Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

круг с птицей

(no subject)

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ЛИНИИ СХОДЯТСЯ

Жизнь прерывиста, и текст прерывист. Записки на манжетах. Кто это написал? Вспомнил: Булгаков. Что ж, будем записывать на манжетах.

Мой приятель меня спросил: «А ты помнишь, какой породы была Муму?»
«Дворняжка?» – предположил я.
«Нет. У Тургенева точно сказано: «...превратилась в ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы, с большими выразительными глазами». То есть она была небольшого размера, белого окраса, с черными пятнами. Это спаниель».
«О боже, – воскликнул я. – Почему же мне всегда казалось, что она беспородна?»

Это к вопросу о нашей внимательности.

Но некоторые вещи ты все-таки запоминаешь.

Одиннадцать тысяч рублей пятнадцать лет назад я заплатил за щенка карликовой таксы. Когда отжившая уже свое собака через пятнадцать лет умирала, я вызвал ветеринара, чтобы он не дал ее агонии разгореться. Когда всё было кончено, он выписал мне счет. Одиннадцать тысяч пятьдесят рублей. Чунина смерть стоила мне на пятьдесят рублей дороже.
«Дай им цену, за которую любили, пусть за ту же и оплакивают цену». Но я все-таки дал ветеринару сверху еще одну тысячу. «За хлопоты». Пусть Чунина смерть стоит побольше.

Но самые лучшие записки на манжетах – это, конечно, у Розанова. Записки на манжетах предполагают внимательность и безжалостность.
«Смерть – конец. Параллельные линии сошлись. Ну, уткнулись друг в друга, и ничего дальше. (...) Да, «смерть» одолевает даже математику. «Дважды два – ноль». (Смотря на небо в саду)». Это Розанов написал в «Опавших листьях».

Я вот тоже был внимателен.

«Если бы я действительно умирала, как умираю в полдюжине пьес, думаешь, меня заботило бы, достаточно ли изящны мои жесты и слышны ли мои бессвязные слова в последнем ряду галерки? Коль это подделка, то не больше, чем соната Бетховена, и я такой же шарлатан, как пианист, который играет ее».

Это слова Джулии Ламберт, героини романа Сомерсета Моэма «Театр».
Ну что я могу сказать? Очень может быть, что и заботило бы. До какого-то предела, возможно, Ламберт бы и отслеживала себя. Когда бы уже пришла агония – нет, конечно. Но сперва бы да.

Одна актриса говорила (не мне, я это знаю в пересказе): «Когда я хоронила любимого отца, я вдруг с ужасом и отвращением заметила, что несмотря на мое неподдельное отчаяние, какая-то часть меня следит за моим отчаянием, чтобы запомнить, как это настоящее отчаяние на сцене потом сыграть».

Когда умирала моя собака (собака не человек, всего лишь животное, как бы ты своего Тузика или Кони ни любил), я обратил внимание, что я всё это в голове словами записываю, иногда даже не в голове, а в телефон, в заметки. Боюсь забыть какую-то деталь, не ее смерти даже, а моих мыслей, моего горя. (Боюсь забыть поворот горя.)

То есть ты, получается, пишешь над гробом. И эта неуместность тебя поражает в момент осознания чуть ли не больше всего.

Ты испытываешь целую гамму яростных чувств: боль, ужас, горячую силу любви и раскаяния, животное сострадание – но рядом со всем этим есть ещё одно чувство, внимательное, какое-то постороннее: ты хочешь всё это описать.

В этом нет ничего человеческого. Правильно, что в старину актёров хоронили за оградой церковного кладбища. Я бы еще и «писателей» так хоронил.

А еще удивился недавно символическому узору цифр и букв.

У моих друзей в Питере была отвратительная такса, самец; он был собачьим психом: бросался даже на хозяев. Я его искренне не любил. Когда приезжал, лежал в отведенной мне комнате, слушал, как в соседней он рычит и кидается на моих друзей, думал, что, если заведу собаку, это будет кто угодно, только не такса. Через три года я купил Чуню. А, да, забыл сказать. Этого отвратительного пса звали Гуня.

Ну вот как это?

Когда моя прекрасная собака, которая в жизни ни одного человека не укусила, умерла, мне написал тот самый мой друг из Питера (их Гуня тоже давно умер, он же был уже старым псом): «Всё закольцовывается. Чуня прожила ровно столько, то есть 14 лет и 118 дней, сколько прожил Гуня, из-за которого её завели и назвали отчасти. День в день».

Смешная деталь: когда мне предложили выбрать тип кремации, с несколькими другими животными или индивидуальную, я, разумеется, выбрал индивидуальную, хотя та была в два, кажется, раза дороже. Глупая мысль, что Чуню бы оскорбило соседство с другими животными (она никогда не терпела их рядом с собой, а уж то, что ее назвали почти как одного питерского собачьего психопата, вся разница только в букве, точно привело бы ее в бешенство) почему-то не показалась мне глупой. И дело тут было не в индивидуальном прахе, который мне теперь привезут: мне он не нужен.

