Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

круг с птицей

(no subject)

КОКТО МОЕЙ МЕЧТЫ

«Если мы выживем, я куплю тебе дом твоей мечты». Примерно так сказал финансист Алек Вейсвеллер своей жене Франсин, когда в годы Второй Мировой они спасались от преследования нацистов. Это были не пустые слова, причем с двух сторон. Во-первых, погибнуть было возможно и очень легко: часть семьи все-таки была уничтожена в Аушвице. Во-вторых, дом мечты был куплен.

Уже в 1946 году, катаясь на лодке на Лазурном побережье, Франсин увидела эту виллу и сразу поняла, что хочет в ней жить. Она не знала, что, сперва доверив оформление модному декоратору Мадлен Кастен, она потом встретит Жана Кокто, который всё это прежнее оформление, оставив интерьеры и мебель, переделает. Ему не нравилась изысканная белая пустота. Нет. Пусть всё кричит «татуировками»: и вот на стенах уже появляется узор из геометрических фресок, которые проходят через весь дом, образуя единую цепь. А вот яркие фигуры, а вот голова Аполлона, похожего на нашего Ярило, а вот и какой-то эротический сюжет. Там и на самой вилле непонятно, кто с кем теперь спит, но мы об этом не будем. Нам интересно одно: зачем мы построили наш дом в мире, где нет ни справедливости, ни покоя?

* * *
Зачем же вы построили свой дом,
с балконом, садом, огородом и амбаром
в двенадцати шагах
от лежбища свиней,
в двенадцати вершках
от края
Колорадского каньона,
в двенадцати саженях от начала
малярийного болота,
в двенадцати прыжках от настежь
открытой
клетки с тигром,
в двенадцати ползках
от логова гадюк,
в двенадцати туазах
от склада ядерных головок,
в двенадцати бросках
от вражеских казарм,
в двенадцати английских лигах
от наводненного хулиганьем поселка,
в двенадцати
получасах пути
от ненадежно охраняемой границы,
в двенадцати микронах
от колонии микробов,
в двенадцати аршинах
от мишени
на стрельбище неофашистов,
в двенадцати локтях
от кладбища машин,
где испокон веков нечисто?

(Сергей Кулле)

Сергей Кулле, стихотворение которого я только что процитировал, никогда не жил на вилле. Какие виллы? Он родился в Ленинграде, в 1936 году. Он практически всю жизнь проработал в многотиражке «Кадры приборостроения». Стихи при жизни практически не публиковал. Дружил с Уфляндом, Ереминым и Виноградовым. Умер в 1984 году. Первый сборник, составленный Владимиром Уфляндом, вышел только после смерти Кулле, в 2001. Но тема дома, где бы он хотел жить (который хотел бы построить) возникает в его текстах неоднократно.

* * *
(Лене)

А твой дом
мы построим
на пригорке зеленом
над ручьем голубым.
Слепим русскую печку
из лучшей, кембрийской глины.
Возведем
крутое
крыльцо.
И прорубим окошко,
как можно,
как можно пошире,
чтоб тебе
хорошо было видно
и ветку березы
и в далеком тумане
ветку
узкоколейной
железной дороги.

(1966)

Недавно познакомился в одном доме (о, нам никогда там не жить: сам дом стоит рядом с МХАТом имени Горького, на Тверском бульваре, окна выходят в старомосковский центральный двор, в квартире еще живет собака небесной красоты) на вечеринке с директором издательства «Август» писательницей Машей Вайсман. Поговорили о стихах – через несколько дней она прислала мне свое стихотворение.

***
Целая вечность пройдет, прежде чем ты не придешь
я буду смотреть на часы,
потом в календарь и на звезды
почти без надежды
уже почти без почти.
Обживусь понемногу в этой вечности
выучу правила игр, в которые играем мы:
в этом году красное
в том году почему-то белое.
как и чем платить,
за что есть и пить...
Да, самое главное –
тело хочет любить и рожать
и я не против
пусть это тело любит другое тело
я коротаю вечность с другими
часто это люди моей мечты
но все это не ты.

Мама тоже не поспевала со всеми в ногу
вышивать не умела
и шарлотки рецепт не могла запомнить
и всегда что-то плохо на ней сидело
и тоже ждала тебя целую вечность
ты не пришел.

Вот мои дети, они тоже тебя будут ждать
мы все время торопимся, весело куда-то идем
так, глядишь, скоротаем вечность, живя одним днем.
Вот наша собака
иногда мне казалось, что она это ты
пришла на разведку, проверить меня.
Потому что может быть ты совсем не такой как мы.
Без рук и ног, и глух и нем,
может ни щупалец, ни дыхалец, ни волосков.
Может все-таки ты давно уже здесь?
И мы все тебя просто не узнаём?

UPD
Сегодня мне передали важную вещь.
Письмо от тебя
без конверта, без адреса,
просто на небе
было написано синим по белому:
«Вечность прошла, а ты все не идешь,
где, в какой вечности ты меня ждешь?»

Наверное, адресат ждет лирическую героиню стихотворения в доме, где стены расписаны геометрическими сине-белыми фресками. Где нет ни замен тебя на кого-то, ни автозамен.

Вы, кстати, обратили внимание, что выработался почти новый интернет-жанр: рассказ о том, как тебя обмануло экранно-пальчиковое письмо? Хотел написать: «я люблю тебя», автозамена написала «я люблю себя», так и отправилось. На том конце несуществующего смартфоновского кабеля даже не удивились. «Я всегда знал (знала), что ты эгоист (эгоистка)».

