Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

РАЗВЕ Я СТОРОЖ БРОНЕНОСЦУ СВОЕМУ?
Дмитрий Воденников о том, как нам всем надо вырваться из коллекций

Долго плывет корабль. Корабль не был на родине почти пять лет. Корабль зовут «Бигль». Что за дурацкое имя?
Бигль – это же собака. Охотничья собака, выведенная в Великобритании. Мускулистая, с крепкими лапами и большой головой.

Хотя здесь источники разнятся.

Кто-то говорит, что бигли появились еще в эпоху процветания Древней Греции. Как будто гнали они оленя, хватали за ноги. Или вдруг поскачут за зайцем.

Так за кем же гнался «Бигль» на борту с Дарвином? И почему 2 октября 1836 года «Бигль» вернулся на родину? Всех оленей загнал? Всех зайцев передушил?

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!
Пей, и дьявол тебя доведет до конца.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Вот тут-то и вынырнул чёрт Дэви Джонс,
Йо-хо-хо, и бутылка рому!
Он вынырнул с чёрным большим ключом.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Когда читаешь список команды «Бигля», кажется, что ты читаешь текст этой вымышленной английской песенки.

«Капитан корабля – Роберт Фицрой. Два лейтенанта – Джон Викем и Бартоломью Джеймс Саливен. Помощник руководителя съемок, врач, десять офицеров, боцман. Восемь юнг и сорок два матроса. Художник-чертежник, миссионер, три туземца. Инструментальный мастер. И, йо-хо-хо, собственно, Дарвин».

Так чего ж они так долго плыли по морям-океанам в брюхе гигантской деревянной собаки, где несчастного Дарвина нещадно тошнило – в его крохотной каюте, между полом и потолком, в гамаке, с которого он все время падал, когда безуспешно пытался влезть туда ногами вперед?
Зачем они обогнули Южную Америку, посетили Африку, заглянули в Австралию, взбивая моря и океаны, как масло?
Что там у них спит в трюме?

А там спит целая коллекция мертвых животных.
Почти как Дракула в гробу, вытянулись они в узких ящиках.
Кто-то тушкой, кто-то чучелкой, а кто-то скелетом.

Где-то, в одном из длинных научных гробов, спрятаны ладно скрепленные кости неизвестного доселе животного. Их Дарвин нашел в Патагонии. Сам-то он думал, что это просто очень большой броненосец, но тот оказался уже давно вымерший гигантским ленивцем.

Наверное, в этой коллекции был кто-то и живой.

Но вообще Дарвину всех хотелось упаковать в коробочку.

Когда через два года, после того как 2 октября он вернулся в Англию, Дарвин решил жениться, он, как настоящий апологет ящиков и нумерации, разделил листок бумаги на два отделения и озаглавил каждую бумажную «коробочку» заглавием: «жениться» и «не жениться».

В первой колонке он написал: ««постоянный компаньон… предмет любви и партнер по играм… в любом случае лучше, чем собака». (Здравствуй, бигль.)

Потом размечтался: «Идеальная картинка: прелестная спокойная жена на диване перед жарким огнем, с книгами и музыкой». (Опять ящичек. Сиди на своем диване, еще и подушками тебя окружим – как ватой обложим. Будешь таким прекрасным живым ленивцем.)

Но прелестная спокойная жена имела и свои минусы: иногда было бы лучше без нее.
То же «хождение по клубам и беседы с умными людьми» (она-то дура, это понятно), а еще «не нужно навещать родственников и прогибаться по каждому пустяку».
Это он написал во второй колонке.

Какой каталогизатор в Дарвине умер. Хотя почему умер? Жив до сих пор.

Еще в том путешествии он запишет: «Отдать в починку носки… убил пуму… купить пилюли от кашля».

А перед смертью сказал: «Я нисколько не боюсь умереть».

Записал последнее наблюдение, закончил каталогизацию.

...Удивительное дело, ученых всегда жалко. Хотя почему, собственно? Они же умнее нас.

Такой большой лоб, такой светлый ум – а сам как ребенок. Упал с гамака – и смешно, и обидно. Но никто не пожалеет. Не у врача же, не у художника-чертежника, не у трех же туземцах, не у Дэви ведь Джонса сочувствия просить.

Он напишет ей потом, своей Эмме Веджвуд, уже в оседлой жизни: «Всему виной пять лет моего путешествия (и, конечно, последние два года), которые, можно сказать, стали началом моей настоящей жизни. Несмотря на активный образ жизни, который я там вел – восхищался невиданными животными, путешествовал по диким пустыням или непроходимым лесам, расхаживал по палубе старины «Бигля» в ночи – истинное наслаждение доставляло мне только то, что происходило в моей голове. Прости мой эгоизм, я рассказываю об этом в надежде, что ты облагородишь меня, научишь находить счастье не только в построении теорий и осмысливании фактов в тишине и одиночестве».

Это как будто ребенок говорит.

Еще маленьким он запомнил похороны какого-то военного сильнее и ярче, чем умершую мать.

И эта лошадь, и это седло, к которому приторочены были сапоги и карабин драгуна (какая-то странная картинка: как будто они отдельно приторочены, фрагментами, как будто висят в воздухе), и эта стрельба над могилой. Это так волнует его, так тревожит.

А перед этим у него, восьмилетнего, как раз и умирает мать. И всё, что у него осталось в памяти от нее, – это кровать, где она умерла, ее черное бархатное платье, ее рабочий столик какого-то необычного устройства. И всё.

Опять только деталь. Ни одного лица, даже тела нет – фрагменты.

Но может именно поэтому он так жалобно напишет, уже взрослый, жене? «Я рассказываю об этом в надежде, что ты облагородишь меня, научишь находить счастье не только в построении теорий и осмысливании фактов в тишине и одиночестве».

...Недавно я был Кемерово. Нас возили смотреть старые поселения шорцев. Это такой немногочисленный тюркоязычный народ, живущий в юго-восточной части Западной Сибири.

Больше всего меня поразило, что раньше они хоронили своих мертвецов на деревьях: между богом земли и богом неба. Это не такой уж и редкий обычай, как оказалось: древние грузины тоже так хоронили.

«Воздушное погребение».

И год, целый год древние шорцы ходили потом на это воздушное кладбище: навещать своих родных, завернутых в большие кусок погребального холста.

А через год переставали.
«Поминать некого».

...Это ж какие-то сплошные музеи вокруг. В жизни, в зоологии, в смерти, в любви.

У каждого есть свой служитель.
Сидит на стульчике в начале зала, следит, чтоб посетители экспонаты руками не трогали, но чаще всего – спит.

Солдат спит, служба идет. И снится солдату, как из ящика вылезает гигантский ленивец и говорит: я – броненосец.

– Я всю жизнь проходит в бумажной броне, и мне душно, душно.

Тогда старый солдат-служитель встанет со своего бабушкиного стульчика, выйдет из зала, спустится по лестнице, откроет входную тяжелую дверь, сбросит с себя старое обличие, превратится в тонкого юношу с печальным лицом – и уйдет.

«Сторожить уже некого».
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/14039161.shtml
круг с птицей

(no subject)

ЧТО БЫ ВЫ ДЕЛАЛИ, ЕСЛИ БЫ В ВАС ПОПАЛА МОЛНИЯ?

