Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12860330.shtml

Недавно журналист Катерина Гордеева рассказала историю пятилетней девочки, которая никогда не покидала частной клиники на территории перинатального центра, где была оставлена своей матерью и другими родственниками. Родители решили: девочка больна, причем больна неизлечимо.

…Если вы любите серванты и книжные шкафы из темных пород дерева (и еще книги, книги в темных бордовых переплетах с тусклыми золотыми корешками), если питаете слабость к глубоким креслам, как доктор Зло, к оранжевым абажурам, тесным комнатам, заставленным мягкой мебелью, или если в детстве вы любили прятаться под столом, завесив его одеялом и навалив туда подушек («это пещера, мама, мы в пещере!») — знайте: это в вас говорит ваш давнишний предок, маленький позвоночный зверек, еще не млекопитающее, но уже и не совсем рептилия. Амфибия. Какой-нибудь тиктаалик, родившийся и умерший в девоне. Который выбрался из воды и устроился на ночлег в пне исполинской сигиллярии.

ИКЕА, конечно, борется с этой нашей рептильной подкоркой из последних сил: все белое, светлое, все гладкий праздник — но под уютом мы все равно будем признавать только плед и вместительный шкаф. Вечное дупло. Мы еще не родились, нам надо отдохнуть в этой темной норке.

И поэтому девушка, пишущая, что она любит встречать зимний вечер в уютном кресле, завернувшись в плед и с чашечкой ароматного какао, — это не совсем девушка, а древняя полуящерица. Хотя — кто ж теперь пишет такие глупости про уютный плед и какао? Все давно осмеяно, и наше полурептильное-полузвериное естество уползло под общий смех на периферию интернет-жизни, в какие-нибудь девонские девичьи богом забытые дневнички на Одноклассниках или в Миртесен.

Но маленький забытый ребенок все стоит и стоит, и машет нам из гигантских папоротников. «Вспомните меня, заберите из дикого детского сада!» Хотя какое там «стоит»? Свернулся калачиком где-нибудь в дупле и спит.
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12726895.shtml

Мне вспомнилась одна молодая женщина, которая усердно помогала раздеваться маленьким детям и старухам, быстро переходя от одного человека к другому. При сортировке у нее было двое маленьких детей, она запомнилась мне тогда своей оживленной возней и внешностью. Она совсем не была похожа на еврейку».

Эта молодая женщина вошла в камеру последней. В дверях она остановилась и сказала Хёссу: «Я с самого начала знала, что в Освенцим нас везут, чтобы задушить газом, я отошла от пригодных к работе и взяла с собой двух детей. Я хотела всё это увидеть и пережить. Надеюсь, это произойдет быстро. Будьте здоровы!»

В своих записках комендант Освенцима не чужд литературной риторики и любит природу: «Весной 1942 года сотни цветущих, ничего не подозревающих людей прошли под цветущими деревьями крестьянской усадьбы, чтобы умереть в газовой камере».

Это просто начало стихотворения. Как известно, в юности Гитлер писал акварели, а вот Рудольф Хёсс – стихи в прозе.
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ВСЁ МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ

«С пулей в сердце я живу на свете». Есть такое стихотворение у Маргариты Алигер. При всем том, что Алигер обычная советская поэтесса, сама же говорила в конце жизни, что была заложницей своего времени и была вынуждена работать на “партийных подпевках», я это стихотворение помню. И даже не из-за первой строфы:

С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.

(Тут есть воздух и свет.) И даже не из-за второй:

Только петь и плакать я не буду.
В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Все, что знаю, в сердце пронесу.

(Тут хорошо это почти детское и одновременно дидактическое «только петь и плакать я не буду». Сталкиваясь с совсем жалким и от этого вдруг ставшим прекрасным, с вытянутыми в дудочку губами, старательным «в городе живем мы, не в лесу» (скажите, пожалуйста, а мы и не знали), две строчки порождают неожиданный эффект: они трогают.)

Нет, не из-за этого всего, а из-за последнего, зарифмованного с днем победы, который «землю осенил своим крылом»:

Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

Я их часто повторяю, эти строчки, когда мне плохо. А Маргарите Иосифовне было отчего их, эти строчки, не повторять, а написать. Своих и чужих бед было предостаточно. Когда в тридцатых годах (мы все помним, что было в тридцатых годах 20 века: пройди по Покровке – почти на каждом доме по пять-шесть табличек «репрессирован в 1937, расстрелян в 1938, реабилитирован в 1959) она первый раз вышла замуж, после тяжелой болезни умер ее годовалый сын.

