кильки в томате. Притягиваемые к земле.

И я тогда думал: вот же загадочная жизнь!
("Иди-иди, тупое существо», – думал, наверное, папа, дёрнув меня за руку).

Вот же загадочная жизнь взрослых! Сейчас придет домой, ОДИН! – поест кильки, заест хлебом, посмотрит по телевизору балет, помнется немного – и раз – да и позвонит Марии Владимировне из бухгалтерии по телефону (стационарному, разумеется). Позвонит, послушает ее хорошо поставленные "але, але! говорите громче, вы не сюда попали" – и повесит трубку.

- Как прекрасна взрослая жизнь! - продолжал думать я, ускоряя шаг после папиного пинка.

И вот теперь – прошли миллионы лет, умер Советский союз, отцвела сельскохозяйственная балетная телепрограмма, Европа отделилась от Африки еще на полметра, соблюдая скорость, с которой у нас растут ногти, – и наконец я спустился в мае двухтысячно-очередного-двадцатого года на улицу, вниз, в кипучую красоту, зашел в магазин, купил себе полкирпича черного "Дарницкого", какие-то консервированные шарики, поел их, а всё не то! Всё не то! Всё не то!

Взрослая жизнь, уходи. Ты обманула.
Мазнула томатным соусом по губам и ушла. Рассыпалась сухими крошками "Столового", отпипикала телевизором после двенадцати. Отзвучала короткими гудками в телефоне, положила трубку. И больше не возьмешь. И только тот мужик с килькой в томате, давно уже ставший сиренью или другим каким нарядным прахом, остался в моей солнечной памяти. А я ведь даже имени его не узнал. Как он жил? О чем мечтал? Любил ли он кильку? И что же ему в конце концов ответила Мария Владимировна из бухгалтерии?
Вопрос.
И ребенок плачет.

***
вот бы мы все плакали, как дети —
сразу и взахлеб.
и никаких поджатых губ.
укушенных душ.
просто вода с солью.
мгновенные моря и белые пляжи.

а потом
мы бы все хохотали
беззубыми ртами
над нелепым комаром.
как он залетел на пляж?
и нет вопроса важнее и смешнее.
(Юлия Закаблуковская)
Ах если бы, Юля, ах если бы.
_______
(Дмитрий Воденников о стихах, где не бывает глупых королей и прекрасных принцесс, колонка для сайта совлит.ру)

https://sovlit.ru/tpost/990ky2ktn1-sborische-krivih-lebedei
круг с птицей

(no subject)

ЭСЭМЭСКА ДРЕВНЕЙ ПТИЦЕ
Дмитрий Воденников о стихах прощания и прощенья

Однажды прочёл в мимолетной статье:

"...Привязанность появилась у живых существ по эволюционным меркам совсем недавно. Надстройка над похотью возникла около 120–150 миллионов лет назад у млекопитающих и первых птиц. Это неудивительно: если похоть и влечение основаны на очевидных, сиюминутных наблюдениях и непосредственных ощущениях, то привязанность требует взгляда в будущее, а это куда сложнее".

Так вот в чем дело. Вот отчего мы мучаемся. Разбитое сердце, тоска по вечерам, смс по пьяни. Утром просыпаешься, в ужасе смотришь, что понаписал. «Всё бутафория, всё декорация. Только с тобой – тогда – было настоящее и честное».

Это стодвадцатимиллионнолетнее млекопитающее в нас говорит. Первые предки нынешних животных, похожие на крысу. Или первая птица.

НЕРОЖДЕННЫЕ ДЕТИ.

У меня есть ребенок.
Полгода назад
он передумал родиться.
Я зову его Тигром.
У меня есть медведь.
Он игрушечный, мягкий.
Я его называю Пловец.
Люблю, как живого.
Пловца подарила мне мама.

Мы (я, Пловец и Тигр)
вместе ложимся в люльку
моих детских воспоминаний:
там осталось все,
что когда-либо было и будет.

Там нас никто не достанет,
мы никогда не утонем.

Все это значит немало.
Это значит ничуть не меньше того,
что у женщины водится муж
и здешний ребенок.

Это, правда, значит ничуть не меньше.
Это немало.
Потому что большего у меня нет.
Не надо.

(Елизавета Редкина)

Вот и у нас ничего нет, кроме пьяных ночных эсэмэсок. Но, когда мы проснемся, мы вдруг почувствуем свободу. «О, нам ничего не надо. Это просто пьяная река несла нас мимо старых берегов. Но мы больше не хотим на эти старые берега выходить».