Дмитрий Воденников о стихах про дельфинов, награды и сны
Недавно прочитал в блоге у Ксении Буржской (она писатель, она умеет выхватить из бесформенной клейковины дня законченную картинку): «Женщина на ступенях Северного Речного вокзала кричит подруге: «Сними меня так, будто я выпила шампанского, мне хорошо и я в Гаграх!»»
Сними меня так, будто мы видим только хорошие сны.

А то ведь бывает: проснёшься ранним утром в дождь, попьёшь водички, ляжешь опять и ещё не спишь, но глаза уже закрыл и видишь предложенный сон (подсунутый тебе уцененный вариант): какой-то дядька, неприятный, незнакомый, лежит в барханах и думает какую-то убогую плоскую мысль; ты эту мысль слышишь, но про себя говоришь: «фу, таким быть» и уже в другой сон собираешься. Но вдруг говоришь себе, как одёргиваешь: «стоп, надо вернуться, эту его мысль дослушать», а уже не можешь - слишком далеко ты уплыл.
«Надо записать это наблюдение», - говоришь себе и открываешь глаза. Ну и некоторое время слушаешь дождь. Сам виноват. Подслушивай, что дают. Вот я и подслушиваю.

***
Прошу тебя,
хоть снись почаще мне.
Так весело становится во сне,
так славно,
словно не было и нет
нагромождённых друг на друга лет,
нагромождённых друг на друга бед,
с которых нам открылись рубежи
земли и неба,
истины и лжи,
и круча, над которой на дыбы,
как кони, взвились наши две судьбы,
и ты,
не оглянувшись на меня,
не осадил рванувшего коня.
(Маргарита Алигер)

Так Алигер однажды можно сказать приснился орден: то есть он был наяву, но рассказали ей про него, чуть ли не грубо разбудив, потом целый день эйфории, которая всегда похожа на сновидение, и вот Алигер опять уплывает в сон.
В январе 1939 ей дали «Знак Почёта».
Она еще спала 31 января, когда в их с мужем квартиру вдруг громко постучали. «Был испорчен звонок, – рассказывала потом Алигер. – Я ещё не совсем проснулась от какого-то неясного сознания того, что в дверь стучат. Голый Костя пошёл к двери. Я сквозь сон слышала, как он спрашивал, кто? Как ему отвечали разные голоса из-за двери».
Там была целая компания. Муж стоял в шубе на голое тело, босые ноги в ботах, а в дверь уже вваливались Луговской, Симонов и еще кто-то.
«Костя кричит им: – Подождите, сейчас Ритка оденется. – Они не слушают, врываются в комнату, лезут прямо мне в постель, орут: – Вставай, дура! Тебя наградили орденом!»

Она не поверила сперва, так они тычут ей в лицо «Правду», и Алигер читает: «За выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы орденом Ленина наградить того-то, орденом Трудового Красного Знамени того-то, орденом Почета того-то и ее. Правда, вместо «Алигер» написано «Олигер». Но всё равно. Олигер ком олигер. Главное, что орден дали.
«И началось. Ребята принесли шампанское. Коська тоже сбегал, принёс 2 бутылки. Целовались, каялись, говорили какие-то слова… Потом вышли на улицу, снежную, солнечную, морозную… Шли к площади Маяковского. Шли мимо райкома. Я затащила всех туда, прямо к секретарю ввалились совершенно пьяные. Но нас все поздравляли и велели кутить ещё 3 дня. Луговскому сказали: «Спасибо вам, товарищ Луговской, за нашу молодёжь». Старик совсем расцвёл. Всем нам сказали: «Спасибо, товарищи, вы поступили по-партийному». Потом поехали к Антокольскому. Опять целовались, опять пили. Я свалилась, лежала, спала».

ЕЩЁ ОДИН СОН НАТАНА
Злые пустыни – огромные города.
Добрые пустыни – крыши этих городов,
Где молитва и ветер.
Батюшке снится сон:
Под звезда́ми на крыше молебен он служит,
А серафимы ало пылают,
И радостно подпевают херувимы,
И весёлыми ногами притопывают престолы,
И двигают танец
Мускулистые силы, и златые помавают господства,
Архистратиги стратилаты архангелов созывают
Трубой, и тимпаном, и гуслей
Построиться в лики, –
"Грозна ты, как полк со знамёнами!" –
И ангелы-почтальоны летают,
Бандероли с подарками разносят,
И Сам Господь Сил,
С трона наклонившись, смеётся:
"Эй, налейте нам кубки,
Да набейте нам трубки!" –
Час веселия и на Голгофе,
Там, где кровь, расцветают розы,
А сериозные бесы
Прячутся, негодуют: растопались, как слоны!..
Позор, бесчестие!.. визжат по мобильным телефонам,
Требуют санкций начальства,
Но молчат телефоны: тот, кто убийственно сериозен,
Сам молчит, раздавлен и связан
На тысячу лет, пока идёт веселье!..
И сирень взламывает бетон, стремясь к звёздам.
Впрочем,
В золотом и синем сне батюшки есть что-то
Шагаловское. Известно, что сие –
Не вполне ортодоксально,
И батюшка во сне, переворачиваясь, вздыхает.
Батюшка благоутробен. Его харизма
Выпукла, охряна, лимонна,
Как свежепечёный хлеб.
У него – восемнадцать деток.
Многие в бесчеловечном городе
Втайне батюшку любят,
Но только продавцы винных отделов
Знают всю правду о нём (но только –
Правду! истины
О нём не знает никто, кроме Истины).
(Сергей Круглов)

Сергей Круглов, поэт и священник, однажды сказал, очень давно: «Иногда меня спрашивают: что больше всего ты лю¬бишь делать в стихах? И я отвечаю: рассказывать исто¬рии. Не то чтобы считаю лирическую поэзию изжившей себя — нет, подлинная лирика, как и подлинная погру¬жённость человека внутрь себя, позиция «я», живы и дей-ственны, хотя в разные времена по-разному отвечают на вызовы мира. Просто мне ближе эпос. С некоторых пор одним из мерил того, что делает тот или иной поэт, для меня стало то, способен ли поэт говорить не только о себе самом, видеть и любить не только себя и свои пережива¬ния, но и кого-то другого, в том числе – и Другого, Бога и ближнего в их трагическом, смертельном, прекрасном бытовании. Именно открытость другому (высшая её фор¬ма – любовь) делает индивида, замкнутого на себе, – личностью, уникальной и неповторимой».

Как наши сны, добавлю я. Они же тоже нам рассказывают какие-то истории. А мы даже, проснувшись, не все их помним. Как будто что-то подслушали, но не до конца разобрали слова. Вот теперь и мучаемся.
У меня есть подруга – Марианна: у нее всегда всё не как у людей, всё сложно, запутанно. Она даже сны видит безумные.

Тут недавно написала:
«У меня сон был. Понимаю, как это обыденно и пошло, но он красивый был. Думала, рассказывать или нет. Но зачем- то он приснился, вдруг пригодится. Я смотрю на ваш дуб, который за окном, смотрю с точки кухонного окна, но стены нет, она как будто за спиной, а я на карнизе. Темно, поздний вечер или ночь. Внизу, на земле, собрались праздничные люди, много людей: я их вижу сквозь ветви. И вдруг из окна комнаты или с балкона вылетает тонкая паутина, как огромное покрывало, она усеяна яркими светлячками или лампочками, как елочная гирлянда, и она ложится на крону дуба, на все его ветви, и начинает перемигиваться и сиять. И люди под деревом на улице хлопают, что-то вскрикивают. Нет ни меня (я только камера аппарата), ни вас: только бросок этой сетки с огоньками. Ощущение торжественное и тревожное. Сон приснился, скорее всего, сегодня, когда я дремала. Вчера бы я вспомнила. Или нет. Глупость, да? Не сердитесь».
Что поделаешь с Марианной, женщина она нервная, мистическая. Ей даже сон, непонятно, когда приснившийся (сегодня? вчера? дремала? угощалась плюшками? – ах, какая разница, всё тлен), про тонкую паутину, усеянную лампочками или светлячками, кажется пошлым и обыденным. Представляете, какие ей снятся «необыденные» сны?

