Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

круг с птицей

От Милушки до Чуни: русские литературные собачки

Чуня вошла в пантеон великих собак.
______
Чуня
Самая любимая собака русского литературного фейсбука — такса Дмитрия Воденникова Чуня, она же Жозефина Тауровна. Ей посвящено множество воденниковских постов и поэма «Небесная лиса улетает в небеса»:
Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,
где же теперь я буду Чуню мою искать?
— Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар, Белый клык и Барбос,
за то, что так сладко и чудно — всё в тебе и сплелось, и срослось,
за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твоё — на бегу,
а за мёртвые раны и брюхо я тебя не люблю (не могу).
Что я буду — понимаешь — представлять?
Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?
Как тебя окучивать? —
Хвостик в попу вкручивать?
А ещё Чуне посвящена отдельная монтажная прозо-поэтическая книга — «Сны о Чуне». Открывается она словами «Твоя слепая собака, бегущая не к тебе, а к миске, когда ты пришёл домой, и виляющая ей хвостом, — всё, что тебе надо знать о любви». Чуня снится друзьям Воденникова и ему самому, Чуня получает несколько имён, Чуня ломает хвост, Чуня стареет и слепнет, Чуня ест, ест, ест, Чуня «спит свои положенные двадцать три часа в сутки». Воденников пишет о ней — обрамляет собачьими подробностями размышления о таксятнике Чехове, Марине Цветаевой, Мэрилин Монро и Николае II, перемежая свой рассказ цитатами из Мандельштама, Набокова, Бунина, Чернышевского, Ахмадулиной, Карла Сагана, Буковски и кого только не, как калейдоскопическими картинками.
Жизнь есть сон, и в этом сне у нас есть собака.

https://polka.academy/materials/705?fbclid=IwAR3aWLw9ZXJs9ycOWcmD5FL-z5l3eSXSOX7rThH0RzzBdK3hMWBe8JzJdlY
круг с птицей

колонка в журнале STORY

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-rozy-zelenogo-tsveta-i-perchatki/

Однажды я должен был ехать в Париж, а моя собака, уже подозревая разлуку, не мигая смотрела на меня, когда я собирался в дорогу. Такси уже сообщило, что внизу, я попросил выйти провожающего с дорожной сумкой к подъезду, а сам присел возле собачьей полёжки в коридоре и, гладя собаку, сказал ей: «Вот видишь? Я никуда не еду. Я тут».

Когда собака успокоилась, я в утренней темноте прихожей стал надевать ботинки («я в магазин»), надел их, через час был в аэропорту, а часа через четыре в - Париже.

Когда я несколько дней спустя сидел на Коровьем острове, я опустил глаза вниз и увидел, что уехал в разных ботинках.

Ну, перепутал.

«Когда нам придется умирать, мы попытаемся обмануть наших близких, наденем разные ботинки, улетим черт знает куда, сядем на лавочку и тупо уставимся на воду реки. К нам подойдет человек и мы, повинуясь странному порыву, зачем-то пожалуемся ему: - Я тогда случайно надел на ноги разные ботинки.

- Это неважно, - ответит Харон.

А из его лодки навстречу нам выбежит виляющая всем позвоночником от радостного перевозбуждения наша собака».

Так я написал после этого, не зная, что жизнь любит кривые зеркала.

Вчера стал выводить Чуню вечером, в дождь (точней, выносить: Чуня давно уже ничего не видит, поэтому я таскаю ее, как Карлсон Малыша, на себе), вынес, жду пока она все свои дела сделает, смотрю: а я опять стою в разных ботинках. Художник истончает себя до небытия. Метафора истончает себя до пародии.

У Джойса, кстати, в его «Портрете художника в юности» была эта фраза про художника и небытие. И про удар линейкой по рукам. Когда мальчик, не могущий видеть без очков, а очки разбили одноклассники на перемене, приговаривается инспектором к наказанию линейкой. «Положите руки на парту, Стивен Дедал». Бедный мальчик кладет. Вжих.

«Все за работу!» -- крикнет в дверях классный инспектор, а мальчик будет чувствовать такую жалость к своим распухшим рукам.

Этот мальчик ходит с дедом по 7 миль в день. То есть 11 км, по-нашему. Это много. Мальчик и дед – молодцы. Интересно, в тот день, когда руки мальчика вспухли, они ходили по холмам? И были ли руки мальчика в перчатках?