Потому что как только за ветеринаром и мертвой Чуней в мешке, куда ее положили, подняв, как тряпочку, как банное полотенце (она еще перегнулась в руках поднявшего, как будто теперь была без костей), закрылась дверь (я погладил этот мешок через порог, на прощанье, тоже до сих пор не понимаю зачем), я сразу собрал все пледы, запачканные Чуниной предсмертной дефекацией и спрыснутые ее мочой, засунул их в полиэтиленовые пакеты, которые клал под полёжку, чтоб всё это не протекло на пол, покидал туда же поводок, второй поводок, на рулетке, взял в другую руку туалетный лоток, в который она раньше ходила с утра, и сразу всё это вынес на помойку.

Потом, вернувшись домой, сгреб из холодильника все пузырьки и тюбики лекарств, которыми лечил Чуню последние несколько лет, бросил их в еще один мусорный мешок, поколебался над мисками для еды и воды и пластмассовой плоской подставкой, на которой они стояли, но выбросил и их тоже.

(За последние девять месяцев я уже три раза так ходил к мусорным контейнерам: сперва выносил туда чужие вещи после одной моей долгой любовной истории, второй раз – мои черновики и бабушкину музыкальную шкатулку, когда разгребал в угаре уборки еще один шкаф, потому что вернулись стихи и мне надо было чем-то забить их еще неясный для меня гул, и вот теперь вещи Чуни. Что-то я туда зачастил.)
Всё выбросил, всё. Только ошейник оставил. (Который она, кстати, давно уже не носила.)

«Если умирает полярник, то его коллеги (это специальное предписание) должны достать заготовленный ящик водки и выпить по сто грамм. А потом ещё по сто грамм. Иначе люди начинают сходить с ума». Об этом мне рассказал мой приятель.

Не знаю, правда ли это, нет, но уверен: алкоголь не лечит. Одна моя знакомая когда-то меня просветила – мы шли с ней по Твери, и она сказала: «Вместо вопроса, что будем пить, я бы сначала выяснила, для чего будем пить. Например, коньяк. Он для ясности и для цели. Right now. Предположим, ты сидишь перед гадким письмом и не знаешь, что ответить: пятьдесят коньяку – и слова нашлись».
«А водка?» – спросил я.
«А водка – просто усиливает то, что есть. Радость – в счастье, злость – в ругань и драку».

Меня это рассмешило. Целая научная теория. Но я к ней добавлю, пожалуй, свои практические пять копеек.

Лучше вообще ничего не пить: тебе дали горе, возьми его, рассмотри со всех сторон, поживи с ним, проживи его, не филонь. Может, тебе его больше уже никогда не дадут. Хотя о чем это я. Конечно, дадут, много, много дадут: насыпят с рассыпающейся горкой.

А еще... Я часто думал в эти дни про публичное переживание наших потерь у всех на глазах, в сетях.
Кому-то оно может показаться диким, модной истерической болезнью, но это в нас не от нового электронного мира – от древнего. Плакальщицы в деревнях, сход на похороны всех соседей, потом обязательно драка. У нас – всё то же, всё так же.

Раскольников выходит на площадь, становится на колени, говорит народу: «Это я убил». Выпившая не того напитка Настасья Филипповна учиняет дебош в гостиной. Катерина Ивановна Мармеладова выбегает из нищих комнат, трясясь лицом, то ли плача, то ли смеясь, заставляет детей на улице, на глазах у прохожих, плясать и просить милостыню. Простим Катерину Ивановну. Катерина Ивановна – это мы.

У меня есть стихотворение, давнее, про Жозефину Тауровну (официальное ее имя, по паспорту; отчество, впрочем, тоже документально) – оно заканчивается тем, что, когда придет неизбежная ее смерть, ночью мне приснится туманная дорога, собачий лай, одинокий вой, а потом надо мной склонится хитрый и большой бог, но как будто это не человеческий бог, а сенбернар.

Так вот. Это всё неправда.

Это не сенбернар склонится, даже не спаниель, это небесный ветеринар с последним уколом склонится над нами. Впрочем, сенбернар и ветеринар, в отличие от спаниеля, рифмуются.

Иногда закрываю глаза и вижу Чуню. И на кровать до сих пор сажусь автоматически осторожно. Как будто она еще лежит там под одеялом или пледами, спит. Параллельные линии сходятся: смотрел недавно переводной сериал, какую-то очередную мыльную фигню, чушь, начал смеяться над убогим сюжетом – вдруг смех переходит в плач. Так я эмпирически доказал, без всякого учебника анатомии, что плачем и смехом в человеческом лице занимаются одни и те же мышцы. Хотя это же так, Катерина Ивановна, очевидно.
_______
(Дмитрий Воденников, колонка для STORY, июля 2021)

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-parallelnye-linii-skhodyatsya/
круг с птицей

колонка в стори

БОЛЬШИМИ БУКВАМИ


У меня есть недавняя фотография, где моя слепая уже такса Чуня сидит на краю дивана и смотрит вниз. Чуня там похожа на Аленушку.