К слову сказать, иногда она мне напоминает дельфина: курлычет чего-то, курлычет, вроде разумна, дельфин ведь иногда даже поразумней нас, а всё равно чего курлычет – не понять. У Элиота было про таких ... э-э-э ... дельфинов.

"Хрустальные или слоновой кости
Флаконы – все без пробок – источали
Тягучий, сложный, странный аромат,
Тревожащий, дурманящий, а воздух,
Вливаясь в приоткрытое окно,
Продлял и оживлял свечное пламя
И возносил дымы под потолок,
Чуть шевеля орнаменты кессонов.
Аквариум без рыб
Горел травой и медью на цветных каменьях,
В их грустном свете плыл резной дельфин...".

Вот и Марианна мне часто напоминает такого резного дельфина, из какого-нибудь сандалового дерева – а ведь сандаловое дерево сладко пахнет. Марианна вообще женщина загадочная: вся в ароматах сложных восточных духов и в муке. Насыпет на стол муки для пельменей, вдруг задумается и курлычет что-то своё. Квик-квик-квик. Может, она выпила шампанского, ей хорошо и она в Гаграх?

Впрочем, она такая не одна. Это мы люди простые, без лампочек и светлячков. А у людей с огоньком очень даже насыщенная жизнь бывает (если вовремя подслушать и подсмотреть).

Анатолий Найман, например, вспоминал: «Евтушенко был щеголь. Мы идем как-то страшной зимней московской улицей, а он – из ресторана, в какой-то шубе не нашей, шикарной, расстегнутой. Навстречу ему папаша в ватном пальто и мальчик. Евтушенко расставил руки и громко сказал: «Вот мой народ!» И вдруг этот папаша в ватнике остановил его и спрашивает: «Ты, парень, из какого цирка?»»

Именно это всё время и хочу спросить у Марианны. Впрочем, не только у нее.

Недавно подсмотрел поучительную историю. Жил-был во время Первой мировой войны человек – Уолтер Саммерфорд. И однажды в него ударила молния. Случится же такое.
После удара беднягу парализовало ниже спины.

Что бы вы делали, если бы в вас попала молния? Ну как-то бы жили тихо, реабилитировались. Но не таков был наш Уолтер Саммерфорд.
«В 1924 году второй удар молнии пришёлся в дерево, под которым сидел Уолтер. Электрический разряд также зацепил Уолтера, но, как ни странно, этот удар вылечил его паралич. Через два дня он снова мог пользоваться своими ногами».
Третий роковой удар случился с ним во время его прогулки в парке в 1930-м году. После третьего удара Уолтер оказался полностью парализован, к тому же получив множество проблем со здоровьем. Мучимый целым мешком медицинских осложнений, он в итоге смог протянуть всего два года, скончавшись в 1932-м.

Но и это еще не конец. «В 1936 в его надгробие на кладбище Маунтин-Вью в Ванкувере снова ударила молния».
(Контрольный выстрел, как кто-то написал в комментариях под тем текстом.)

Слишком чего-то много ударов мне за последние десять месяцев. Хотелось бы как-нибудь поменьше. Хотелось бы как-нибудь отдохнуть.
Тут сидел за компьютером, писал что-то – вдруг влетела пчелка. Я даже не знаю ее название: маленькая такая, не наши обычные, которые толстенькие и жужжат.

Я ее отбил ладонью, она ударилась о стекло балконной двери – и упала вниз. А там паутина.
Я даже увидел, как забегал по нитям маленький (тоже) паук: сужает круги, подбирается к бьющейся пчелке. Сейчас он ее убьет.
Мне, честно говоря, была безразлична судьба этой пчелы. Но вдруг я взял ручку со стола и разрушил клейкую западню.
Поддел той же ручкой бьющуюся пчелу, вынес на балкон и стряхнул на свободу.

***
Чтобы достичь последней искренности,
нужны слова, бьющие точно в цель:
один неверный удар — и всё пропало.
Слова – это точки преломления света,
стёклышки, отражающие кусочки мира;
сами по себе слова почти бесполезны,
но, составленные в тайный порядок,
они собирают пойманный свет в луч,
прожигают дыры в стенах и потолках,
набрасываются на впечатлительных людей
и связывают их световыми нитями.
Слова можно изучать, как микроорганизмы,
но никто никогда не увидит изнанку слова,
потому что внутри слов царит темнота,
и та же темнота наполняет изнутри нас.
Слова обязательно будут искренними,
но эта искренность — последняя.
Там, где больше не работает ироничность
и нет уже ни обаяния, ни эрудиции, ни ума,
остаётся лишь доселе не выразимая тоска —
по невозможным в этом мире вещам.
У каждого будет момент последней искренности.
(Сергей Морозов)

Дайте мне, пожалуйста, орден.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в совлит о стихах про дельфинов, награды и сны)
https://sovlit.ru/tpost/ckcylei611-chto-bi-vi-delali-esli-bi-v-vas-popala-m
круг с птицей