Перчатки, перчатки... К чему это я? Ах да.

«У вас есть перчатки?» - преградили мне в 2020 году, в нынешнем мае, дорогу работники винного магазина и помахали в воздухе руками в перчатках. Я уставился на их руки. На них были разноцветные зайчики.

⁃ Нет.
круг с птицей

(no subject)

БЕДНАЯ МОЯ ЦАРЕВНА

В детстве было скучно, когда дождь. Когда гроза – нет, не скучно: я ее любил. А вот когда зарядит на несколько дней, мелкий такой, то пойдет, то перестанет – вот это скучно.
Особенно на даче.
Сидишь, томишься, смотришь в окно. Тикают часы, шелестят старые газеты, бьется муха о стекло, смотрят со стен три медведя с картинки. Придет соседская собака Белка, запахнет в комнатах мокрой псиной. (Мне нравится этот запах.) Но сколько с мокрой собакой поиграешь? Да и она не бескорыстна. «Есть сахар?» - «Нет». – «Досвидос».
Выйдешь ее провожать во двор, в заросли сирени или в лесок. Чав-чав, чавкают резиновые сапоги. Кап-кап, капает с сирени или с леска на дождевик. Белка убежала, махнула на прощание хвостом. Прощай, неудачник, у меня таких, как ты, на каждом участке, и у них есть сахар! Ужасная тоска.
А сейчас не скучно.
Это меня всегда удивляло – во взрослых. Сидят в дождь, немывшиеся целую неделю, лото там раскладывают или чай пьют. Попили чай – поспали. Поспали – телевизор посмотрели, обсудили Брежнева. Как их даже печаль не берет?
Пахнет из старого шифоньера духами «Красная Москва» и «Тройным» (хорошо от комаров), бабушкиной пудрой и тленом, посидишь в бабушкиной комнате, посмотришь полчаса на плачущий сад за окном, опять пойдешь через мекающего Брежнева во двор. Там траншея. Это только в жаркие дни она траншея, а когда наполняется водой – могила. Вот мышка в ней утонула; если очень повезет, то целая белка. Только уже настоящая. Оскалилась мордочкой, сама жалкая, худая, как и ее смерть, мокрая. Быстрая белка, где твоя юркость?

… Но когда наступали хорошие дни, я выходил с сестрой ловить ящериц. Ну, конечно, это не мы ловили. Двое соседних парней (вообще-то им было лет по 13, но они мне казались ужасно взрослыми) добывали нам с сестрой этих быстротекущих зеленых и черных пресмыкающихся тварей. Ящерицы грелись на залитом солнцем фундаменте, и надо было изловчиться и их поймать. За шею или за туловище. Если схватишь за хвост: раз, она его отбросит – и извивается этот ужасный червяк, вызывая судорогу отвращения, а сама жертва с красным обрубком вместо хвоста уже скрылась в широкой трещине.
Не знаю уж, ненавидели ли нас раненые ящерицы с ампутированными хвостами, следили ли ненавидящими черными глазками за смутными гигантами, бегающими по дорожкам и цветнику, смеялись ли над ними цельносохраненные товарищи, но ящериц мы ловить любили. Даже строили для них замки из песка. Но прежде всего – оборудовали банку.

Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

Это одно из самых страшных стихотворений русской поэзии. По ламарковским ненаучным ступеням спускается Мандельштам во тьму, встречая попутно тех же ящериц.

К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.

Моя самая памятная ящерица тоже прошуршала и исчезла. Но сперва банка. Да, для нее была оборудована банка, я говорил. Высокая, из-под венгерских соленых огурцов. Банка была вымыта душистым мылом и сияла на солнце.
Туда, в эту прозрачную тюрьму, было напихано несколько камней, небольших, переливчатых, серых, чтоб ящериной царевне было привольно там жить (как будто может быть привольно жить в тюрьме). Накидано туда веток. Предполагалось, что мы туда будем впускать пойманных мух и комаров. А чтобы они не вылетели и сама принцесса не ускользнула, отверстие банки закрывалось марлей (для воздуха) и обматывалось резинкой. Живи – не хочу!

(Бедная будущая пленница, не успевшая выпустить хвост. Какая печаль тебя ждала. Скрести прозрачный, вдруг затвердевший воздух, видеть траву, землю, спасительный фундамент. Но не прорвать непонятную скользкую прозрачную стену, не вырваться из заточения. Хоть хвост десять раз отбрось.)