Но это видимость. На самом деле она Алена Николаевна Бустер, ветеран сцены, кавалер нескольких орденов, активный член жилищного кооператива «Дивные дали».
Она свои права знает.

Она как та старушка из советской очереди, которая только что отошла, но вообще с утра тут стояла. «Что? Где? Я свидетель! А что случилось?»

«Какая миленькая». Это самое смешное, что я слышал про Чуню. Чуня – танк. Может ли быть миленьким Т-90М «Прорыв»? Сомневаюсь.

У Чуни остро выражено чувство справедливости. Мое – значит мое. Ваше ¬– ещё вопрос.

Я всегда удивлялся рассказам родителей, как они забыли ребёнка в машине. Вышли в универмаг, на кассе хватились, прибежали, побросав в магазинном зале на пол покупки – ребёнок сидит на детском сидении, равнодушно разламывает очередную игрушку.

– Как такое может быть? – удивлялся я. «Щас я тебе покажу», – сказал господь.

На днях я забыл Чуню на диване.

У меня было с утра интервью на радио, потом я вел семинар. Я выгулял собаку два раза, закапал в глаза, положил ее, как мне показалось, в полёжку, которая на полу, уехал давать интервью.

Но что-то во мне свербило весь день. Прервав семинар, позвонил сестре, попросил зайти, проведать.

«Ну что?» – спрашиваю через пять минут. «Нашла ее на кровати под пледами». «Как такое могло быть?!» «Не знаю». «Может, она сама забралась?» «Вряд ли». «Ну а вообще, как она? Обрадовалась тебе?» «Снисходительно помахала хвостом».

Есть подозрение, что Чуня вообще не заметила моего отсутствия.

...Автозамена, когда я писал «под пледами», написала «под плеядами». Это верно. Чуня родилась даже не под счастливой звездой, а под целым созвездием. И тем не менее эти звезды, считает Чуня, ещё ей очень много чего должны.

Смысл моей жизни – спать с беременной собакой.
Когда закончились люди, она согревала меня.
Всю зиму.
С молчаливой преданностью заглядывая в глаза,
никогда не засыпая раньше меня.
Благодаря ей, я понял, что такое абсолютная любовь.

Недавно мой приятель прочитал мне этот фрагмент из стихотворения Ивана Полторацкого. Я сразу определил, что никакой собаки у Полторацкого никогда не было. Собака всегда засыпает раньше тебя: собаки вообще много и хорошо спят.

– Не может быть, – воскликнул мой приятель. – Просто, значит, это такая верная собака!
– Увы, – я был безжалостным. – Найди мне всё стихотворение.

Разумеется, я оказался прав. Там вообще речь идет об игрушечной собачке.

Люди, не имевшие никогда животных, смутно себе представляют, сколько с ними проблем. «Мимими, мимими». Я только одну видел в жизни собаку, которую можно было бы назвать «мимими». Это собака моего приятеля режиссёра Павла Сеплярского. Вот режиссёр Павел Сеплярский владеет собакой, которую можно назвать милым собачьим Эйнштейном. Она его слушается, ходит без поводка, иногда решает сложные математические уравнения. Мы же владеем животными, которым место в музее несуразиц. И каждый день нас ждет очередной сюрприз. В этом музее нет санитарных дней. Зато есть новые поступления.

...Это должно было случиться, я этого боялся, и вот оно произошло: Чуня упала с кровати.

Ну а как этого избежать, если ты слепая, но решила на кровати покувыркаться? От преизбытка жизненных сил. Над пропастью во ржи, так сказать.

Я как раз сидел спиной к постели, в другом углу комнаты, писал что-то в компьютере, когда услышал характерный звук. Ты его ни с чем не перепутаешь. ТВОЯ СОБАКА УПАЛА НА ПОЛ.

Сказать, что я испугался, – это ничего не сказать. Минус пять лет, а мне их и так немного осталось.

Человек в шоке ведет себя странно. Я не исключение.

– Что ж ты делаешь, дура ты такая, а? – закричал я.

(Интересно, что Чуня бы могла мне на это ответить? Если бы говорила по-человечески. "Я падаю"? "Я упала"? "Я проверяла, прав ли Ньютон или вышеупомянутый Эйнштейн"? "Я Гагарин"?)

Я схватил это жалкое тельце и обследовал его на возможные ушибы и вывихи. Но всё с лапками и спиной было хорошо. Голову не проверял: она и так и Чуни никогда не варила. Положил Чуню обратно, и она стала деловито заворачиваться в плед.

Чуня, дорогая моя! Я никогда не верил в твою абсолютную любовь, я даже в твою абсолютную преданность никогда не верил. Если я уеду далеко-далеко и там погибну, уверен, что ты даже не вспомнишь, не затоскуешь. Ну был Максим, и бог с ним.

Собственно, про нас вообще никто не вспомнит. Будут лепить что-то из папье-маше, раскрашивать кукол, снимать это на телефон, смеяться за столиком в уличном кафе, плыть пьяным лицом, блаженствовать, забывать. Ты и сам такой. Как говорила Анна Ахматова: когда роман идет, кажется, что нет ничего важнее на свете, а потом оглянешься – одна пыль.