колонка в Литературной газете

ТЬМА НА ПОДУШЕЧКЕ

Не всё темно из того, что мы привыкли считать темнотами. Иногда нам кажется, что какое-то странное, туманное слово, сказанное нам людьми, которых мы любили, это всего лишь словесная неловкость. Какой-то бессмысленный абырвалг. А это уже было началом конца. Главрыбой разрыва.
Они уже знали, что скоро уйдут, но еще не подобрали слов; может, еще не придумали. «Я люблю тебя, но я не вернусь». Какая-то галиматья. Они и сами это чувствовали. Поэтому и пытались озвучить что-то близкое по значению, но звучащее дико. «Тебе не идет фиолетовый». Какой фиолетовый? Мы никогда и не носили фиолетового.
Таких абырвалгов в жизни человечества много.
В детстве меня восхищал, например, размах библейской печали. «Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем...». Сразу становилась понятной невозможность события. На днях узнал, что от верблюда этого никогда и не требовали. Просто неудачный перевод. Греческий переписчик не то переписал, латинский переводчик неправильное перевел. В оригинале сквозь ушко предлагается пройти не верблюду (kamelus), а канату (kamilus).
Или те же хрестоматийные «темные места» в «Слове о полку». «Куры города Тьмутаракани» – как же это красиво. Бегают по городу Тьмутаракани куры, квохчут. Или это петухи? И тогда речь идет о рассвете?
Но Олжас Сулейменов в свое время положил этим курам конец. И не только им.
В своей книге «Аз и Я» Сулейменов стер всю темную позолоту с темных мест «Слова о полку». Он же специалист по тюркским языкам, ему эти темноты не темнят. Выяснилось, что всё «Слово» просто написано на смеси древнеславянского, половецкого и кипчакского языков.
Так вот «куры» - это просто «стены». Так по-тюркски. Куры города Тьмутаракань – это стены города. До которых, кстати, и доскакал один из героев «Слова».
Не всё темно из того, что мы привыкли считать темнотами. Грядущая смерть близкого тебе существа, неизбежность расставания иногда становятся вполне прозрачными.
У меня есть собака, такса, зовут ее Чуня, и, кажется, она начала свое умирание. Чуня старая, и я не знаю, действительно ли это к ней подкрадывается смерть, или это просто новая ее болезнь (а их у нее много). Я даже не знаю, будет ли она жива, когда выйдет этот текст: недавно мне пришлось ее выносить на улицу в собачьей полёжке – она почему-то взвизгнула, когда я попытался взять ее на руки. Поэтому поднял ее с подушкой и понес, как на блюде. Кажется, это конец.
Еще на заре Чуниной жизни, когда она была щенком, мне сказала одна женщина-ветеринар (пена дней слизала ее имя из памяти): – Всё это, конечно, очень важно: нужные команды, дрессировка, «принеси», «нельзя», «гулять» и прочее, но, поверьте мне: самая главная команда для такс – это «стоять!».
Сколько раз мне это помогло, когда я вынужден был годами закапывать Чуне лекарства в глаза. Первое лекарство щипалось, поэтому, когда собака еще не ослепла, она, увидев, что я беру в руки безыгольный шприц, сразу начинала бежать (как будто от судьбы можно убежать) – из кухни, через коридор, в комнату и дальше, дальше – на балкон. Я шел за ней и говорил: «Чуня, остановись», «Чуня, это неотвратимо», «Чуня, бог терпел и нам велел!», а она все равно бежала.
Тогда, потеряв терпение, я кричал: «Стоять!» – и она останавливалась как вкопанная. (Женщина-ветеринар свое дело знала.)
Теперь я хожу по комнате, слежу за спящей и, возможно, умирающей собакой (когда текст выйдет, проверим уместность этого последнего эпитета) и думаю: «Самая главная команда – это действительно «стоять». Стой, Чуня. Стой. Не умирай».
Но, кажется, в тех полях, куда Чуня сейчас пошла, выйдя из наших земных кур, эта единственная нужная мне сейчас команда уже не работает.
_______
(Дмитрий Воденников. Колонка для «Литературной газеты», 28 июля 2021 года. Текст в бумажное издание сдается сильно заранее, поэтому там еще так много туманного наклонения. Но жизнь продолжается, она сквозная, прекрасная, большая; это последний текст про собаку: больше я писать про Чуню не буду.)

https://lgz.ru/article/30-6795-28-07-2021/tma-na-podushechke/
круг с птицей

(no subject)

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ЛИНИИ СХОДЯТСЯ

Жизнь прерывиста, и текст прерывист. Записки на манжетах. Кто это написал? Вспомнил: Булгаков. Что ж, будем записывать на манжетах.

Мой приятель меня спросил: «А ты помнишь, какой породы была Муму?»
«Дворняжка?» – предположил я.
«Нет. У Тургенева точно сказано: «...превратилась в ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы, с большими выразительными глазами». То есть она была небольшого размера, белого окраса, с черными пятнами. Это спаниель».
«О боже, – воскликнул я. – Почему же мне всегда казалось, что она беспородна?»

Это к вопросу о нашей внимательности.

Но некоторые вещи ты все-таки запоминаешь.

Одиннадцать тысяч рублей пятнадцать лет назад я заплатил за щенка карликовой таксы. Когда отжившая уже свое собака через пятнадцать лет умирала, я вызвал ветеринара, чтобы он не дал ее агонии разгореться. Когда всё было кончено, он выписал мне счет. Одиннадцать тысяч пятьдесят рублей. Чунина смерть стоила мне на пятьдесят рублей дороже.
«Дай им цену, за которую любили, пусть за ту же и оплакивают цену». Но я все-таки дал ветеринару сверху еще одну тысячу. «За хлопоты». Пусть Чунина смерть стоит побольше.

Но самые лучшие записки на манжетах – это, конечно, у Розанова. Записки на манжетах предполагают внимательность и безжалостность.
«Смерть – конец. Параллельные линии сошлись. Ну, уткнулись друг в друга, и ничего дальше. (...) Да, «смерть» одолевает даже математику. «Дважды два – ноль». (Смотря на небо в саду)». Это Розанов написал в «Опавших листьях».

Я вот тоже был внимателен.

«Если бы я действительно умирала, как умираю в полдюжине пьес, думаешь, меня заботило бы, достаточно ли изящны мои жесты и слышны ли мои бессвязные слова в последнем ряду галерки? Коль это подделка, то не больше, чем соната Бетховена, и я такой же шарлатан, как пианист, который играет ее».

Это слова Джулии Ламберт, героини романа Сомерсета Моэма «Театр».
Ну что я могу сказать? Очень может быть, что и заботило бы. До какого-то предела, возможно, Ламберт бы и отслеживала себя. Когда бы уже пришла агония – нет, конечно. Но сперва бы да.

Одна актриса говорила (не мне, я это знаю в пересказе): «Когда я хоронила любимого отца, я вдруг с ужасом и отвращением заметила, что несмотря на мое неподдельное отчаяние, какая-то часть меня следит за моим отчаянием, чтобы запомнить, как это настоящее отчаяние на сцене потом сыграть».

Когда умирала моя собака (собака не человек, всего лишь животное, как бы ты своего Тузика или Кони ни любил), я обратил внимание, что я всё это в голове словами записываю, иногда даже не в голове, а в телефон, в заметки. Боюсь забыть какую-то деталь, не ее смерти даже, а моих мыслей, моего горя. (Боюсь забыть поворот горя.)

То есть ты, получается, пишешь над гробом. И эта неуместность тебя поражает в момент осознания чуть ли не больше всего.

Ты испытываешь целую гамму яростных чувств: боль, ужас, горячую силу любви и раскаяния, животное сострадание – но рядом со всем этим есть ещё одно чувство, внимательное, какое-то постороннее: ты хочешь всё это описать.

В этом нет ничего человеческого. Правильно, что в старину актёров хоронили за оградой церковного кладбища. Я бы еще и «писателей» так хоронил.

А еще удивился недавно символическому узору цифр и букв.

У моих друзей в Питере была отвратительная такса, самец; он был собачьим психом: бросался даже на хозяев. Я его искренне не любил. Когда приезжал, лежал в отведенной мне комнате, слушал, как в соседней он рычит и кидается на моих друзей, думал, что, если заведу собаку, это будет кто угодно, только не такса. Через три года я купил Чуню. А, да, забыл сказать. Этого отвратительного пса звали Гуня.

Ну вот как это?

Когда моя прекрасная собака, которая в жизни ни одного человека не укусила, умерла, мне написал тот самый мой друг из Питера (их Гуня тоже давно умер, он же был уже старым псом): «Всё закольцовывается. Чуня прожила ровно столько, то есть 14 лет и 118 дней, сколько прожил Гуня, из-за которого её завели и назвали отчасти. День в день».

Смешная деталь: когда мне предложили выбрать тип кремации, с несколькими другими животными или индивидуальную, я, разумеется, выбрал индивидуальную, хотя та была в два, кажется, раза дороже. Глупая мысль, что Чуню бы оскорбило соседство с другими животными (она никогда не терпела их рядом с собой, а уж то, что ее назвали почти как одного питерского собачьего психопата, вся разница только в букве, точно привело бы ее в бешенство) почему-то не показалась мне глупой. И дело тут было не в индивидуальном прахе, который мне теперь привезут: мне он не нужен.