Роговую мантию надену,
От горячей крови откажусь,
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.
Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет – ты зришь в последний раз.

И вот первую ящерицу поймали. Это для сестры. (Мальчикам она нравилась, понятно, что я тут был довеском. Но я-то свои права знал! «Теперь мне, теперь мне!») Поймали и мне.
Это было чудовище. Огромное даже для своего отряда, жирное нечто, серого цвета (у Юли была блаженно черная, как Анна Ахматова), и вдобавок с хвостом земляного червя во рту. Он-то, червяк, ее, по-видимому, и сгубил. Сидела она на припеке, жрала червяка, не услышала, как крадется соседний мальчик Андрюша, не увидела боковым зрением, что уже занесена рука, - хвать, и попалась. Прямо с недоеденным обедом.

(Надо было бы проверить: слышат ли вообще ящерицы? И есть ли у них боковое зрение? Но мне сейчас не до этого. Вперед-вперед, печальная история моя! Насекомые с наливными рюмочками глаз уже жужжат в стеклянной темнице, ждут своего дракона)

И вообще я думаю, это была не «она», а самец. В общем, принцессой тут и не пахло.

- Поймайте мне другую! – прошептал я. Но дети жестоки. Их ждал обед: вкусная вареная картошка на дачной плите с газовым баллоном, присыпанная «своим», прямо с грядки укропом, масло на бутерброде, салат из редиски, сарделька и на десерт – только что набранная миска клубники ( у соседки Анны Иванны клубника вырастала раньше, она даже нас угощала, бледных московских интеллигентов, у которых даже клубника вовремя не покраснеет).
- В другой раз! – сказали злые мальчишки и убежали. А я остался со своим жирным серым принцем. И червем.

Он сказал: довольно полнозвучья, –
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
И от нас природа отступила –
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.
И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех...

Всё это, конечно, очень мило, но подъемный мост был неопущен не только для лирического героя стихотворения Мандельштама, но и для нас с ящерицей. И этот провал был сильнее наших сил, это точно. Это как с любовью. Вот ты ждешь ее, всё не находишь, и вдруг она пришла – и вроде взаимно, а вдруг сидишь напротив и понимаешь: зачем я здесь? почему с этим человеком? где я вообще? Мы смотрели друг на друга с пойманной ящерицей и понимали, что вместе нам не быть.
И выход был найден.
Я немного ослабил резинку на банке и приоткрыл марлю. Ящерица-самец судорожно задвигала отвратительными пальцами по стеклу, но открывшийся потолок был слишком высоко. «Рад бы в рай, да грехи не пускают».
- Меньше надо было жрать! – сказал я в банку.
Тогда я пошел за камнями. Их было много, мой неродной дедушка, который и обеспечил нам эту незаслуженную генеральскую дачу, водил машину (тоже, кстати, редкость была). Вот машина и стояла у ворот, прямо на завезенном для этой стоянки гравии. Машина была «Волгой», гравия под ней было много. Я набрал несколько камешков и вернулся к ненавистной банке.
«Вшшшик», - сказал первый камешек и скользнул в темницу. Жирная ящерица в ужасе забилась к противоположному краю.
- Дура! Это путь к свободе!
Почему я просто не перевернул банку? Не знаю.
Наверное, в моей детской голове была мысль, что так нечестно. Почему честнее было добавлять по одному камню, открыв марлю, - для меня загадка. Но было именно так.
«Вшшшик», «вшшшшик», «вшшшик». Скоро банка была полна наполовину.
Тяжело переваливаясь на криво растопыренных лапах, самец ящерицы с неизменным куском червяка во рту высунул морду из банки. Но подтянуться он не мог.
В банку были добавлены еще несколько камней.
Тогда неимоверным усилием ящерица все-таки извернулась, взгромоздилась на ободок тюрьмы и брякнулась прямо на прогретые доски крыльца. Свобода! Только мы ее и видели. Даже хвост в подарок оставлять не пришлось.

- А где ящерица? – спросили меня пришедшие с обеда соседские мальчишки.
- Она убежала, - с трагическим восторгом ответил я.
… Прошли годы. И теперь я сам отлично знал, что делать на даче в дождь. Куда-то идти? - зачем? Вот чай, вот вино, вот пряник. Правда, теперь на каждой даче душ, и Красной Москвой никто не пользуется. И «Тройной одеколон» или одеколон «Гвоздика» вполне себе заменили специальные пластины. Вставил их в устройство, всунул его в розетку, все комары ушли в осень, пригласили, так сказать, сами себя на закат.