И это правда. Оглянешься на свою квартиру: господи, сколько же пыли. Еще и тополь полетел. Прячутся по углам его белые облачка. Если оставить в стороне тополиный пух, то вопрос пыли куда грандиозней.

Говорят, что там, где нет человека, пыли тоже нет. Что пыль в наших комнатах – это просто частички нашей омертвевшей человеческой кожи. Что якобы мы сбрасываем до 450 граммов кожи в год. И эта мертвая ткань собирается у нас на полу, на кроватях, на полках и мягкой мебели.

Об этом на самом деле смешно (а не печально) думать. Мы облетаем, мы осыпаемся, мы уходим по 450 граммов в год.

Однажды нас соберут пылесосом или мокрой тряпкой – и выбросят из своей жизни. И мы тоже соберем других – пылесосом или тряпкой – и тоже выбросим.

Ты думал, что ты уходишь из чужой жизни в одночасье: собрал чемодан и адью? Нет.
Ты уходишь гораздо дольше. Вон там под шкафом еще лежит несколько крупинок тебя. Они могут долежать и до Нового года или до сентября.

А просто надо ТЩАТЕЛЬНЕЕ МЫТЬ СВОЮ КВАРТИРУ.

Я вызываю клининг, заказываю генеральную уборку, и в моей квартире не остается ни пылинки, ни молекулы, ни атома, ни крошки тебя.

(Написал, готов был уже отправить, но что-то свербило, как в тот день, когда забыл Чуню на кровати. Значит что-то не то, какая-то неправда: текст не пускает. Допиши, говорит, допиши. А как? Полежал немного, подумал, потом встал и дописал.)

Нет-нет, так не пойдет. Мы же не безымянные пылевые клещи. Для чего-то мы были вместе. Оставь мне какую-нибудь шмотку, оставь мне свой запах, хотя бы атом, хоть маленькую букву тебя.

_______

(колонка в STORY, июня 2021)https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-bolshimi-bukvami/
круг с птицей

(no subject)

КОКТО МОЕЙ МЕЧТЫ

«Если мы выживем, я куплю тебе дом твоей мечты». Примерно так сказал финансист Алек Вейсвеллер своей жене Франсин, когда в годы Второй Мировой они спасались от преследования нацистов. Это были не пустые слова, причем с двух сторон. Во-первых, погибнуть было возможно и очень легко: часть семьи все-таки была уничтожена в Аушвице. Во-вторых, дом мечты был куплен.

Уже в 1946 году, катаясь на лодке на Лазурном побережье, Франсин увидела эту виллу и сразу поняла, что хочет в ней жить. Она не знала, что, сперва доверив оформление модному декоратору Мадлен Кастен, она потом встретит Жана Кокто, который всё это прежнее оформление, оставив интерьеры и мебель, переделает. Ему не нравилась изысканная белая пустота. Нет. Пусть всё кричит «татуировками»: и вот на стенах уже появляется узор из геометрических фресок, которые проходят через весь дом, образуя единую цепь. А вот яркие фигуры, а вот голова Аполлона, похожего на нашего Ярило, а вот и какой-то эротический сюжет. Там и на самой вилле непонятно, кто с кем теперь спит, но мы об этом не будем. Нам интересно одно: зачем мы построили наш дом в мире, где нет ни справедливости, ни покоя?

* * *
Зачем же вы построили свой дом,
с балконом, садом, огородом и амбаром
в двенадцати шагах
от лежбища свиней,
в двенадцати вершках
от края
Колорадского каньона,
в двенадцати саженях от начала
малярийного болота,
в двенадцати прыжках от настежь
открытой
клетки с тигром,
в двенадцати ползках
от логова гадюк,
в двенадцати туазах
от склада ядерных головок,
в двенадцати бросках
от вражеских казарм,
в двенадцати английских лигах
от наводненного хулиганьем поселка,
в двенадцати
получасах пути
от ненадежно охраняемой границы,
в двенадцати микронах
от колонии микробов,
в двенадцати аршинах
от мишени
на стрельбище неофашистов,
в двенадцати локтях
от кладбища машин,
где испокон веков нечисто?

(Сергей Кулле)

Сергей Кулле, стихотворение которого я только что процитировал, никогда не жил на вилле. Какие виллы? Он родился в Ленинграде, в 1936 году. Он практически всю жизнь проработал в многотиражке «Кадры приборостроения». Стихи при жизни практически не публиковал. Дружил с Уфляндом, Ереминым и Виноградовым. Умер в 1984 году. Первый сборник, составленный Владимиром Уфляндом, вышел только после смерти Кулле, в 2001. Но тема дома, где бы он хотел жить (который хотел бы построить) возникает в его текстах неоднократно.

* * *
(Лене)

А твой дом
мы построим
на пригорке зеленом
над ручьем голубым.
Слепим русскую печку
из лучшей, кембрийской глины.
Возведем
крутое
крыльцо.
И прорубим окошко,
как можно,
как можно пошире,
чтоб тебе
хорошо было видно
и ветку березы
и в далеком тумане
ветку
узкоколейной
железной дороги.

