Category: дети

круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12726895.shtml

Мне вспомнилась одна молодая женщина, которая усердно помогала раздеваться маленьким детям и старухам, быстро переходя от одного человека к другому. При сортировке у нее было двое маленьких детей, она запомнилась мне тогда своей оживленной возней и внешностью. Она совсем не была похожа на еврейку».

Эта молодая женщина вошла в камеру последней. В дверях она остановилась и сказала Хёссу: «Я с самого начала знала, что в Освенцим нас везут, чтобы задушить газом, я отошла от пригодных к работе и взяла с собой двух детей. Я хотела всё это увидеть и пережить. Надеюсь, это произойдет быстро. Будьте здоровы!»

В своих записках комендант Освенцима не чужд литературной риторики и любит природу: «Весной 1942 года сотни цветущих, ничего не подозревающих людей прошли под цветущими деревьями крестьянской усадьбы, чтобы умереть в газовой камере».

Это просто начало стихотворения. Как известно, в юности Гитлер писал акварели, а вот Рудольф Хёсс – стихи в прозе.
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ВСЁ МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ

«С пулей в сердце я живу на свете». Есть такое стихотворение у Маргариты Алигер. При всем том, что Алигер обычная советская поэтесса, сама же говорила в конце жизни, что была заложницей своего времени и была вынуждена работать на “партийных подпевках», я это стихотворение помню. И даже не из-за первой строфы:

С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.

(Тут есть воздух и свет.) И даже не из-за второй:

Только петь и плакать я не буду.
В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Все, что знаю, в сердце пронесу.

(Тут хорошо это почти детское и одновременно дидактическое «только петь и плакать я не буду». Сталкиваясь с совсем жалким и от этого вдруг ставшим прекрасным, с вытянутыми в дудочку губами, старательным «в городе живем мы, не в лесу» (скажите, пожалуйста, а мы и не знали), две строчки порождают неожиданный эффект: они трогают.)

Нет, не из-за этого всего, а из-за последнего, зарифмованного с днем победы, который «землю осенил своим крылом»:

Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

Я их часто повторяю, эти строчки, когда мне плохо. А Маргарите Иосифовне было отчего их, эти строчки, не повторять, а написать. Своих и чужих бед было предостаточно. Когда в тридцатых годах (мы все помним, что было в тридцатых годах 20 века: пройди по Покровке – почти на каждом доме по пять-шесть табличек «репрессирован в 1937, расстрелян в 1938, реабилитирован в 1959) она первый раз вышла замуж, после тяжелой болезни умер ее годовалый сын.

А потом, в начале войны ее муж композитор Константин Макаров-Ракитин отправляется добровольцем на фронт и погибает там в первом же бою. Мужа нет, стоит только его пианино, не откроет его никто, не пробежит пальцами по клавишам. Ребенка нет – надеюсь, от вещей они его избавились, иначе не перенести разлуку, слишком больно.
Тогда она еще не знала, что это ее судьба – пережить всех своих мужей и детей. Умерла ее старшая дочь, свела счеты с жизнью в состоянии депрессии младшая. Алигер была уже совсем старухой, когда ей передали последнюю эту страшную новость. А через год закончилась и ее собственная жизнь. Она уже плохо видела – из-за плохого зрения всё и произошло: Алигер упала в канаву возле дачи и так и не смогла из нее выбраться.

«На самом деле, смерть её была физически лёгкой, - рассказывала потом ее внучка Анастасия Коваленкова. – Мы жили в Переделкино (…) Она вечером пошла к соседям и упала в канаву, чуть-чуть не дойдя до их дома – там я увидела её лежащую. Шея оказалась сломана: смерть была моментальной. Дальше мы всю ночь не могли отправить тело в морг. К нам приезжали то скорая помощь, которая не забирала его без милиции, то пьяный милиционер, который в принципе отказывался что-либо делать. Вся эта система в перестройку не работала».

Но перед тем, как я закончу текст своим стихотворением (по законам наших с Верой Павловой колонок здесь всегда должны быть наши стихи), я хочу привести одно воспоминание об этой женщине, прожившей трудную, запутанную жизнь (даже каялась в газетах в невеликих на самом деле грехах – когда линия партии сменилась), но все-таки написавшей свои строчки про пулю в сердце, которые я до сих пор помню.