И черт меня дернул однажды купить таксу. Вообще-то я хотел купить йоркширского терьера. А что, милое дело! Был бы как светская львица (лев). Но йорки стояли дорого, а у меня среди прочих телефонов собакопродавцов затесался и этот. «Милая веселая таксочка ищет хозяина!»
Я не хотел таксу. У моих друзей в Питере жил совершенно сумасшедший кобель, который не слушался даже хозяев. Гостей, как вы понимаете, он вообще не жаловал.
Когда я приезжал в Питер и селился у друзей, слушая шизофренический лай Гуни (а именно так звали пса) и крики «фу, нельзя, отдай!» его хозяев, я понимал, что, если заведу себе собаку, то это будет кто угодно, только не такса.
В общем, веселая таксочка была обречена.
Так уж случилось, что мне надо было в этот день поехать на радио. Радио находилось на Ямском Поле, я живу совсем в другом конце Москвы, и вот всё время, пока я ехал и шел, я звонил по двенадцати телефонам с йорширскими терьерами. Но то там цена была заоблачная, то надо было ехать смотреть щенят за город, то еще какая-нибудь другая напасть. А я уже приезжаю на свою станцию и иду по ярко освещенной родной улице, упадающей в закат. И остался только один телефон. Тот, выписанный непонятно зачем.
И я позвонил.
Так всегда бывает с твоей настоящей судьбой. Тебе ее не миновать. Ты можешь не пойти на ту вечеринку, где богом встречи было заготовлено пересечение с человеком, который войдет в твою жизнь, - значит, тебе подсунут вторую вечеринку, куда ты тоже не собирался, но зачем-то пришел.
Ты можешь всю жизнь бегать от рака и питаться правильно, и вести здоровый образ жизни, и не пить, и не курить, но в определенный срок ты обязательно заболеешь. (Или нет. Хоть обкурись и проваляйся всю жизнь на диване.)
От судьбы не уйдешь. Вот и я не укатился от нее, как обреченный на лису колобок.
- Здравствуйте, меня зовут Дмитрий, и я не собираюсь покупать у вас таксу! – так начал я разговор, и теперь мне странно, что на том конце несуществующего провода не положили трубку.
- И не надо, - был мне ответ. Так судьба всегда разговаривает, когда она Судьба.
Сияло солнце, мир был полон надежд, но не для меня: – Мы просто вам ее покажем, - опять сказал телефон.
«Ты ее уже купил», - догадалась моя тогдашняя подруга по телефону, и хотя я сказал «мне просто везут ее показать», как сомнамбула я сходил по вечереющей земле в ветеринарный магазин и купил плошку. Зачем плошку? К чему? Снова загадка.

… Продавцы опоздали. Сперва сказали, что привезут в семь, потом перезвонили, что в восемь, привезли в десять. Я спустился в загустевшее уже лето, в темноту, в фонари, подошел к машине, держа в кармане 11 тысяч. Собачка стоила дорого.
- Извините, мы опоздали.
- Ничего, показывайте собаку.
Из какой-то корзины (кажется, достав из открывающейся задней части машины, а может, и с последнего сидения, я не помню) хозяйка достала черную колбасу и показала мне. Я машинально погладил плоскую, как у змеи, голову. И черная колбаса потянулась ко мне.
- Ой, смотрите! Она вас выбрала!
Я знал, что она лжет. Кусок летней темноты (немного, правда, темнее самой темной ночной тени этого умершего уже дня) потянулся ко мне, потому что просто устал. Ехать полдня, копошиться в закрывающейся корзине, пищать. Но я взял этого щенка на руки. С каким-то сомнамбулическим отвращением протянул деньги, попросил пересчитать и ушел.

Когда я вошел в квартиру и поставил щенка на пол, он сразу же написал на паркет.
Начались наши адовые будни.
Я назвал потом таксу, которую поклялся никогда не покупать, Чуней.
Всего лишь одна буква.
Буква разницы.
Но сперва имени у нее не было.