А потом, в начале войны ее муж композитор Константин Макаров-Ракитин отправляется добровольцем на фронт и погибает там в первом же бою. Мужа нет, стоит только его пианино, не откроет его никто, не пробежит пальцами по клавишам. Ребенка нет – надеюсь, от вещей они его избавились, иначе не перенести разлуку, слишком больно.
Тогда она еще не знала, что это ее судьба – пережить всех своих мужей и детей. Умерла ее старшая дочь, свела счеты с жизнью в состоянии депрессии младшая. Алигер была уже совсем старухой, когда ей передали последнюю эту страшную новость. А через год закончилась и ее собственная жизнь. Она уже плохо видела – из-за плохого зрения всё и произошло: Алигер упала в канаву возле дачи и так и не смогла из нее выбраться.

«На самом деле, смерть её была физически лёгкой, - рассказывала потом ее внучка Анастасия Коваленкова. – Мы жили в Переделкино (…) Она вечером пошла к соседям и упала в канаву, чуть-чуть не дойдя до их дома – там я увидела её лежащую. Шея оказалась сломана: смерть была моментальной. Дальше мы всю ночь не могли отправить тело в морг. К нам приезжали то скорая помощь, которая не забирала его без милиции, то пьяный милиционер, который в принципе отказывался что-либо делать. Вся эта система в перестройку не работала».

Но перед тем, как я закончу текст своим стихотворением (по законам наших с Верой Павловой колонок здесь всегда должны быть наши стихи), я хочу привести одно воспоминание об этой женщине, прожившей трудную, запутанную жизнь (даже каялась в газетах в невеликих на самом деле грехах – когда линия партии сменилась), но все-таки написавшей свои строчки про пулю в сердце, которые я до сих пор помню.

«Как-то сидели на кухне: бабушка, Ахматова, моя тётя Маша и мама. Времени где-то два часа ночи – и тут раздаётся звонок. Замирают все, потому что в советское время ночной звонок – не к добру. Бабушка берёт трубку, что-то такое слушает и вдруг говорит громко и радостно: «Можно, конечно, можно!» – и кладёт трубку. У неё спрашивают: «Что можно?» Оказывается, звонила читательница и задала вопрос: «Меня оставил муж, как вы думаете, можно ли это пережить?» И все на кухне счастливо завопили: «Ещё как можно!» У них от сердца отлегло!»

Пусть так и будет. Пусть все закончится вот этим «еще как можно». Пусть все закончится нежностью и прощением, пусть всё закончится освобождением, выдохом счастья, а не стыдом, пулей в сердце и ударом. В какой бы канаве мы ни умирали – пусть всё закончится хорошо.

А я он вот — твой кожаный подарок,
возьми меня — за горло, за крыло...
Стихотворение —
кончается ударом.
Нет, этой нежностью — кончается оно.

_____

Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2019
круг с птицей

(no subject)

ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ

Однажды я читал в женской колонии. Был такой проект «12»: двенадцать поэтов там читали свои стихи. В разном составе, на разных площадках, в разных городах. И одним таким городом, где мы это наше выступление показывали, была Пермь.

Я уже не помню, в каком составе мы выступали на этот раз, но, кроме чтения на большой площадке, телевидения, интервью газетам и радио, было организаторами задумано и наше чтение в легендарное женское СИЗО. Там еще в свое время Пусси Райот отбывали наказание. И вот привезли нас туда поздним утром, проверили документы, сказали: «через эти двери проходим по одному».

Этот момент был знаковым: тебя впускают в одну дверь, в решетчатый короткий отсек, потом открывают вторую («взззым», говорит автоматическая дверь), ты идешь дальше по коридору, но на эти несколько секунд ты остаешься запертым между двумя дверями, как в клетке. И что-то в тебе обрывается.

Ты знаешь, конечно, что это мгновенное дело, просто так надо, «так положено». Ты знаешь, что сейчас ты пойдешь дальше, потом будет поэтическое мероприятие, а после ты поедешь в гостиницу (чуть не написал «домой»). Но эти четыре секунды обрушивают в тебя всё. Ты как будто сам уже себе не принадлежишь. Ты – заключенный. Что ты там писал раньше про сумасшедший дом и тюрьму?

"Не дай взамен — жить в сумасшедшем доме,
не напиши тюрьмы мне на ладони.
Я очень славы и любви хочу.
Так пусть не будет славы и любви,
а только одуванчики в крови".

Кончились твои одуванчики.

И вот дверь лязгает, и ты выходишь в другой коридор. И обратной дороги нет. Первое, что ты замечаешь уже в СИЗО: тут пахнет щами, как в детском саду. Характерный такой запах. Нигде так больше не пахло, нигде таких щей не варили. Оказывается, тюрьма – это и есть детский сад. Только для взрослых. Детский сад, детский ад, детское «я себе не принадлежу».

Ну а потом было чтение. В большой зал привели человек тридцать женщин в робах и одинаковых косынках: мы читали, и мне было очень стыдно.