Потому что как только за ветеринаром и мертвой Чуней в мешке, куда ее положили, подняв, как тряпочку, как банное полотенце (она еще перегнулась в руках поднявшего, как будто теперь была без костей), закрылась дверь (я погладил этот мешок через порог, на прощанье, тоже до сих пор не понимаю зачем), я сразу собрал все пледы, запачканные Чуниной предсмертной дефекацией и спрыснутые ее мочой, засунул их в полиэтиленовые пакеты, которые клал под полёжку, чтоб всё это не протекло на пол, покидал туда же поводок, второй поводок, на рулетке, взял в другую руку туалетный лоток, в который она раньше ходила с утра, и сразу всё это вынес на помойку.

Потом, вернувшись домой, сгреб из холодильника все пузырьки и тюбики лекарств, которыми лечил Чуню последние несколько лет, бросил их в еще один мусорный мешок, поколебался над мисками для еды и воды и пластмассовой плоской подставкой, на которой они стояли, но выбросил и их тоже.

(За последние девять месяцев я уже три раза так ходил к мусорным контейнерам: сперва выносил туда чужие вещи после одной моей долгой любовной истории, второй раз – мои черновики и бабушкину музыкальную шкатулку, когда разгребал в угаре уборки еще один шкаф, потому что вернулись стихи и мне надо было чем-то забить их еще неясный для меня гул, и вот теперь вещи Чуни. Что-то я туда зачастил.)
Всё выбросил, всё. Только ошейник оставил. (Который она, кстати, давно уже не носила.)

«Если умирает полярник, то его коллеги (это специальное предписание) должны достать заготовленный ящик водки и выпить по сто грамм. А потом ещё по сто грамм. Иначе люди начинают сходить с ума». Об этом мне рассказал мой приятель.

Не знаю, правда ли это, нет, но уверен: алкоголь не лечит. Одна моя знакомая когда-то меня просветила – мы шли с ней по Твери, и она сказала: «Вместо вопроса, что будем пить, я бы сначала выяснила, для чего будем пить. Например, коньяк. Он для ясности и для цели. Right now. Предположим, ты сидишь перед гадким письмом и не знаешь, что ответить: пятьдесят коньяку – и слова нашлись».
«А водка?» – спросил я.
«А водка – просто усиливает то, что есть. Радость – в счастье, злость – в ругань и драку».

Меня это рассмешило. Целая научная теория. Но я к ней добавлю, пожалуй, свои практические пять копеек.

Лучше вообще ничего не пить: тебе дали горе, возьми его, рассмотри со всех сторон, поживи с ним, проживи его, не филонь. Может, тебе его больше уже никогда не дадут. Хотя о чем это я. Конечно, дадут, много, много дадут: насыпят с рассыпающейся горкой.

А еще... Я часто думал в эти дни про публичное переживание наших потерь у всех на глазах, в сетях.
Кому-то оно может показаться диким, модной истерической болезнью, но это в нас не от нового электронного мира – от древнего. Плакальщицы в деревнях, сход на похороны всех соседей, потом обязательно драка. У нас – всё то же, всё так же.

Раскольников выходит на площадь, становится на колени, говорит народу: «Это я убил». Выпившая не того напитка Настасья Филипповна учиняет дебош в гостиной. Катерина Ивановна Мармеладова выбегает из нищих комнат, трясясь лицом, то ли плача, то ли смеясь, заставляет детей на улице, на глазах у прохожих, плясать и просить милостыню. Простим Катерину Ивановну. Катерина Ивановна – это мы.

У меня есть стихотворение, давнее, про Жозефину Тауровну (официальное ее имя, по паспорту; отчество, впрочем, тоже документально) – оно заканчивается тем, что, когда придет неизбежная ее смерть, ночью мне приснится туманная дорога, собачий лай, одинокий вой, а потом надо мной склонится хитрый и большой бог, но как будто это не человеческий бог, а сенбернар.

Так вот. Это всё неправда.

Это не сенбернар склонится, даже не спаниель, это небесный ветеринар с последним уколом склонится над нами. Впрочем, сенбернар и ветеринар, в отличие от спаниеля, рифмуются.

Иногда закрываю глаза и вижу Чуню. И на кровать до сих пор сажусь автоматически осторожно. Как будто она еще лежит там под одеялом или пледами, спит. Параллельные линии сходятся: смотрел недавно переводной сериал, какую-то очередную мыльную фигню, чушь, начал смеяться над убогим сюжетом – вдруг смех переходит в плач. Так я эмпирически доказал, без всякого учебника анатомии, что плачем и смехом в человеческом лице занимаются одни и те же мышцы. Хотя это же так, Катерина Ивановна, очевидно.
_______
(Дмитрий Воденников, колонка для STORY, июля 2021)

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-parallelnye-linii-skhodyatsya/
круг с птицей

колонка в стори

БОЛЬШИМИ БУКВАМИ


У меня есть недавняя фотография, где моя слепая уже такса Чуня сидит на краю дивана и смотрит вниз. Чуня там похожа на Аленушку.

Но это видимость. На самом деле она Алена Николаевна Бустер, ветеран сцены, кавалер нескольких орденов, активный член жилищного кооператива «Дивные дали».
Она свои права знает.

Она как та старушка из советской очереди, которая только что отошла, но вообще с утра тут стояла. «Что? Где? Я свидетель! А что случилось?»

«Какая миленькая». Это самое смешное, что я слышал про Чуню. Чуня – танк. Может ли быть миленьким Т-90М «Прорыв»? Сомневаюсь.

У Чуни остро выражено чувство справедливости. Мое – значит мое. Ваше ¬– ещё вопрос.

Я всегда удивлялся рассказам родителей, как они забыли ребёнка в машине. Вышли в универмаг, на кассе хватились, прибежали, побросав в магазинном зале на пол покупки – ребёнок сидит на детском сидении, равнодушно разламывает очередную игрушку.

– Как такое может быть? – удивлялся я. «Щас я тебе покажу», – сказал господь.

На днях я забыл Чуню на диване.

У меня было с утра интервью на радио, потом я вел семинар. Я выгулял собаку два раза, закапал в глаза, положил ее, как мне показалось, в полёжку, которая на полу, уехал давать интервью.

Но что-то во мне свербило весь день. Прервав семинар, позвонил сестре, попросил зайти, проведать.

«Ну что?» – спрашиваю через пять минут. «Нашла ее на кровати под пледами». «Как такое могло быть?!» «Не знаю». «Может, она сама забралась?» «Вряд ли». «Ну а вообще, как она? Обрадовалась тебе?» «Снисходительно помахала хвостом».

Есть подозрение, что Чуня вообще не заметила моего отсутствия.

...Автозамена, когда я писал «под пледами», написала «под плеядами». Это верно. Чуня родилась даже не под счастливой звездой, а под целым созвездием. И тем не менее эти звезды, считает Чуня, ещё ей очень много чего должны.

Смысл моей жизни – спать с беременной собакой.
Когда закончились люди, она согревала меня.
Всю зиму.
С молчаливой преданностью заглядывая в глаза,
никогда не засыпая раньше меня.
Благодаря ей, я понял, что такое абсолютная любовь.