«Вы должны помнить одно: собака не должна ни при каких обстоятельствах спать с вами. У нее есть место. Пусть там и спит. Когда вы уходите, щенка лучше всего запирать в клетку. Или, если вы хотите, чтоб у него было больше свободы, в вольер».
Я не спал всю ночь. В прямом смысле этого слова. Не то, что засыпал и просыпался. Я как оловянный солдатик (только лежачий) не заснул ни на минуту. Нет, безымянная собака в кухне не визжала: я ее убаюкал, огородив тяжелыми коробками, организовав что-то типа манежа. Который она не перескочит, не сможет: она же маленькая. И очень гордился, что такой умный. Даже уже стал писать в уме первые страницы книги "Вы все дураки, а я великий кинолог", прислушиваясь к могильной тишине через две двери.
Она спала без звука, и вдруг я поймал себя на мысли, что не сплю, потому что считаю: вот еще один час Кузя (или Машка, я еще не знал, что через два дня окончательно остановлюсь на глупом имени «Чуня», которое похоже на валенок) благополучно проспала. А вот еще один. Вот у всех в первую ночь собаки кричат, стонут, плачут и их, сломавшись на втором часу ора, берут в кровать или кладут рядом. На пол. Но у меня не забалуешь. Лежит за стеной и сопит в две дырки. (Наверное.)
Завтра будет ад, но хоть она выспится, - с неприсущим мне не-эгоцентризмом думал я.
Да, я знал, понимал, что часов в пять она меня разбудит утробным - похожим на кошачий вой - плачем. Но сердце у меня замирало от нежности. "Вот и третий час проспала", - продолжал считать я.
Когда она завопила в пять с чем-то, я злорадно подумал: "А я как будто сплю. Все равно не выберешься, я же завалил вход коробкой".
Но все же встал. Открыл дверь.
Собака выла на пороге.

Как она перескочила заграждения, я не знаю. На полу желтела лужа. Пеленки, специально переданные мне бывшими хозяевами собачки для этого дела, были девственны.
После чего Кузя ходила за мной по пятам целый час, отказываясь какать и писать, несмотря на все мои мольбы.
И через час я вышел в магазин.
Стояло дивное прохладное летнее утро. Ровно шесть. Было свежо.
А я вдруг стал весь мокрый от пота, потому что при повороте на Егерскую вдруг подумал, что неплотно притворил дверь в комнату, куда Машку не пускаю, а в комнате открыт балкон.
Серьезной рысью я смотался до банкомата и снял все деньги.
Обратно я бежал.

...Теперь бы мне только дождаться десяти, и я куплю настоящий загончик и все, что нужно. А нужно - многое.
К десяти привезли два манежа – тяжелые, сложные конструкции, типа решетки с четырьмя прямоугольными фракталами вверх. Только кошка на них заберется. Черепашка и собачка нет. Я огородил ими в кухне кухонный стол, придвинутый к стенке: у собаки получился дворец с крышей (там, в коробках, было постелено несколько одеял и даже положена подушка; забегая вперед – эту подушку собака описала в первую очередь) и с оградой. Дворец с решетчатым забором. Живи – не хочу. Кузя не хотела.
Я раньше думал, что ж это такое: "то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя". Какая-такая вьюга? Теперь я знаю, какая.
Чуня ухает, как гиена, кричит, как подкидыш или рыдает как Фаина Раневская ( когда я ухожу) настолько громко, это слышно даже на первом этаже. И так радуется, когда возвращаюсь, что мне приходится ходить, как стреноженный китаец (боюсь наступить, а она все мечется, она же маленькая). В общем, теперь я был какое-то бессмысленное, но суровое приложение к этой невротичке. Настолько - что когда во второй день я встречался с замечательной женщиной, продюсером, которая предложила мне два феерических поэтических проекта (ее идеи были совершенно невероятны и при этом в самое яблочко), - я так, видимо, бездарно принимал участие в разговоре, что она спросила меня: "Ты думаешь о собаке?".
- Нет, - слишком быстро ответил я.
Но ограда сторожила собаку крепко. Это я знал точно. И когда я бежал после встречи домой, я знал, что Чуня будет ждать меня на кухне, стоя в полный рост и вцепившись своими маленькими миленькими лапками в решетку.
Я ошибся.
Чуня встретила меня у входной двери. Извиваясь от радости.
Но как?
И еще была одна загадка: Чуня не пахла.
Я очень люблю запах псины. И та дачная Белка, и другие собаки, которые жили после Белки у нас, все они пахли сильно и остро. Чуня же была девственно щенячьей. И дело не в ее возрасте: она выросла и пахнет щенком до сих пор. Объяснение этому удивительному факту заключается в том, что у гладкошерстных такс нет подшерстка (кстати, у йорков его тоже нет), поэтому они до старости пахнут собачьим детством.
Но даже ее ангелоподобная природа не объясняла преодоления барьера, который был выше ее в два раза, даже когда она становилась на задние лапы. Ну не летает же она?
Поэтому я решил проверить.
В ванной комнате у меня есть внутреннее окно. Я даже читал когда-то, зачем в старых домах делали это застекленное большое окно между ванной и кухней. (Сейчас, впрочем, забыл зачем.) Вот оно и пригодилось.
Я посадил Чуню в вольер, сам вышел из кухни, вошел в ванную и, встав на край ванны, прильнул к стеклу.
- Чуня! – позвал я ее. – Иди сюда.
И тут я увидел всё. Чуня забегала по периметру, стараясь найти выход, чтоб устремиться на зов. Но выхода не было. Она стала прыгать на ограду, но ограда была слишком высока.
- Чуня! Иди сюда! Мне нужна помощь! – продолжал свое требовательное пение я.
И тогда Чуня, уцепившись передними лапами, стала карабкаться вверх. Как она это смогла сделать, мне до сих пор непонятно. Но я видел это собственными глазами: она уцепилась передними лапами за верхние твердые струны, поставила одну заднюю лапу на поперечное деление, потом вторую, еще раз переставила лапы, подтянулась и оказалась на самом вверху. Спуститься оттуда таким же способом она, естественно, не могла. Поэтому она просто брякнулась. С высоты полуметра. Как мешочек с дерьмом.
У меня потемнело в глазах.
Через секунду Чуня уже прыгала на ванну.