Может, и врем. Сами себе. Может, до первой новой ночной выпивки. А может, и правда излечились.

Дмитрий Лавров:

***
В юности бросал простые стишки на ветер, как камушки в реку.
Тогда были многие живы, дни мирно грелись под солнцем,
Или мне так казалось, радовала ничтожная малость.
Помню, зимой всей семьёй лепили снеговика, помню вьюгу,
Или эта была пурга, помню варенье из вишни, первый букварь.
Теперь ничего не осталось, только память едва скрипит.
Тексты приобрели надлежащий вид, прожил ту чистую реку.
Можно найти повод для радости, а внутри под ребром пустота.
Раньше казалось, что жизнь пуста, а я нёс родниковую воду,
За пазухой были годы, сейчас они сыпятся как песок .
Не вернуть той реки и друзей ушедших, но это ещё не итог.

...Однажды я написал про водолазку, на которой у меня дырка (зацепилась за вешалку с крючком, я рванул: итог – прореха). Мне обещали ее зашить, но так и не зашили. Будем доживать с этой водолазкой, как будто нас покусала древняя птица. Хотя сама она мне уже не нравится. Как будто всё: и она, и эта дырка – всё из другого времени.

Так мы иногда не можем влезть в старые вещи. Моя знакомая написала мне на мою фразу про то, что нам как-то с бывшими возлюбленными неуютно, выглядим мы с ними как-то не так: «Я выгляжу примерно так же, когда примеряю перед зеркалом летнее платье, какие-то жалкие два года назад прекрасно сидевшее. Вот так и ушедшее счастье: оно просто становится для нас не по размеру».

Алексей Слаповский:

***
На дворе – день.
На душе – лень.
Где был дуб – пень.
Где был я – тень.
Отдал весь. долг,
не моя. боль,
от чего. толк,
от чего. ноль.
Это зим. спам,
это лет. взвесь.
И вся жизнь – там
а я сам – здесь.

Мне нравятся тут эти точки не к месту: «от чего. (точка)», «не моя. (точка) боль».
Это правильно.
Расставим точки даже в ненужных местах.
Вся жизнь – там, а мы уже здесь. Поставить точку – всегда хорошо. Много точек не бывает.

Недавно прочитал где-то байку Антона Яковлева, сына артиста Юрия Яковлева:
««Иронию судьбы» я с детства не любил. Ну не мог ребенок смириться с тем, как Мягков выворачивает руку его отцу, да и вообще разрушает ему жизнь. Ну да, личные счёты.
С возрастом детская обида утихла и признание очевидного таланта этого замечательного артиста с запозданием, но ко мне пришло.
А спустя много лет у отца случился 70 летний юбилей. Мягков пришёл поздравлять его от МХАТа.
Он появился в шикарной «тройке» и с громадной лейкой в руках. Поставил ее на сцену, достал конверт из кармана и зачитал обличительное, гневное письмо от некой поклонницы Яковлева. В том числе там были и такие строчки «Как вы могли?!!!Поступить так с великим артистом, человеком, наконец, чеховедом?!!»
Мягков дочитал письмо, поднял лейку, и со словами «я хотел хоть частично реабилитироваться», вылил все ее содержимое себе на голову. Он стоял в луже, до нитки промокший, а зал неистовствовал, ревел от восторга... Мое детское самолюбие было удовлетворено теперь уже окончательно».

Тоже своего рода поставленная точка.
Мокрая, пролившаяся неправильным цилиндром воды.

Кто-то скажет, «актерские штучки», «бессмысленные бирюльки». Но мы вместе с поэтом Николаем Олейниковым воскликнем: нет. Хвала изобретателям ночных эсэмэсок.

***
Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях:
О щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос,
Хвала тому, кто предложил печати ставить в удостоверениях,
Кто к чайнику приделал крышечку и нос.
Кто соску первую построил из резины,
Кто макароны выдумал и манную крупу,
Кто научил людей болезни изгонять отваром из малины,
Кто изготовил яд, несущий смерть клопу.
Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами,
Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков,
Кто ложки чайные украсил буквами и вензелями,
Кто греков разделил на древних и на просто греков.
Вы, математики, открывшие секреты перекладывания спичек,
Вы, техники, создавшие сачок — для бабочек капкан,
Изобретатели застёжек, пуговиц, петличек
И ты, создатель соуса-пикан!
Бирюльки чудные, — идеи ваши — мне всего дороже!
Они томят мой ум, прельщают взор...
Хвала тому, кто сделал пуделя на льва похожим
И кто придумал должность — контролёр!