Недавно мой приятель прочитал мне этот фрагмент из стихотворения Ивана Полторацкого. Я сразу определил, что никакой собаки у Полторацкого никогда не было. Собака всегда засыпает раньше тебя: собаки вообще много и хорошо спят.

– Не может быть, – воскликнул мой приятель. – Просто, значит, это такая верная собака!
– Увы, – я был безжалостным. – Найди мне всё стихотворение.

Разумеется, я оказался прав. Там вообще речь идет об игрушечной собачке.

Люди, не имевшие никогда животных, смутно себе представляют, сколько с ними проблем. «Мимими, мимими». Я только одну видел в жизни собаку, которую можно было бы назвать «мимими». Это собака моего приятеля режиссёра Павла Сеплярского. Вот режиссёр Павел Сеплярский владеет собакой, которую можно назвать милым собачьим Эйнштейном. Она его слушается, ходит без поводка, иногда решает сложные математические уравнения. Мы же владеем животными, которым место в музее несуразиц. И каждый день нас ждет очередной сюрприз. В этом музее нет санитарных дней. Зато есть новые поступления.

...Это должно было случиться, я этого боялся, и вот оно произошло: Чуня упала с кровати.

Ну а как этого избежать, если ты слепая, но решила на кровати покувыркаться? От преизбытка жизненных сил. Над пропастью во ржи, так сказать.

Я как раз сидел спиной к постели, в другом углу комнаты, писал что-то в компьютере, когда услышал характерный звук. Ты его ни с чем не перепутаешь. ТВОЯ СОБАКА УПАЛА НА ПОЛ.

Сказать, что я испугался, – это ничего не сказать. Минус пять лет, а мне их и так немного осталось.

Человек в шоке ведет себя странно. Я не исключение.

– Что ж ты делаешь, дура ты такая, а? – закричал я.

(Интересно, что Чуня бы могла мне на это ответить? Если бы говорила по-человечески. "Я падаю"? "Я упала"? "Я проверяла, прав ли Ньютон или вышеупомянутый Эйнштейн"? "Я Гагарин"?)

Я схватил это жалкое тельце и обследовал его на возможные ушибы и вывихи. Но всё с лапками и спиной было хорошо. Голову не проверял: она и так и Чуни никогда не варила. Положил Чуню обратно, и она стала деловито заворачиваться в плед.

Чуня, дорогая моя! Я никогда не верил в твою абсолютную любовь, я даже в твою абсолютную преданность никогда не верил. Если я уеду далеко-далеко и там погибну, уверен, что ты даже не вспомнишь, не затоскуешь. Ну был Максим, и бог с ним.

Собственно, про нас вообще никто не вспомнит. Будут лепить что-то из папье-маше, раскрашивать кукол, снимать это на телефон, смеяться за столиком в уличном кафе, плыть пьяным лицом, блаженствовать, забывать. Ты и сам такой. Как говорила Анна Ахматова: когда роман идет, кажется, что нет ничего важнее на свете, а потом оглянешься – одна пыль.

И это правда. Оглянешься на свою квартиру: господи, сколько же пыли. Еще и тополь полетел. Прячутся по углам его белые облачка. Если оставить в стороне тополиный пух, то вопрос пыли куда грандиозней.

Говорят, что там, где нет человека, пыли тоже нет. Что пыль в наших комнатах – это просто частички нашей омертвевшей человеческой кожи. Что якобы мы сбрасываем до 450 граммов кожи в год. И эта мертвая ткань собирается у нас на полу, на кроватях, на полках и мягкой мебели.

Об этом на самом деле смешно (а не печально) думать. Мы облетаем, мы осыпаемся, мы уходим по 450 граммов в год.

Однажды нас соберут пылесосом или мокрой тряпкой – и выбросят из своей жизни. И мы тоже соберем других – пылесосом или тряпкой – и тоже выбросим.

Ты думал, что ты уходишь из чужой жизни в одночасье: собрал чемодан и адью? Нет.
Ты уходишь гораздо дольше. Вон там под шкафом еще лежит несколько крупинок тебя. Они могут долежать и до Нового года или до сентября.

А просто надо ТЩАТЕЛЬНЕЕ МЫТЬ СВОЮ КВАРТИРУ.

Я вызываю клининг, заказываю генеральную уборку, и в моей квартире не остается ни пылинки, ни молекулы, ни атома, ни крошки тебя.

(Написал, готов был уже отправить, но что-то свербило, как в тот день, когда забыл Чуню на кровати. Значит что-то не то, какая-то неправда: текст не пускает. Допиши, говорит, допиши. А как? Полежал немного, подумал, потом встал и дописал.)

Нет-нет, так не пойдет. Мы же не безымянные пылевые клещи. Для чего-то мы были вместе. Оставь мне какую-нибудь шмотку, оставь мне свой запах, хотя бы атом, хоть маленькую букву тебя.

_______

(колонка в STORY, июня 2021)https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-bolshimi-bukvami/
круг с птицей

(no subject)

КОКТО МОЕЙ МЕЧТЫ

«Если мы выживем, я куплю тебе дом твоей мечты». Примерно так сказал финансист Алек Вейсвеллер своей жене Франсин, когда в годы Второй Мировой они спасались от преследования нацистов. Это были не пустые слова, причем с двух сторон. Во-первых, погибнуть было возможно и очень легко: часть семьи все-таки была уничтожена в Аушвице. Во-вторых, дом мечты был куплен.

Уже в 1946 году, катаясь на лодке на Лазурном побережье, Франсин увидела эту виллу и сразу поняла, что хочет в ней жить. Она не знала, что, сперва доверив оформление модному декоратору Мадлен Кастен, она потом встретит Жана Кокто, который всё это прежнее оформление, оставив интерьеры и мебель, переделает. Ему не нравилась изысканная белая пустота. Нет. Пусть всё кричит «татуировками»: и вот на стенах уже появляется узор из геометрических фресок, которые проходят через весь дом, образуя единую цепь. А вот яркие фигуры, а вот голова Аполлона, похожего на нашего Ярило, а вот и какой-то эротический сюжет. Там и на самой вилле непонятно, кто с кем теперь спит, но мы об этом не будем. Нам интересно одно: зачем мы построили наш дом в мире, где нет ни справедливости, ни покоя?

* * *
Зачем же вы построили свой дом,
с балконом, садом, огородом и амбаром
в двенадцати шагах
от лежбища свиней,
в двенадцати вершках
от края
Колорадского каньона,
в двенадцати саженях от начала
малярийного болота,
в двенадцати прыжках от настежь
открытой
клетки с тигром,
в двенадцати ползках
от логова гадюк,
в двенадцати туазах
от склада ядерных головок,
в двенадцати бросках
от вражеских казарм,
в двенадцати английских лигах
от наводненного хулиганьем поселка,
в двенадцати
получасах пути
от ненадежно охраняемой границы,
в двенадцати микронах
от колонии микробов,
в двенадцати аршинах
от мишени
на стрельбище неофашистов,
в двенадцати локтях
от кладбища машин,
где испокон веков нечисто?

(Сергей Кулле)

Сергей Кулле, стихотворение которого я только что процитировал, никогда не жил на вилле. Какие виллы? Он родился в Ленинграде, в 1936 году. Он практически всю жизнь проработал в многотиражке «Кадры приборостроения». Стихи при жизни практически не публиковал. Дружил с Уфляндом, Ереминым и Виноградовым. Умер в 1984 году. Первый сборник, составленный Владимиром Уфляндом, вышел только после смерти Кулле, в 2001. Но тема дома, где бы он хотел жить (который хотел бы построить) возникает в его текстах неоднократно.