Здравствуй, ящерица. Наконец-то я снова встретил тебя.
______
Это первая глава из давно уже вышедшей книги "Сны о Чуне", просто сейчас тоже дождь, вот и вспомнил о ней.
круг с птицей

колонка в «Учительскую газету», апрель 2020

КРУПНАЯ МОРДОЧКА МЕЛКОГО БЕСА
Дмитрий Воденников

Что ты там шуршишь, прячешься за стульями, выглядываешь из-под кровати? То прикинешься тряпкой, лентой, веткой, то по полу катаешься, то обернешься собачкой, столбом пыли на улице, то спрячешься за несуществующем в те времена интернет-ником?
Недотыкомка.
Странное существо. То ли пень, то ли волк. Это про тебя еще до всякого Сологуба Пушкин писал. Бесы у него, Александра Сергеича, возникают тоже из пыли, только снежной.
Удивительно, как много вообще в русской литературе бесов. Вот и тут: откололся и мелкий бес от «Бесов» Достоевского, вылез из другого его же романа «Идиот» (помните, там было в третьей части, в главе пятой, чудовищное насекомое, о котором говорит Ипполит в своей исповеди?)
«Я заснул, (...) и видел, что я в одной комнате (но не в моей). (...) в этой комнате я заметил одно ужасное животное, какое-то чудовище. Оно было вроде скорпиона, но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее (...), оно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца, к хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста толщиной не больше десятой доли вершка».

Мы читаем «Мелкого беса» Сологуба и нам мерещатся не только недотыкомки, но и разные типы Передоновых. Вот Смердяков, вот человек из подполья Достоевского, а вот чеховский учитель Беликов (Передонов ведь тоже учитель). Но Ардалион Борисович куда страшнее. Беликов боится, «как бы чего не вышло», Передонов же хочет, чтоб что-нибудь как раз, наоборот, вышло. Например, порка.

... Сама идея романа пришла в голову Сологубу, когда он узнал из газет историю одного черниговского инспектора гимназий, некого Китченко, реального, по-видимому, «тронутого маньяка». Тот любил сечь. Было у него такое не тайное наслаждение. «Вопль и плач детей оглашал все здание гимназии. <...> итого 34 ученика ежедневно наказывались розгами. Насладившись истязанием детей в гимназии, Китченко отправлялся в общую ученическую квартиру; здесь повторялась та же история».