«Как-то сидели на кухне: бабушка, Ахматова, моя тётя Маша и мама. Времени где-то два часа ночи – и тут раздаётся звонок. Замирают все, потому что в советское время ночной звонок – не к добру. Бабушка берёт трубку, что-то такое слушает и вдруг говорит громко и радостно: «Можно, конечно, можно!» – и кладёт трубку. У неё спрашивают: «Что можно?» Оказывается, звонила читательница и задала вопрос: «Меня оставил муж, как вы думаете, можно ли это пережить?» И все на кухне счастливо завопили: «Ещё как можно!» У них от сердца отлегло!»

Пусть так и будет. Пусть все закончится вот этим «еще как можно». Пусть все закончится нежностью и прощением, пусть всё закончится освобождением, выдохом счастья, а не стыдом, пулей в сердце и ударом. В какой бы канаве мы ни умирали – пусть всё закончится хорошо.

А я он вот — твой кожаный подарок,
возьми меня — за горло, за крыло...
Стихотворение —
кончается ударом.
Нет, этой нежностью — кончается оно.

_____

Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2019
круг с птицей

(no subject)

ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ

Однажды я читал в женской колонии. Был такой проект «12»: двенадцать поэтов там читали свои стихи. В разном составе, на разных площадках, в разных городах. И одним таким городом, где мы это наше выступление показывали, была Пермь.

Я уже не помню, в каком составе мы выступали на этот раз, но, кроме чтения на большой площадке, телевидения, интервью газетам и радио, было организаторами задумано и наше чтение в легендарное женское СИЗО. Там еще в свое время Пусси Райот отбывали наказание. И вот привезли нас туда поздним утром, проверили документы, сказали: «через эти двери проходим по одному».

Этот момент был знаковым: тебя впускают в одну дверь, в решетчатый короткий отсек, потом открывают вторую («взззым», говорит автоматическая дверь), ты идешь дальше по коридору, но на эти несколько секунд ты остаешься запертым между двумя дверями, как в клетке. И что-то в тебе обрывается.

Ты знаешь, конечно, что это мгновенное дело, просто так надо, «так положено». Ты знаешь, что сейчас ты пойдешь дальше, потом будет поэтическое мероприятие, а после ты поедешь в гостиницу (чуть не написал «домой»). Но эти четыре секунды обрушивают в тебя всё. Ты как будто сам уже себе не принадлежишь. Ты – заключенный. Что ты там писал раньше про сумасшедший дом и тюрьму?

"Не дай взамен — жить в сумасшедшем доме,
не напиши тюрьмы мне на ладони.
Я очень славы и любви хочу.
Так пусть не будет славы и любви,
а только одуванчики в крови".

Кончились твои одуванчики.

И вот дверь лязгает, и ты выходишь в другой коридор. И обратной дороги нет. Первое, что ты замечаешь уже в СИЗО: тут пахнет щами, как в детском саду. Характерный такой запах. Нигде так больше не пахло, нигде таких щей не варили. Оказывается, тюрьма – это и есть детский сад. Только для взрослых. Детский сад, детский ад, детское «я себе не принадлежу».

Ну а потом было чтение. В большой зал привели человек тридцать женщин в робах и одинаковых косынках: мы читали, и мне было очень стыдно.

Кто-то из выступающих говорил: «А сейчас я вам прочту из своего цикла (допустим, «К Психее»). Он состоит из трех частей, но прочту я только две». А я думал: «Какая Психея? Какой цикл? Какие две части? Какая третья? Зачем он всё это говорит?»

Я понимал (я знал), что их, этих женщин, пригнали сюда по разнарядке, или просто спросили: «кто хочет на поэтический вечер?», а развлечений тут мало, и пусть они ничего не понимали в этих постпостмодернистических стихах, но хоть что-то было новое и неожиданное в скучной и томительной череде их несвободы. Хоть какое-то разнообразие.

Мы читали, и иногда женщины плакали. Мы понимали, что мы тут ни причем, что не наши стишки стали тому причиной: просто они услышали что-то про дом (даже если в стихах про него ничего и не было), про «люблю», про свою прежнюю жизнь, про своих детей, которых долго не увидят, про мужей и бывших любовников. Или просто им вдруг захотелось поплакать.

— Повторяй за мной: ты моя слабость.
— Ты моя слабость.
— Ты моя сладость.
— Ты моя сладость.
— Ты моя нежность.
— Ты моя нежность.
Она говорит, а я лежу как дурак и верю:
— Я сладость, я слабость, я нежность…

А потом чтение закончилось, и всё повторилось: коридор, межкоридорная клетка, несколько секунд запертости, лязг автоматического замка, зелень за воротами, голубое небо над головой, долгожданная свобода. Кажется, перед этим нас угостили теми самыми сладкими тюремными щами. Они были такими же, как в детском саду.
Не повторяй за мной.