Кто-то из выступающих говорил: «А сейчас я вам прочту из своего цикла (допустим, «К Психее»). Он состоит из трех частей, но прочту я только две». А я думал: «Какая Психея? Какой цикл? Какие две части? Какая третья? Зачем он всё это говорит?»

Я понимал (я знал), что их, этих женщин, пригнали сюда по разнарядке, или просто спросили: «кто хочет на поэтический вечер?», а развлечений тут мало, и пусть они ничего не понимали в этих постпостмодернистических стихах, но хоть что-то было новое и неожиданное в скучной и томительной череде их несвободы. Хоть какое-то разнообразие.

Мы читали, и иногда женщины плакали. Мы понимали, что мы тут ни причем, что не наши стишки стали тому причиной: просто они услышали что-то про дом (даже если в стихах про него ничего и не было), про «люблю», про свою прежнюю жизнь, про своих детей, которых долго не увидят, про мужей и бывших любовников. Или просто им вдруг захотелось поплакать.

— Повторяй за мной: ты моя слабость.
— Ты моя слабость.
— Ты моя сладость.
— Ты моя сладость.
— Ты моя нежность.
— Ты моя нежность.
Она говорит, а я лежу как дурак и верю:
— Я сладость, я слабость, я нежность…

А потом чтение закончилось, и всё повторилось: коридор, межкоридорная клетка, несколько секунд запертости, лязг автоматического замка, зелень за воротами, голубое небо над головой, долгожданная свобода. Кажется, перед этим нас угостили теми самыми сладкими тюремными щами. Они были такими же, как в детском саду.
Не повторяй за мной.

_______
(Журнал STORY, июль 2019)
круг с птицей

Колонка в Газете ру.

— Страшно детей хоронить! Страшно!

Господи, когда только успела?

Как приговаривала про себя Анна Каренина, читая вывески и скользя взглядом по лицам прохожих, когда ехала на последний свой вокзал: «Все ложь, все притворство. Je me fais coiffer par Тютькин. Как гадко. Все лгут. И Кити, и Вронский — все. Зачем?»

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12485899.shtml
круг с птицей

Колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b5%d1%81%d0%bb%d0%b8-%d1%82%d0%b5%d0%b1%d0%b5-%d0%ba%d0%be%d0%b3%d0%b4%d0%b0-%d0%bd%d0%b8%d0%b1%d1%83%d0%b4%d1%8c-%d0%bf%d0%be%d1%82%d1%80%d0%b5%d0%b1%d1%83%d0%b5%d1%82%d1%81%d1%8f-%d0%bc%d0%be/?fbclid=IwAR0h4IN5ok03FTrEzjvBwlxNSSz8aWZzmszjhC_89_tam3VqZqwDQDxL9vU


Они вообще часто переговаривались через свои произведения. Она, например, призналась ему в своей любви в рассказе «Забытые письма»: «Жизнь без тебя, даже без вести о тебе, больше, чем подвиг, — это мученичество. Я счастлива, когда мне удается вызвать в памяти звук твоего голоса, впечатление твоего поцелуя на моих губах… Я думаю только о тебе».

Чехов однажды сказал Авиловой, что ответит на один её подарок, причем ответит со сцены, и свое обещание сдержал.

Когда всё начиналось, ей было 27 лет, ему – 32 года. «Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может привести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею; мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома». Это фрагмент из рассказа, но мы, простодушные читатели, всегда готовы увидеть в рассказах отсылку к реально отгоревшему.
круг с птицей

Колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%bf%d0%be%d1%81%d0%bb%d0%b5-%d0%bf%d0%be%d0%b1%d0%b5%d0%b4%d1%8b/

Однажды он, немного выпив, подошел к гвардии сержанту Лотману, подсел к нему и, «рыдая (до этого между нами не было никакой близости) и утирая локтем сопли, заговорил со мной на «ты». Начал рассказывать, что у них сожгли деревню, что дети у тетки, а где жена, он до сих пор не знает».

Это «заговорив на «ты» поражает больше всего. Даже не слезы, а именно эта выправка: кажется, и повидали всего, и сейчас ждут решения по их судьбе, а все равно «вы». И только в момент пьяной слабости прорывается это обычное мужское «послушай меня».
круг с птицей

колонка в Газете.ру.

Другой сказал: «Для братской могилы в шестнадцать человек материала для обвинения мало» (это была ирония: обвинение требовало именно 16 смертных приговоров).

Первый, по воспоминаниям очевидца, перед расстрелом заплакал. «Его угнетала мысль, что он оставляет круглой сиротой свою единственную 14-летнюю дочь. Он просил передать ей на память прядь своих волос и серебряные часы».

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12324037.shtml
круг с птицей

колонка в журнале Story

Дмитрий Воденников
КЛУБКИ РАЗНОГО ЦВЕТА

Любая женщина - как свежая могила:
из снов, из родственников,
сладкого, детей...
Прости её. Она тебя любила.
А ты кормил - здоровых лебедей.