Но Ардалион Передонов пошел дальше своего прототипа: он приходит даже в дом своего ученика, чтобы по настоянию матери высечь сына. ««Мерзавец»», - скажет потом ему поруганный розгой мальчик, когда однажды догонит его на улице, проследив от самой гимназии. Тень мальчика, у которого не нашлось своего Гамлета (да и какой у мальчика может быть Гамлет).
Кстати, о тени.
В воспоминаниях о Китченко есть один чудовищный эпизод. Однажды на общую ученическую квартиру поступил новый ученик, учащийся 2-го класса Джогин. «Розовый, кругленький и красивый мальчик — кровь с молоком и отлично выдержанный. Китченко придрался к нему уже на третий день поступления и так высек, что, когда наказанный явился обратно, лица на нем не было; несколько дней мальчик плакал с утра до вечера, ночи не спал от страха. (...) После этого случая Китченко так привязался к Джогину, что сек его за каждую мелочь, что к концу первого года от Джогина осталась только тень, — полнота и розовый цвет лица были съедены Китченко. Когда в начале июля приехала мать Джогина и увидела своего сына, с нею сделался обморок; она так рыдала, глядя на него, что все ученики прослезились. Это была такая сцена, которая на всю жизнь осталась в памяти присутствовавших, все дети понимали и разделяли ужас матери. И никто из родителей не жаловался на этого мучителя!»

... Шуршит, шуршит недотыкомка по углам и под кроватью, хихикает, хрюкает, прячется и снова показывает свою серую мордочку, безликая, гадкая, юркая.
Потом они вырвутся, все эти бесы, в кульминации романа, в апофеозе «передоновщины», в главе про маскарад, где завистливые пьяные гости стали срывать маску с победительницы (на самом деле переодетый мальчик, что тоже важно): дьявольское наваждение, звериные маски, мелкие бесы, страшный сон Татьяны из «Евгения Онегина».

Но откуда взялся он сам, этот Передонов? Точнее, его фамилия.
Считается, фамилия эта образована от латинского глагола perdo, имеющего значение: губить, уничтожать, убивать, расстраивать, разрушать, портить, разорять, помрачать, тратить, проигрывать, терять. Только неблагозвучно это всё на наш русский лад: вот и появляется между «р» и «д» хитрая узкая мордочка гласного звука. Появляется и подмигивает.
Хе-хе.
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12760844.shtml

Присмотрись к соседу: вдруг он паук и приклеит тебя липкой лентой к потолку? Присмотрись к любимой - вдруг она вешалка? Присмотрись к теще - вдруг она любит себя обматывать туалетной бумагой?
И вообще - оглянись.
Вдруг в комнате ходит страшный носорог?
круг с птицей

колонка в "Учительской газете", 6 августа 2019

ЛЕТИТЕ, ГОЛУБИ, ЛЕТИТЕ

«Мой голубь сизокрылый в мое окно не бьется». А вот в мое бился.

Днем в кухонное стекло ударился вдруг голубь, и сразу начался зомби-апокалипсис. Птица наскакивала грудью на прозрачную преграду (я еле успел закрыть створку), зависала на узкой рейке окна, стучала клювом, била крыльями. Глаз у голубя был мутный, на голове вырванное перо. Наверное, есть какие-то болезни (гельминты, другое заражение), которые так странно меняют птичье поведение, я не знаю.

Потом вечером затих на балконе, забился в угол.

Утром помрет, понял я.

Но он не умер. Сидит, нахохлившись, на пустой банке, выставленной на балкон, оставленный птичьим богом: ему явно нехорошо. «Потом придется убирать его труп», - думаю я. И мне от этого заранее неприятно.

Где-то я уже читал про попытку разбитого стекла и зомби, думаю я. И вдруг вспоминаю. Я встаю на сером рассвете, еще раз проверяю, как там мой умирающий голубь (он жив), и открываю папку про несколько покушений на покойного Ленина.

Первое состоялось через десять лет, как Мавзолей был построен. В марте 1934, 19 числа, некий работник подмосковного совхоза «Прогресс» Митрофан Никитин попытался выстрелить в мумию из нагана. Но, когда его заметили часовые и другие посетители, выстрелил в себя. Милиция потом нашла у него в кармане письмо. «Я с радостью умираю за народ. Опомнитесь, что вы делаете? Куда страну завели? Ведь всё катится по наклонной плоскости в бездну». А начиналась записка, найденная в кармане самоубийцы и несостоявшегося террориста, странно: «На Шипке всё спокойно».