(1932)

Хвала древним млекопитающим и первым птицам, придумавшим такую странную вещь как привязанность и нежность. Все эти застежки любви, все эти пуговицы родительской заботы, все эти петлички детской беззащитности. Нашим жалким ночным эсэмэскам– тоже хвала.
Пускай река всё равно вынесет нас в море беспамятства, в океан равнодушия, но пока мы еще проплываем на спине мимо всего, что любили, пока еще не пришел ветер, который поднимет волну, давайте откроем еще не замоченный чудом телефон (ну, допустим, лежал в целлофановом нагрудном кармане), поднимем его над нашим уплывающим по реке лицом и напишем: «Иногда я скучаю по тебе. А ты?»

КОШКА И ДЕНЬ ЛЕТА

Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг...
На днях он умер... разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.

(Елена Шварц)

Ветер придет, конечно.
Но эсэмэску мы уже отправили.

_______
(Колонка на сайте сволит.ру о о стихах прощания и прощенья, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/ankrhzlj21-esemeska-drevnei-ptitse
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13543568.shtml

Утопить котят никто не смог.
А утопить надо было. Если посчитать, сколько родится кошек и котов от не утопленных сейчас слепых котят, то к наличным семи прибавится еще двадцать восемь.
«Отец взял карандаш. О, неумолимый язык цифр! (...) Еще через год и три месяца у Акулины будет тридцать пять детей и сорок девять внуков. Даже я понимал, что восемьдесят пять кошек в доме – это слишком много! Выхода не было: придется котят топить. Но у кого поднимется на такое дело рука? Отец не мог убить и клопа, мать могла убить клопа, Симочка жарила живьем карасей в сметане, приговаривая себе в утешение: «Карась любит, чтоб его жарили в сметане».
Но и она не может утопить кошкиных младенцев.
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

«Бабушка моя говорила, что семья начинается тогда, когда укрывают спящего. И заканчивается, когда это делать перестают».

«Мне этого никто не говорил, но я так хожу по дому и накрываю всех, кто уснул».

«Я тоже не могу смотреть на неукрытого спящего, особенно ребенка».

«Вообще спящий неукрытый человек смотрится неестественно, и всякую чушь про то, что так ребенок закаляется, даже слушать не хочу. Особенно, когда ножка из-под одеяла торчит».

«...А еще – целовать их, спящих, уходя куда-то».

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13357885.shtml
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда ты один на один со взрослым, и он наклоняется над тобой со злым лицом и больно берет тебя за плечи, ты чувствуешь себя беспомощным.

Андрюша заплакал и с заливаемым слезами и тоже искаженным, но уже от детского горя и унижения лицом стал эти свои жалкие, еще полчаса назад приносящие ему столько радости, игрушки собирать.

И тут что-то во мне оборвалось.

«Этого быть не должно. Так быть не может». Вот ведь тоже странность: ты всегда понимаешь, когда переходишь черту. Толстой жив в нас, Ганди жив в нас, мать Тереза жива в нас (хотя и жив всегда готовый перейти к насилию взбесившийся якобинец и где-то спит в чуланчике Смердяков), они и не дадут нам эту перейденную черту пропустить.


Я подошел к брату, сел на корточки, вынул у него из руки игрушку, положил ее на пол, прижал его к себе, плачущего, и сказал: «Прости меня. Это больше никогда не повторится».

И это действительно больше никогда не повторилось.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13224326.shtml
круг с птицей

колонка в «Учительской газете»

«Спасибо, ребята, что ходите ко мне. Я рад, когда вы хорошо учитесь. Только, пожалуйста, не шалите. А то есть такие, что не слушают, а только сами шалят. А то, что я вам говорю, нужно для вас будет. Вы вспомните, когда уж меня не будет, что старик говорил вам добро».

С Первым сентября вас, товарищи!

http://ug.ru/lev-tolstoj-i-shkola/?fbclid=IwAR0TRhv3fwE8xd4WcHW1_s1bTC4RNnTriwqsjqwIHvPpUW5wRdI9qkm0h8k