* * *
(Лене)

А твой дом
мы построим
на пригорке зеленом
над ручьем голубым.
Слепим русскую печку
из лучшей, кембрийской глины.
Возведем
крутое
крыльцо.
И прорубим окошко,
как можно,
как можно пошире,
чтоб тебе
хорошо было видно
и ветку березы
и в далеком тумане
ветку
узкоколейной
железной дороги.

(1966)

Недавно познакомился в одном доме (о, нам никогда там не жить: сам дом стоит рядом с МХАТом имени Горького, на Тверском бульваре, окна выходят в старомосковский центральный двор, в квартире еще живет собака небесной красоты) на вечеринке с директором издательства «Август» писательницей Машей Вайсман. Поговорили о стихах – через несколько дней она прислала мне свое стихотворение.

***
Целая вечность пройдет, прежде чем ты не придешь
я буду смотреть на часы,
потом в календарь и на звезды
почти без надежды
уже почти без почти.
Обживусь понемногу в этой вечности
выучу правила игр, в которые играем мы:
в этом году красное
в том году почему-то белое.
как и чем платить,
за что есть и пить...
Да, самое главное –
тело хочет любить и рожать
и я не против
пусть это тело любит другое тело
я коротаю вечность с другими
часто это люди моей мечты
но все это не ты.

Мама тоже не поспевала со всеми в ногу
вышивать не умела
и шарлотки рецепт не могла запомнить
и всегда что-то плохо на ней сидело
и тоже ждала тебя целую вечность
ты не пришел.

Вот мои дети, они тоже тебя будут ждать
мы все время торопимся, весело куда-то идем
так, глядишь, скоротаем вечность, живя одним днем.
Вот наша собака
иногда мне казалось, что она это ты
пришла на разведку, проверить меня.
Потому что может быть ты совсем не такой как мы.
Без рук и ног, и глух и нем,
может ни щупалец, ни дыхалец, ни волосков.
Может все-таки ты давно уже здесь?
И мы все тебя просто не узнаём?

UPD
Сегодня мне передали важную вещь.
Письмо от тебя
без конверта, без адреса,
просто на небе
было написано синим по белому:
«Вечность прошла, а ты все не идешь,
где, в какой вечности ты меня ждешь?»

Наверное, адресат ждет лирическую героиню стихотворения в доме, где стены расписаны геометрическими сине-белыми фресками. Где нет ни замен тебя на кого-то, ни автозамен.

Вы, кстати, обратили внимание, что выработался почти новый интернет-жанр: рассказ о том, как тебя обмануло экранно-пальчиковое письмо? Хотел написать: «я люблю тебя», автозамена написала «я люблю себя», так и отправилось. На том конце несуществующего смартфоновского кабеля даже не удивились. «Я всегда знал (знала), что ты эгоист (эгоистка)».

А ведь мы ничего не хотели плохого, мы просто хотели жить в доме нашей мечты.
Но где он этот дом? Где наша вилла? Где наш Лазурный берег? Почему мы живем в бывшей деревне Нижние Котлы? Где, в конце концов, наш французский писатель-дизайнер?

А я скажу где.
Он появится случайно, из опять же этой глупой манеры ручной машинки нас исправлять, искажать смысл написанного, придумывать за нас слова, которые мы писать не собирались.

Когда пишешь кому-нибудь в комментариях (например, под картинкой) «очень круто», автозамена почему-то пишет за тебя «очень Кокто».

Это странно. Где мы и где Кокто? Почему французский писатель, с которого началось это нежное повествование, популярней нашего просторечного «круто»? Загадка.

Начинаешь заменять «Кокто» на «круто», автозамена предлагает тебе слово «как-то».
«Очень как-то».

Ну «как-то» так «как-то». Мы уже привыкли. Притерпелись, притёрлись, сняли голову, по волосам не плачем.

Приехали в свои Нижние Котлы, разулись, разделись, прошли в комнату, обставленную из Икеи, сели на среднестатистический диван, взяли в руки телефон, хотели написать «вилла», написалась «вилка». Почему-то тоже не удивились. Ну где мы, а где вилла? Вилка как-то понятней: вилка, котлета из «Магнолии», суп из пакетика, растворимый кофе, многотиражка ««Кадры приборостроения».
В общем, не обижайтесь. Вы очень Кокто.

________
(Дмитрий Воденников, о стихах, в которых нам не обещали лучшую жизнь, колонка для совлит.ру, май 2021)
круг с птицей

(no subject)

ЭСЭМЭСКА ДРЕВНЕЙ ПТИЦЕ
Дмитрий Воденников о стихах прощания и прощенья

Однажды прочёл в мимолетной статье:

"...Привязанность появилась у живых существ по эволюционным меркам совсем недавно. Надстройка над похотью возникла около 120–150 миллионов лет назад у млекопитающих и первых птиц. Это неудивительно: если похоть и влечение основаны на очевидных, сиюминутных наблюдениях и непосредственных ощущениях, то привязанность требует взгляда в будущее, а это куда сложнее".

Так вот в чем дело. Вот отчего мы мучаемся. Разбитое сердце, тоска по вечерам, смс по пьяни. Утром просыпаешься, в ужасе смотришь, что понаписал. «Всё бутафория, всё декорация. Только с тобой – тогда – было настоящее и честное».

Это стодвадцатимиллионнолетнее млекопитающее в нас говорит. Первые предки нынешних животных, похожие на крысу. Или первая птица.

НЕРОЖДЕННЫЕ ДЕТИ.

У меня есть ребенок.
Полгода назад
он передумал родиться.
Я зову его Тигром.
У меня есть медведь.
Он игрушечный, мягкий.
Я его называю Пловец.
Люблю, как живого.
Пловца подарила мне мама.

Мы (я, Пловец и Тигр)
вместе ложимся в люльку
моих детских воспоминаний:
там осталось все,
что когда-либо было и будет.

Там нас никто не достанет,
мы никогда не утонем.

Все это значит немало.
Это значит ничуть не меньше того,
что у женщины водится муж
и здешний ребенок.

Это, правда, значит ничуть не меньше.
Это немало.
Потому что большего у меня нет.
Не надо.

(Елизавета Редкина)

Вот и у нас ничего нет, кроме пьяных ночных эсэмэсок. Но, когда мы проснемся, мы вдруг почувствуем свободу. «О, нам ничего не надо. Это просто пьяная река несла нас мимо старых берегов. Но мы больше не хотим на эти старые берега выходить».

Может, и врем. Сами себе. Может, до первой новой ночной выпивки. А может, и правда излечились.

Дмитрий Лавров:

***
В юности бросал простые стишки на ветер, как камушки в реку.
Тогда были многие живы, дни мирно грелись под солнцем,
Или мне так казалось, радовала ничтожная малость.
Помню, зимой всей семьёй лепили снеговика, помню вьюгу,
Или эта была пурга, помню варенье из вишни, первый букварь.
Теперь ничего не осталось, только память едва скрипит.
Тексты приобрели надлежащий вид, прожил ту чистую реку.
Можно найти повод для радости, а внутри под ребром пустота.
Раньше казалось, что жизнь пуста, а я нёс родниковую воду,
За пазухой были годы, сейчас они сыпятся как песок .
Не вернуть той реки и друзей ушедших, но это ещё не итог.