(Я пишу эти строки, а голубь, вдруг очнувшись от спячки и забив крыльями – я даже вздрогнул, снова оказывается на пороге балкона. Дверь у меня стеклянная, в пол, и, пока я пишу, я вижу, как он сидит, взъерошенный, с больными перьями, коричневый, страшный, сумасшедший, и смотрит на меня своими мутными глазками через стекло. «Вампира надо пригласить в дом», - есть такая байка из всей этой сказочной ерунды про кровососущую нечисть. Я не могу вспомнить, что там, в этих легендах, говорится про зомби, потому что этот голубь явно по другому ведомству, но мне опять очень неприятно.)

Впрочем, на Шипке все было спокойно недолго: через 26 лет случилось уже второе нападение. В июле 1960 года житель города Фрунзе «прыгнул на барьер и ударом ноги разбил стекло саркофага». А потом, не прошло и двух лет, и в апреле 1962 года в саркофаг бросил булыжник бухгалтер-пенсионер из подмосковного Павловского Посада по фамилии Лютиков.

Ты читаешь всё это (а голубь вытягивает крыло, отряхивается, но не улетает) и тебе вдруг становится жалко этих людей. Так очевидно безумных, доведенных чем-то или кем-то до настолько бессмысленного самоубийственного поступка (особенно Лютикова, с его детской, смешной, цветной фамилией), таких очевидно несчастных…
Как и этого голубя, которому ты ничем не можешь помочь – только ждать, когда он сам улетит или подохнет. Тебе так их жаль всех, и так они тебе все одновременно неприятны, что ты закрываешь одним кликом файл, хотя знаешь, что там описаны еще несколько случаев, и один из них совершенно кровавый.

У Владимира Гандельсмана есть пронзительное стихотворение о голубе:

Боже праведный, голубь смертельный
Ты болеешь собой у метро,
Сизый, всё еще цельный.
Смерть, как это старо!

Да, всё старо. И никого не приютить, никого не обогреть, никого не вылечить. Никого не утешить. Ни Лютикова, ни эту небесную когда-то птицу. Иногда я даже думаю, что пройдут десятилетия, столетия, сотни веков – и следуя тикающему шепоту эволюции – городские голуби вообще разучатся летать. Будут бегать, как крысы, иногда вспархивая на мусорный бак, если мы и наши человеческие мусорные баки еще будут на этом свете. В конце концов, страусы тоже когда-то летали, но где теперь их полет? И крылья у них детские, зачаточные, как обрывок сна.

Летите, голуби, летите, - шепчу я.

Но больной голубь не улетает.

____
круг с птицей

Колонка в Газете ру.

— Страшно детей хоронить! Страшно!

Господи, когда только успела?

Как приговаривала про себя Анна Каренина, читая вывески и скользя взглядом по лицам прохожих, когда ехала на последний свой вокзал: «Все ложь, все притворство. Je me fais coiffer par Тютькин. Как гадко. Все лгут. И Кити, и Вронский — все. Зачем?»

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12485899.shtml
круг с птицей

(no subject)

https://dmitryvodennikov.mirtesen.ru/blog/43495100530/Byit-neponyatnyimi

ДИКИЕ СОБАКИ ПОД МОЕЙ ЮБКОЙ

Мне хочется татуировать ноги.
Не синим или зелёным,
А чёрным,

Мне хочется усесться напротив татуировщика,
Сознавая, что он причинит мне боль.
Мне хочется, чтобы он достал свой резец
И молоточек
И ударил по моим бёдрам –
По всей их окружности,
Так пускаются в кругосветное путешествие,
Так бороздят по всему Тихому океану
На брёвнышке,
Если с него сорвёшься,
Будут взяты собаки на борт,
Теперь незачем глядеть в прошлое, Бинго.

Мне хочется ноги острые будто зубы собак
круг с птицей

колонка в Учительской газете

«...Тут хорошо и про Тапа (все-таки собак любила, переживала), и ахматовское всегдашнее тщеславие. «Читал и те же места, где упоминается о ней...»
Остроумная и злая Тамара Катаева в своей книге «Антиахматова», комментируя эпизод с дверью и Тапом, когда Ахматова почти упала в объятия, коротко пишет: «Конечно, дело зашло далеко».

http://ug.ru/archive/78907