(1966)

Недавно познакомился в одном доме (о, нам никогда там не жить: сам дом стоит рядом с МХАТом имени Горького, на Тверском бульваре, окна выходят в старомосковский центральный двор, в квартире еще живет собака небесной красоты) на вечеринке с директором издательства «Август» писательницей Машей Вайсман. Поговорили о стихах – через несколько дней она прислала мне свое стихотворение.

***
Целая вечность пройдет, прежде чем ты не придешь
я буду смотреть на часы,
потом в календарь и на звезды
почти без надежды
уже почти без почти.
Обживусь понемногу в этой вечности
выучу правила игр, в которые играем мы:
в этом году красное
в том году почему-то белое.
как и чем платить,
за что есть и пить...
Да, самое главное –
тело хочет любить и рожать
и я не против
пусть это тело любит другое тело
я коротаю вечность с другими
часто это люди моей мечты
но все это не ты.

Мама тоже не поспевала со всеми в ногу
вышивать не умела
и шарлотки рецепт не могла запомнить
и всегда что-то плохо на ней сидело
и тоже ждала тебя целую вечность
ты не пришел.

Вот мои дети, они тоже тебя будут ждать
мы все время торопимся, весело куда-то идем
так, глядишь, скоротаем вечность, живя одним днем.
Вот наша собака
иногда мне казалось, что она это ты
пришла на разведку, проверить меня.
Потому что может быть ты совсем не такой как мы.
Без рук и ног, и глух и нем,
может ни щупалец, ни дыхалец, ни волосков.
Может все-таки ты давно уже здесь?
И мы все тебя просто не узнаём?

UPD
Сегодня мне передали важную вещь.
Письмо от тебя
без конверта, без адреса,
просто на небе
было написано синим по белому:
«Вечность прошла, а ты все не идешь,
где, в какой вечности ты меня ждешь?»

Наверное, адресат ждет лирическую героиню стихотворения в доме, где стены расписаны геометрическими сине-белыми фресками. Где нет ни замен тебя на кого-то, ни автозамен.

Вы, кстати, обратили внимание, что выработался почти новый интернет-жанр: рассказ о том, как тебя обмануло экранно-пальчиковое письмо? Хотел написать: «я люблю тебя», автозамена написала «я люблю себя», так и отправилось. На том конце несуществующего смартфоновского кабеля даже не удивились. «Я всегда знал (знала), что ты эгоист (эгоистка)».

А ведь мы ничего не хотели плохого, мы просто хотели жить в доме нашей мечты.
Но где он этот дом? Где наша вилла? Где наш Лазурный берег? Почему мы живем в бывшей деревне Нижние Котлы? Где, в конце концов, наш французский писатель-дизайнер?

А я скажу где.
Он появится случайно, из опять же этой глупой манеры ручной машинки нас исправлять, искажать смысл написанного, придумывать за нас слова, которые мы писать не собирались.

Когда пишешь кому-нибудь в комментариях (например, под картинкой) «очень круто», автозамена почему-то пишет за тебя «очень Кокто».

Это странно. Где мы и где Кокто? Почему французский писатель, с которого началось это нежное повествование, популярней нашего просторечного «круто»? Загадка.

Начинаешь заменять «Кокто» на «круто», автозамена предлагает тебе слово «как-то».
«Очень как-то».

Ну «как-то» так «как-то». Мы уже привыкли. Притерпелись, притёрлись, сняли голову, по волосам не плачем.

Приехали в свои Нижние Котлы, разулись, разделись, прошли в комнату, обставленную из Икеи, сели на среднестатистический диван, взяли в руки телефон, хотели написать «вилла», написалась «вилка». Почему-то тоже не удивились. Ну где мы, а где вилла? Вилка как-то понятней: вилка, котлета из «Магнолии», суп из пакетика, растворимый кофе, многотиражка ««Кадры приборостроения».
В общем, не обижайтесь. Вы очень Кокто.

________
(Дмитрий Воденников, о стихах, в которых нам не обещали лучшую жизнь, колонка для совлит.ру, май 2021)
круг с птицей

(no subject)

ЭСЭМЭСКА ДРЕВНЕЙ ПТИЦЕ
Дмитрий Воденников о стихах прощания и прощенья

Однажды прочёл в мимолетной статье:

"...Привязанность появилась у живых существ по эволюционным меркам совсем недавно. Надстройка над похотью возникла около 120–150 миллионов лет назад у млекопитающих и первых птиц. Это неудивительно: если похоть и влечение основаны на очевидных, сиюминутных наблюдениях и непосредственных ощущениях, то привязанность требует взгляда в будущее, а это куда сложнее".

Так вот в чем дело. Вот отчего мы мучаемся. Разбитое сердце, тоска по вечерам, смс по пьяни. Утром просыпаешься, в ужасе смотришь, что понаписал. «Всё бутафория, всё декорация. Только с тобой – тогда – было настоящее и честное».

Это стодвадцатимиллионнолетнее млекопитающее в нас говорит. Первые предки нынешних животных, похожие на крысу. Или первая птица.