_______
(Журнал STORY, июль 2019)
круг с птицей

Колонка в Газете ру.

— Страшно детей хоронить! Страшно!

Господи, когда только успела?

Как приговаривала про себя Анна Каренина, читая вывески и скользя взглядом по лицам прохожих, когда ехала на последний свой вокзал: «Все ложь, все притворство. Je me fais coiffer par Тютькин. Как гадко. Все лгут. И Кити, и Вронский — все. Зачем?»

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12485899.shtml
круг с птицей

Колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b5%d1%81%d0%bb%d0%b8-%d1%82%d0%b5%d0%b1%d0%b5-%d0%ba%d0%be%d0%b3%d0%b4%d0%b0-%d0%bd%d0%b8%d0%b1%d1%83%d0%b4%d1%8c-%d0%bf%d0%be%d1%82%d1%80%d0%b5%d0%b1%d1%83%d0%b5%d1%82%d1%81%d1%8f-%d0%bc%d0%be/?fbclid=IwAR0h4IN5ok03FTrEzjvBwlxNSSz8aWZzmszjhC_89_tam3VqZqwDQDxL9vU


Они вообще часто переговаривались через свои произведения. Она, например, призналась ему в своей любви в рассказе «Забытые письма»: «Жизнь без тебя, даже без вести о тебе, больше, чем подвиг, — это мученичество. Я счастлива, когда мне удается вызвать в памяти звук твоего голоса, впечатление твоего поцелуя на моих губах… Я думаю только о тебе».

Чехов однажды сказал Авиловой, что ответит на один её подарок, причем ответит со сцены, и свое обещание сдержал.

Когда всё начиналось, ей было 27 лет, ему – 32 года. «Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может привести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею; мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома». Это фрагмент из рассказа, но мы, простодушные читатели, всегда готовы увидеть в рассказах отсылку к реально отгоревшему.
круг с птицей

Колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%bf%d0%be%d1%81%d0%bb%d0%b5-%d0%bf%d0%be%d0%b1%d0%b5%d0%b4%d1%8b/

Однажды он, немного выпив, подошел к гвардии сержанту Лотману, подсел к нему и, «рыдая (до этого между нами не было никакой близости) и утирая локтем сопли, заговорил со мной на «ты». Начал рассказывать, что у них сожгли деревню, что дети у тетки, а где жена, он до сих пор не знает».

Это «заговорив на «ты» поражает больше всего. Даже не слезы, а именно эта выправка: кажется, и повидали всего, и сейчас ждут решения по их судьбе, а все равно «вы». И только в момент пьяной слабости прорывается это обычное мужское «послушай меня».
круг с птицей

колонка в Газете.ру.

Другой сказал: «Для братской могилы в шестнадцать человек материала для обвинения мало» (это была ирония: обвинение требовало именно 16 смертных приговоров).

Первый, по воспоминаниям очевидца, перед расстрелом заплакал. «Его угнетала мысль, что он оставляет круглой сиротой свою единственную 14-летнюю дочь. Он просил передать ей на память прядь своих волос и серебряные часы».

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12324037.shtml
круг с птицей

колонка в журнале Story

ПРОХЛАДНЫЙ ОГОНЬ
Дмитрий Воденников


Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует (…); все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Вообще эти слова из Первого послания св. Ап. Павла к Коринфянам говорят о любви высшей, божественной, осознанной и христианской, хотя девочки разных лет любят перепечатывать эти слова лет в свои розовые мимимикающие интернет-дневнички. Но иногда девочки становятся сильнее и святого апостола Павла, и Первого послания, и любой божественной любви. Они просто ложатся на того, кого любят, покрывают его своим телом и спасают. Девочки глупые. Иногда девочки даже не читали никакой Библии. Она просто закрывают тебя своим телом и умирают.

…Однажды в Японии произошло землетрясение (их там много бывает) и почти весь город оказался в развалинах. Когда всё утряслось, на место массовой гибели приехали спасатели, чтобы отрыть еще живых. Под одним из таких завалов они и полуоткопали женщину.
Её поза была очень странной: она как будто опустилась на колени, как при молитве, а ее руки что-то обхватывали. Рухнувшее здание повредило ей спину и голову. Женщина была мертва. Между досок и камня можно было просунуть руку и почувствовать, что она холодная.
Собственно, это руководитель спасательного отряда и сделал. Поэтому и сказал всем: «Идем дальше!»

Потому что любовь прохладна. — И никакая она не твоя,
да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным и душным,
ведь горячей — бывает шкурка, твой живот и моя рука,
а любовь, что меж нами течёт, как изнанка цветка, — равнодушна.