Одна моя знакомая рассказала где-то в сети: «У меня была забавная (или грустная, если вдуматься) история. Мы привезли своего малыша в больницу с острым приступом крупа. Был он в розовой пижамке. Две медсестры, у которых в руках был его чарт с явно мужским именем, упорно называли его "она". Когда я сказал одной из них, что ребенок мужского пола, она удивленно возразила: "Но он ведь в розовой пижамке!"»
Мы сразу рождаемся цветными. У нас разного цвета глаза, разного цвета кожа, в руках – у нас клубки разного цвета судьбы. У кого-то – черная (гибель в восемнадцать лет, тяжелая болезнь в зрелости или одинокая старость). У кого-то – разноцветная с люрексом (пропляшешь всю жизнь, пропоешь стрекозой, а влюбленные в тебя муравьи будут корячиться на тебя и еще спасибо скажут). У кого-то – скушная, как пряжа из бабушкиной кофты.
И только у певчих птиц – типа Эдит Пиаф – клубок серебряный. Это их голос, их судьба, их возможность стать больше самих себя. Поющие женщины – благословенны. Ни один мужчина, ни один Паваротти – с ними не сравнится.

Но детским призракам (я это точно знаю) -
не достучаться им -
до умного - меня...
А ты - их слышишь - тёплая, тупая,
непоправимая - как клумба, полынья.


У Эдит Пиаф есть песня, которую я очень люблю. Она называется «Я ни о чем не жалею». Нет, я ни о чем не жалею, поет она. Ни о хорошем, что у меня было. Ни о плохом. Мне всё безразлично.
Собственно, это песня о просветлении. Когда ты на всё уже смотришь, как будто сверху. С каких-то запредельных крыш. И все измены, вся ненависть, вся ревность, все предательства, твои и чужие, это только ноты, черные закорючки, по которым ты пропел свою партию. Они могли быть лучше, могли быть тоном выше, чище спеты, но уж как получилось.

Стихотворение - простое, как объятье -
гогочет, но не может говорить.
Но у мужчин - зато -
есть вечное занятье:
жён, как детей, - из мрака - выводить.

И каждый год - крикливым, птичьим торгом
я занимаюсь в их - живой - груди:
ту женщину,
наевшуюся тортом,
от мук, пожалуйста, - избавь и огради!


Ты так быстро говоришь, что даже теряешь гласный звук в слове «стихотворения». Но мы же на самом деле так говорим в обычной речи, не до конца проговаривая, не по-написанному. Значит, так тому и быть.

Все стихтворения -
как руки, как объятья.
(...от пуха, перьев их - прикрой меня - двумя!)
Да, у мужчин - другие есть занятья,
но нет других - стихотворений - у меня.


Эдит Пиаф, маленькую, невзрачную, с ломаной судьбой,   звали воробышком Парижа. Она пела эту свою «Я ни о чем не жалею», раскидывала маленькие руки, теряла любимых, голос, пила, воскресала,  потом умерла. А потом эту ее  песню перепела Тамара Гвердцители. С другим текстом, текстом про саму Пиаф. «Летит, летит, воробушек Парижа». Да-да, опять этот воробышек, бессмертный воробышек любви. И в самом патетическом месте, в конце (финал песни всегда летит вверх), Тамара Гвердцители пропела, ломая синтаксис русского языка: «И песня, песня будет жить, когда в ней столько – когда в ней столько - неба».
И действительно. Так много неба.

...Ты мне протягиваешь - руку наудачу,
а я тебе - дырявых лебедей.
Прости меня.
Я не пишу, я плачу -
над бедной-бедной - девочкой - моей...


Прости меня.
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

http://millionaire.ru/main/%D0%BF%D0%B5%D0%BD%D1%81%D0%B8%D1%8F-%D0%B4%D0%BB%D1%8F-%D1%85%D0%BE%D1%80%D0%B0/

«Что же это за страна такая и что за люди? Нет, это ужасно, и из такой страны надо бежать без оглядки. Конечно, это задача трудная и особенно из-за детей, но что делать? Думаю, что поселившись во Франции, мы так же сумеем воспитать моих дорогих малышей, а главное, что они меньше рискуют испортиться. Прощу тебя ничего не строить на Волге, но постараться по возможности избавиться от всего и даже от дома, чтобы ликвидировать всякие сношения с милой Россией».
«Думаю я только о том, что жить в России становится для меня совершенно невозможным. Не дай Бог, меня убьют. Мои враги и завистники, с одной стороны, и полные, круглые идиоты и фанатики, с другой, считающие меня изменником Азефом. Россия хоть и Родина моя, однако, жизнь среди русской интеллигенции становится просто невозможной».