НЕРОЖДЕННЫЕ ДЕТИ.

У меня есть ребенок.
Полгода назад
он передумал родиться.
Я зову его Тигром.
У меня есть медведь.
Он игрушечный, мягкий.
Я его называю Пловец.
Люблю, как живого.
Пловца подарила мне мама.

Мы (я, Пловец и Тигр)
вместе ложимся в люльку
моих детских воспоминаний:
там осталось все,
что когда-либо было и будет.

Там нас никто не достанет,
мы никогда не утонем.

Все это значит немало.
Это значит ничуть не меньше того,
что у женщины водится муж
и здешний ребенок.

Это, правда, значит ничуть не меньше.
Это немало.
Потому что большего у меня нет.
Не надо.

(Елизавета Редкина)

Вот и у нас ничего нет, кроме пьяных ночных эсэмэсок. Но, когда мы проснемся, мы вдруг почувствуем свободу. «О, нам ничего не надо. Это просто пьяная река несла нас мимо старых берегов. Но мы больше не хотим на эти старые берега выходить».

Может, и врем. Сами себе. Может, до первой новой ночной выпивки. А может, и правда излечились.

Дмитрий Лавров:

***
В юности бросал простые стишки на ветер, как камушки в реку.
Тогда были многие живы, дни мирно грелись под солнцем,
Или мне так казалось, радовала ничтожная малость.
Помню, зимой всей семьёй лепили снеговика, помню вьюгу,
Или эта была пурга, помню варенье из вишни, первый букварь.
Теперь ничего не осталось, только память едва скрипит.
Тексты приобрели надлежащий вид, прожил ту чистую реку.
Можно найти повод для радости, а внутри под ребром пустота.
Раньше казалось, что жизнь пуста, а я нёс родниковую воду,
За пазухой были годы, сейчас они сыпятся как песок .
Не вернуть той реки и друзей ушедших, но это ещё не итог.

...Однажды я написал про водолазку, на которой у меня дырка (зацепилась за вешалку с крючком, я рванул: итог – прореха). Мне обещали ее зашить, но так и не зашили. Будем доживать с этой водолазкой, как будто нас покусала древняя птица. Хотя сама она мне уже не нравится. Как будто всё: и она, и эта дырка – всё из другого времени.

Так мы иногда не можем влезть в старые вещи. Моя знакомая написала мне на мою фразу про то, что нам как-то с бывшими возлюбленными неуютно, выглядим мы с ними как-то не так: «Я выгляжу примерно так же, когда примеряю перед зеркалом летнее платье, какие-то жалкие два года назад прекрасно сидевшее. Вот так и ушедшее счастье: оно просто становится для нас не по размеру».

Алексей Слаповский:

***
На дворе – день.
На душе – лень.
Где был дуб – пень.
Где был я – тень.
Отдал весь. долг,
не моя. боль,
от чего. толк,
от чего. ноль.
Это зим. спам,
это лет. взвесь.
И вся жизнь – там
а я сам – здесь.

Мне нравятся тут эти точки не к месту: «от чего. (точка)», «не моя. (точка) боль».
Это правильно.
Расставим точки даже в ненужных местах.
Вся жизнь – там, а мы уже здесь. Поставить точку – всегда хорошо. Много точек не бывает.

Недавно прочитал где-то байку Антона Яковлева, сына артиста Юрия Яковлева:
««Иронию судьбы» я с детства не любил. Ну не мог ребенок смириться с тем, как Мягков выворачивает руку его отцу, да и вообще разрушает ему жизнь. Ну да, личные счёты.
С возрастом детская обида утихла и признание очевидного таланта этого замечательного артиста с запозданием, но ко мне пришло.
А спустя много лет у отца случился 70 летний юбилей. Мягков пришёл поздравлять его от МХАТа.
Он появился в шикарной «тройке» и с громадной лейкой в руках. Поставил ее на сцену, достал конверт из кармана и зачитал обличительное, гневное письмо от некой поклонницы Яковлева. В том числе там были и такие строчки «Как вы могли?!!!Поступить так с великим артистом, человеком, наконец, чеховедом?!!»
Мягков дочитал письмо, поднял лейку, и со словами «я хотел хоть частично реабилитироваться», вылил все ее содержимое себе на голову. Он стоял в луже, до нитки промокший, а зал неистовствовал, ревел от восторга... Мое детское самолюбие было удовлетворено теперь уже окончательно».

Тоже своего рода поставленная точка.
Мокрая, пролившаяся неправильным цилиндром воды.

Кто-то скажет, «актерские штучки», «бессмысленные бирюльки». Но мы вместе с поэтом Николаем Олейниковым воскликнем: нет. Хвала изобретателям ночных эсэмэсок.