...Однажды я написал про водолазку, на которой у меня дырка (зацепилась за вешалку с крючком, я рванул: итог – прореха). Мне обещали ее зашить, но так и не зашили. Будем доживать с этой водолазкой, как будто нас покусала древняя птица. Хотя сама она мне уже не нравится. Как будто всё: и она, и эта дырка – всё из другого времени.

Так мы иногда не можем влезть в старые вещи. Моя знакомая написала мне на мою фразу про то, что нам как-то с бывшими возлюбленными неуютно, выглядим мы с ними как-то не так: «Я выгляжу примерно так же, когда примеряю перед зеркалом летнее платье, какие-то жалкие два года назад прекрасно сидевшее. Вот так и ушедшее счастье: оно просто становится для нас не по размеру».

Алексей Слаповский:

***
На дворе – день.
На душе – лень.
Где был дуб – пень.
Где был я – тень.
Отдал весь. долг,
не моя. боль,
от чего. толк,
от чего. ноль.
Это зим. спам,
это лет. взвесь.
И вся жизнь – там
а я сам – здесь.

Мне нравятся тут эти точки не к месту: «от чего. (точка)», «не моя. (точка) боль».
Это правильно.
Расставим точки даже в ненужных местах.
Вся жизнь – там, а мы уже здесь. Поставить точку – всегда хорошо. Много точек не бывает.

Недавно прочитал где-то байку Антона Яковлева, сына артиста Юрия Яковлева:
««Иронию судьбы» я с детства не любил. Ну не мог ребенок смириться с тем, как Мягков выворачивает руку его отцу, да и вообще разрушает ему жизнь. Ну да, личные счёты.
С возрастом детская обида утихла и признание очевидного таланта этого замечательного артиста с запозданием, но ко мне пришло.
А спустя много лет у отца случился 70 летний юбилей. Мягков пришёл поздравлять его от МХАТа.
Он появился в шикарной «тройке» и с громадной лейкой в руках. Поставил ее на сцену, достал конверт из кармана и зачитал обличительное, гневное письмо от некой поклонницы Яковлева. В том числе там были и такие строчки «Как вы могли?!!!Поступить так с великим артистом, человеком, наконец, чеховедом?!!»
Мягков дочитал письмо, поднял лейку, и со словами «я хотел хоть частично реабилитироваться», вылил все ее содержимое себе на голову. Он стоял в луже, до нитки промокший, а зал неистовствовал, ревел от восторга... Мое детское самолюбие было удовлетворено теперь уже окончательно».

Тоже своего рода поставленная точка.
Мокрая, пролившаяся неправильным цилиндром воды.

Кто-то скажет, «актерские штучки», «бессмысленные бирюльки». Но мы вместе с поэтом Николаем Олейниковым воскликнем: нет. Хвала изобретателям ночных эсэмэсок.

***
Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях:
О щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос,
Хвала тому, кто предложил печати ставить в удостоверениях,
Кто к чайнику приделал крышечку и нос.
Кто соску первую построил из резины,
Кто макароны выдумал и манную крупу,
Кто научил людей болезни изгонять отваром из малины,
Кто изготовил яд, несущий смерть клопу.
Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами,
Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков,
Кто ложки чайные украсил буквами и вензелями,
Кто греков разделил на древних и на просто греков.
Вы, математики, открывшие секреты перекладывания спичек,
Вы, техники, создавшие сачок — для бабочек капкан,
Изобретатели застёжек, пуговиц, петличек
И ты, создатель соуса-пикан!
Бирюльки чудные, — идеи ваши — мне всего дороже!
Они томят мой ум, прельщают взор...
Хвала тому, кто сделал пуделя на льва похожим
И кто придумал должность — контролёр!

(1932)

Хвала древним млекопитающим и первым птицам, придумавшим такую странную вещь как привязанность и нежность. Все эти застежки любви, все эти пуговицы родительской заботы, все эти петлички детской беззащитности. Нашим жалким ночным эсэмэскам– тоже хвала.
Пускай река всё равно вынесет нас в море беспамятства, в океан равнодушия, но пока мы еще проплываем на спине мимо всего, что любили, пока еще не пришел ветер, который поднимет волну, давайте откроем еще не замоченный чудом телефон (ну, допустим, лежал в целлофановом нагрудном кармане), поднимем его над нашим уплывающим по реке лицом и напишем: «Иногда я скучаю по тебе. А ты?»

КОШКА И ДЕНЬ ЛЕТА

Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг...
На днях он умер... разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.

(Елена Шварц)

Ветер придет, конечно.
Но эсэмэску мы уже отправили.

_______
(Колонка на сайте сволит.ру о о стихах прощания и прощенья, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/ankrhzlj21-esemeska-drevnei-ptitse
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13543568.shtml

Утопить котят никто не смог.
А утопить надо было. Если посчитать, сколько родится кошек и котов от не утопленных сейчас слепых котят, то к наличным семи прибавится еще двадцать восемь.
«Отец взял карандаш. О, неумолимый язык цифр! (...) Еще через год и три месяца у Акулины будет тридцать пять детей и сорок девять внуков. Даже я понимал, что восемьдесят пять кошек в доме – это слишком много! Выхода не было: придется котят топить. Но у кого поднимется на такое дело рука? Отец не мог убить и клопа, мать могла убить клопа, Симочка жарила живьем карасей в сметане, приговаривая себе в утешение: «Карась любит, чтоб его жарили в сметане».
Но и она не может утопить кошкиных младенцев.
круг с птицей

колонка в литературной газете

КРЫШКА ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и желтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, еще появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал раньше там морду кота. В трех серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, еще замечал – не с первого раза. А кота – никогда.
А кот там есть.
Этот кот – похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят: держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».
Детские пошлые мысли, темная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике почти не отражается.)
Но что ж делать: никто не обещал изменникам легкой участи.
«К предательству таинственная страсть». Это строчка, не спетая Аллой Пугачевой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал: актриса Хаматова рассказала.

По улице моей который год
звучат шаги - мои друзья уходят.
Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаем, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешение на отреченье. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то....». «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте», - примерно так ответил им Пастернак.
Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.
Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.
Это одна из трех пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актерски точно.)
...После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдет, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.
И вот тогда - из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

...Этого брезгливого кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть. Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в этом кофейнике. Еще мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в Литературной Газете, март 2012)

https://lgz.ru/article/13-6778-31-03-2021/kryshka-predatelstva/
круг с птицей

(no subject)

Букводом в Сокольниках попросил меня подобрать цитаты из себя и поэтов с писателями, которых я ценю. Для их брусочков.
Подбирать цитаты для брусочков - мое любимое занятие.
Подобрал.

Владимир Маяковский, Даниил Хармс, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Виктор Цой, Егор Летов, Борис Гребенщиков, Сергей Гандлевский, Дмитрий Воденников, Линор Горалик, Фёдор Сваровский, Станислав Львовский, Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Леонид Аронзон, Татьяна Толстая, Александр Дельфинов, Вера Полозкова, Земфира Рамазанова, Виталий Пуханов.

_____
В этот ранний час (на часах 7.30, но время неумолимо: когда вы это прочитаете, будет 7.31, 8.00, двенадцать пополудни, день спустя, неделя, кого я обманываю: неделю спустя этот пост уже никто не увидит) сообщаю вам об этом.