Но то ли Бог, то ли вздох, то ли еще что-то (это называется интуиций: чпок – говорит странный крупный цветок, вдруг открывающийся у нас в груди) опять позвал его к этому дому. «Иди-иди, вернись», - говорил цветок. Спасатель снова встал на колени и снова просунул руку к женщине. И вдруг закричал: “Ребенок! Тут ребенок!“

Даже страшно подумать, что я,
тут живущий который год,
ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —
а цветок открывает утром свой большой темно-розовый рот,
ну а там темно-синий огонь — непогашенный — полыхает

и не гаснет… За этот измятый на солнечном ветре огонь
ты отдашь постепенно — и тело, и ум, и ладонь,
с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,
но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

Вся спасательная команда снова бросилась к дому и стала разгребать завалы и груды обломков вокруг тела умершей женщины. Когда они наконец откопали ее полностью, они поняли, что она не одна. Под ней - странно скрючевшейся, как будто молящейся – лежал 3-месячный мальчик. Ребенок был завернут в цветастое одеяло, но был жив. Младенец даже не проснулся, когда руководитель экспедиции взял его на руки. Быстро прибывший врач стал обследовать мальчика, развернул цветастое одеяло и нашел сотовый телефон. На экране горело только одно текстовое сообщение: “Если ты выживешь – помни, что я люблю тебя».

…Но тогда — отчего мне так жаль — что во тьму, потоптавшись, пойдет,
недолюбленный мной,
этот шелест и трепет и пыл:
эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский рот,
и скулящий комок темноты, что я на руки брать не любил…

— Оттого, мой хороший, и жаль,
что в конце бесконечного лета,
(а сейчас я с тобой говорю — у кровати — из тьмы и огня),
ты был круглым солнцем моим и моим беспощадным ветром,
и единственным страшным цветком, раскрывавшимся — для меня.

____

“Если ты выживешь – помни, что я люблю тебя”.
круг с птицей

колонка на миллионере.ру

БРАТ МОЙ ЛЕБЕДЬ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о том, как 20-й век убивал гениев.

Как вы знаете, Лев Николаевич Толстой не только любил детей, но еще и не умел писать.

Это ни для кого не секрет, но каждый раз поражаешься, как ребенок.

Недавно мой фб-приятель, замечательный актер Фамиль Велиев обратил внимание на, так сказать, лепку  толстовской фразы. А лепка была, что уж тут спорить, хороша.

«Теперь, встретившись с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на неё с его сморщенного лица, ей казалось, что он насквозь видит её и понимает всё то нехорошее, что в ней делается».

«Так-с», – сказал внутренний редактор моего приятеля и не только его: «Встретившись с его глазами, ей казалось…».

Или вот ещё.

«Тут, глядя на её стол с лежащим наверху малахитовым бюваром и начатою запиской, мысли его вдруг изменились».

Глядя на стол, мысли изменились.

Лев Толстой – гений, его сила не в школьной пунктуальности, но любим мы его и за это. Ну не умел он хорошо писать!

А вот поэт Павел Васильев писать умел. Но кончил плохо.


http://millionaire.ru/life_style/%D0%B1%D1%80%D0%B0%D1%82-%D0%BC%D0%BE%D0%B9-%D0%BB%D0%B5%D0%B1%D0%B5%D0%B4%D1%8C/

круг с птицей

второй фрагмент вчерашней истории

Любительское видео:


http://www.youtube.com/watch?v=PRPGkGHo7eE


* * *
Так вот для чего это лето стояло
в горле как кость и вода:
ни утешеньем, ни счастьем не стало,
а благодарностью — да.


Ну вот и умер еще один человек, любивший меня. И вроде бы сердце в крови,
но выйдешь из дома за хлебом, а там — длинноногие дети,
и что им за дело до нашей счастливой любви?
И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,
не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет,
а про то, что всех заливает небесный свет,
никого особенно не жалеет.

— Ибо вся наша жизнь — это только погоня за счастьем,
но счастья так много, что нам его не унести.
Выйдешь за хлебом — а жизнь пронеслась: «Это лето, Настя.
Сердце мое разрывается на куски».


Мужчины уходят и женщины (почему-то),
а ты стоишь в коридоре и говоришь опять:
— В нежную зелень летнего раннего утра
хорошо начинать жить, хорошо начинать умирать…

Мать уходит, отец стареет, курит в дверях сигарету,
дети уходят, уходят на цыпках стихи…
А ты говоришь, стоя в дверях: — Это лето, лето…
Сердце моё разрывается на куски.



*прекрасные Лара, Дима и Олег