***
Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях:
О щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос,
Хвала тому, кто предложил печати ставить в удостоверениях,
Кто к чайнику приделал крышечку и нос.
Кто соску первую построил из резины,
Кто макароны выдумал и манную крупу,
Кто научил людей болезни изгонять отваром из малины,
Кто изготовил яд, несущий смерть клопу.
Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами,
Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков,
Кто ложки чайные украсил буквами и вензелями,
Кто греков разделил на древних и на просто греков.
Вы, математики, открывшие секреты перекладывания спичек,
Вы, техники, создавшие сачок — для бабочек капкан,
Изобретатели застёжек, пуговиц, петличек
И ты, создатель соуса-пикан!
Бирюльки чудные, — идеи ваши — мне всего дороже!
Они томят мой ум, прельщают взор...
Хвала тому, кто сделал пуделя на льва похожим
И кто придумал должность — контролёр!

(1932)

Хвала древним млекопитающим и первым птицам, придумавшим такую странную вещь как привязанность и нежность. Все эти застежки любви, все эти пуговицы родительской заботы, все эти петлички детской беззащитности. Нашим жалким ночным эсэмэскам– тоже хвала.
Пускай река всё равно вынесет нас в море беспамятства, в океан равнодушия, но пока мы еще проплываем на спине мимо всего, что любили, пока еще не пришел ветер, который поднимет волну, давайте откроем еще не замоченный чудом телефон (ну, допустим, лежал в целлофановом нагрудном кармане), поднимем его над нашим уплывающим по реке лицом и напишем: «Иногда я скучаю по тебе. А ты?»

КОШКА И ДЕНЬ ЛЕТА

Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг...
На днях он умер... разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.

(Елена Шварц)

Ветер придет, конечно.
Но эсэмэску мы уже отправили.

_______
(Колонка на сайте сволит.ру о о стихах прощания и прощенья, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/ankrhzlj21-esemeska-drevnei-ptitse
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13543568.shtml

Утопить котят никто не смог.
А утопить надо было. Если посчитать, сколько родится кошек и котов от не утопленных сейчас слепых котят, то к наличным семи прибавится еще двадцать восемь.
«Отец взял карандаш. О, неумолимый язык цифр! (...) Еще через год и три месяца у Акулины будет тридцать пять детей и сорок девять внуков. Даже я понимал, что восемьдесят пять кошек в доме – это слишком много! Выхода не было: придется котят топить. Но у кого поднимется на такое дело рука? Отец не мог убить и клопа, мать могла убить клопа, Симочка жарила живьем карасей в сметане, приговаривая себе в утешение: «Карась любит, чтоб его жарили в сметане».
Но и она не может утопить кошкиных младенцев.
круг с птицей

колонка в литературной газете

КРЫШКА ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и желтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, еще появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал раньше там морду кота. В трех серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, еще замечал – не с первого раза. А кота – никогда.
А кот там есть.
Этот кот – похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят: держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».
Детские пошлые мысли, темная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике почти не отражается.)
Но что ж делать: никто не обещал изменникам легкой участи.
«К предательству таинственная страсть». Это строчка, не спетая Аллой Пугачевой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал: актриса Хаматова рассказала.

По улице моей который год
звучат шаги - мои друзья уходят.
Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаем, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешение на отреченье. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то....». «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте», - примерно так ответил им Пастернак.
Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.
Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.
Это одна из трех пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актерски точно.)
...После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдет, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.
И вот тогда - из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

...Этого брезгливого кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть. Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в этом кофейнике. Еще мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в Литературной Газете, март 2012)

https://lgz.ru/article/13-6778-31-03-2021/kryshka-predatelstva/
круг с птицей

(no subject)

Букводом в Сокольниках попросил меня подобрать цитаты из себя и поэтов с писателями, которых я ценю. Для их брусочков.
Подбирать цитаты для брусочков - мое любимое занятие.
Подобрал.

Владимир Маяковский, Даниил Хармс, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Виктор Цой, Егор Летов, Борис Гребенщиков, Сергей Гандлевский, Дмитрий Воденников, Линор Горалик, Фёдор Сваровский, Станислав Львовский, Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Леонид Аронзон, Татьяна Толстая, Александр Дельфинов, Вера Полозкова, Земфира Рамазанова, Виталий Пуханов.

_____
В этот ранний час (на часах 7.30, но время неумолимо: когда вы это прочитаете, будет 7.31, 8.00, двенадцать пополудни, день спустя, неделя, кого я обманываю: неделю спустя этот пост уже никто не увидит) сообщаю вам об этом.
круг с птицей

новый выпуск на телеканале Культура

Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
Лишь согласное гуденье насекомых.

Это не насекомые, Иосиф Александрович, это куколки детей. Они были уведены через сложно запирающийся коридор в задний тайный корпус и теперь гудят оттуда, как гигантское скопленье комаров. Только этот гул слышат немногие. Те же, на кого он направлен (они находятся за многие сотни километров от источника гула, но даже если бы находились в соседней комнате, всё равно бы ничего не услышали), погибают при самых глупых и совсем не таинственных обстоятельствах: случайно выстреливают себе в лоб, когда чистят пистолет, поскальзываются на узком мокром подоконнике, не справляются с управлением автомобиля, тонут в ванне.

Новый выпуск программы на «Культуре», «Подробно. Книги», где я в качестве эксперта говорю о новых книгах. В этот раз – о Василии Кондратьеве и романе Стивена Кинга «Институт».


Сны не запоминают; их записывают, чтобы с их помощью продолжать те разные еще не выполненные в жизни места и вещи, из которых человек создает свою собственную привилегированную действительность. (Кондратьев)


https://tvkultura.ru/video/show/brand_id/64474/episode_id/2436072/video_id/2327622/
круг с птицей

От Милушки до Чуни: русские литературные собачки

Чуня вошла в пантеон великих собак.
______
Чуня
Самая любимая собака русского литературного фейсбука — такса Дмитрия Воденникова Чуня, она же Жозефина Тауровна. Ей посвящено множество воденниковских постов и поэма «Небесная лиса улетает в небеса»:
Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,
где же теперь я буду Чуню мою искать?
— Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар, Белый клык и Барбос,
за то, что так сладко и чудно — всё в тебе и сплелось, и срослось,
за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твоё — на бегу,
а за мёртвые раны и брюхо я тебя не люблю (не могу).
Что я буду — понимаешь — представлять?
Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?
Как тебя окучивать? —
Хвостик в попу вкручивать?
А ещё Чуне посвящена отдельная монтажная прозо-поэтическая книга — «Сны о Чуне». Открывается она словами «Твоя слепая собака, бегущая не к тебе, а к миске, когда ты пришёл домой, и виляющая ей хвостом, — всё, что тебе надо знать о любви». Чуня снится друзьям Воденникова и ему самому, Чуня получает несколько имён, Чуня ломает хвост, Чуня стареет и слепнет, Чуня ест, ест, ест, Чуня «спит свои положенные двадцать три часа в сутки». Воденников пишет о ней — обрамляет собачьими подробностями размышления о таксятнике Чехове, Марине Цветаевой, Мэрилин Монро и Николае II, перемежая свой рассказ цитатами из Мандельштама, Набокова, Бунина, Чернышевского, Ахмадулиной, Карла Сагана, Буковски и кого только не, как калейдоскопическими картинками.
Жизнь есть сон, и в этом сне у нас есть собака.

https://polka.academy/materials/705?fbclid=IwAR3aWLw9ZXJs9ycOWcmD5FL-z5l3eSXSOX7rThH0RzzBdK3hMWBe8JzJdlY
круг с птицей

колонка в журнале STORY

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-rozy-zelenogo-tsveta-i-perchatki/

Однажды я должен был ехать в Париж, а моя собака, уже подозревая разлуку, не мигая смотрела на меня, когда я собирался в дорогу. Такси уже сообщило, что внизу, я попросил выйти провожающего с дорожной сумкой к подъезду, а сам присел возле собачьей полёжки в коридоре и, гладя собаку, сказал ей: «Вот видишь? Я никуда не еду. Я тут».

Когда собака успокоилась, я в утренней темноте прихожей стал надевать ботинки («я в магазин»), надел их, через час был в аэропорту, а часа через четыре в - Париже.

Когда я несколько дней спустя сидел на Коровьем острове, я опустил глаза вниз и увидел, что уехал в разных ботинках.

Ну, перепутал.

«Когда нам придется умирать, мы попытаемся обмануть наших близких, наденем разные ботинки, улетим черт знает куда, сядем на лавочку и тупо уставимся на воду реки. К нам подойдет человек и мы, повинуясь странному порыву, зачем-то пожалуемся ему: - Я тогда случайно надел на ноги разные ботинки.

- Это неважно, - ответит Харон.

А из его лодки навстречу нам выбежит виляющая всем позвоночником от радостного перевозбуждения наша собака».

Так я написал после этого, не зная, что жизнь любит кривые зеркала.

Вчера стал выводить Чуню вечером, в дождь (точней, выносить: Чуня давно уже ничего не видит, поэтому я таскаю ее, как Карлсон Малыша, на себе), вынес, жду пока она все свои дела сделает, смотрю: а я опять стою в разных ботинках. Художник истончает себя до небытия. Метафора истончает себя до пародии.

У Джойса, кстати, в его «Портрете художника в юности» была эта фраза про художника и небытие. И про удар линейкой по рукам. Когда мальчик, не могущий видеть без очков, а очки разбили одноклассники на перемене, приговаривается инспектором к наказанию линейкой. «Положите руки на парту, Стивен Дедал». Бедный мальчик кладет. Вжих.

«Все за работу!» -- крикнет в дверях классный инспектор, а мальчик будет чувствовать такую жалость к своим распухшим рукам.

Этот мальчик ходит с дедом по 7 миль в день. То есть 11 км, по-нашему. Это много. Мальчик и дед – молодцы. Интересно, в тот день, когда руки мальчика вспухли, они ходили по холмам? И были ли руки мальчика в перчатках?

Перчатки, перчатки... К чему это я? Ах да.

«У вас есть перчатки?» - преградили мне в 2020 году, в нынешнем мае, дорогу работники винного магазина и помахали в воздухе руками в перчатках. Я уставился на их руки. На них были разноцветные зайчики.

⁃ Нет.