А ведь мы ничего не хотели плохого, мы просто хотели жить в доме нашей мечты.
Но где он этот дом? Где наша вилла? Где наш Лазурный берег? Почему мы живем в бывшей деревне Нижние Котлы? Где, в конце концов, наш французский писатель-дизайнер?

А я скажу где.
Он появится случайно, из опять же этой глупой манеры ручной машинки нас исправлять, искажать смысл написанного, придумывать за нас слова, которые мы писать не собирались.

Когда пишешь кому-нибудь в комментариях (например, под картинкой) «очень круто», автозамена почему-то пишет за тебя «очень Кокто».

Это странно. Где мы и где Кокто? Почему французский писатель, с которого началось это нежное повествование, популярней нашего просторечного «круто»? Загадка.

Начинаешь заменять «Кокто» на «круто», автозамена предлагает тебе слово «как-то».
«Очень как-то».

Ну «как-то» так «как-то». Мы уже привыкли. Притерпелись, притёрлись, сняли голову, по волосам не плачем.

Приехали в свои Нижние Котлы, разулись, разделись, прошли в комнату, обставленную из Икеи, сели на среднестатистический диван, взяли в руки телефон, хотели написать «вилла», написалась «вилка». Почему-то тоже не удивились. Ну где мы, а где вилла? Вилка как-то понятней: вилка, котлета из «Магнолии», суп из пакетика, растворимый кофе, многотиражка ««Кадры приборостроения».
В общем, не обижайтесь. Вы очень Кокто.

________
(Дмитрий Воденников, о стихах, в которых нам не обещали лучшую жизнь, колонка для совлит.ру, май 2021)
круг с птицей

(no subject)

ЭСЭМЭСКА ДРЕВНЕЙ ПТИЦЕ
Дмитрий Воденников о стихах прощания и прощенья

Однажды прочёл в мимолетной статье:

"...Привязанность появилась у живых существ по эволюционным меркам совсем недавно. Надстройка над похотью возникла около 120–150 миллионов лет назад у млекопитающих и первых птиц. Это неудивительно: если похоть и влечение основаны на очевидных, сиюминутных наблюдениях и непосредственных ощущениях, то привязанность требует взгляда в будущее, а это куда сложнее".

Так вот в чем дело. Вот отчего мы мучаемся. Разбитое сердце, тоска по вечерам, смс по пьяни. Утром просыпаешься, в ужасе смотришь, что понаписал. «Всё бутафория, всё декорация. Только с тобой – тогда – было настоящее и честное».

Это стодвадцатимиллионнолетнее млекопитающее в нас говорит. Первые предки нынешних животных, похожие на крысу. Или первая птица.

НЕРОЖДЕННЫЕ ДЕТИ.

У меня есть ребенок.
Полгода назад
он передумал родиться.
Я зову его Тигром.
У меня есть медведь.
Он игрушечный, мягкий.
Я его называю Пловец.
Люблю, как живого.
Пловца подарила мне мама.

Мы (я, Пловец и Тигр)
вместе ложимся в люльку
моих детских воспоминаний:
там осталось все,
что когда-либо было и будет.

Там нас никто не достанет,
мы никогда не утонем.

Все это значит немало.
Это значит ничуть не меньше того,
что у женщины водится муж
и здешний ребенок.

Это, правда, значит ничуть не меньше.
Это немало.
Потому что большего у меня нет.
Не надо.

(Елизавета Редкина)

Вот и у нас ничего нет, кроме пьяных ночных эсэмэсок. Но, когда мы проснемся, мы вдруг почувствуем свободу. «О, нам ничего не надо. Это просто пьяная река несла нас мимо старых берегов. Но мы больше не хотим на эти старые берега выходить».

Может, и врем. Сами себе. Может, до первой новой ночной выпивки. А может, и правда излечились.

Дмитрий Лавров:

***
В юности бросал простые стишки на ветер, как камушки в реку.
Тогда были многие живы, дни мирно грелись под солнцем,
Или мне так казалось, радовала ничтожная малость.
Помню, зимой всей семьёй лепили снеговика, помню вьюгу,
Или эта была пурга, помню варенье из вишни, первый букварь.
Теперь ничего не осталось, только память едва скрипит.
Тексты приобрели надлежащий вид, прожил ту чистую реку.
Можно найти повод для радости, а внутри под ребром пустота.
Раньше казалось, что жизнь пуста, а я нёс родниковую воду,
За пазухой были годы, сейчас они сыпятся как песок .
Не вернуть той реки и друзей ушедших, но это ещё не итог.

...Однажды я написал про водолазку, на которой у меня дырка (зацепилась за вешалку с крючком, я рванул: итог – прореха). Мне обещали ее зашить, но так и не зашили. Будем доживать с этой водолазкой, как будто нас покусала древняя птица. Хотя сама она мне уже не нравится. Как будто всё: и она, и эта дырка – всё из другого времени.

Так мы иногда не можем влезть в старые вещи. Моя знакомая написала мне на мою фразу про то, что нам как-то с бывшими возлюбленными неуютно, выглядим мы с ними как-то не так: «Я выгляжу примерно так же, когда примеряю перед зеркалом летнее платье, какие-то жалкие два года назад прекрасно сидевшее. Вот так и ушедшее счастье: оно просто становится для нас не по размеру».

Алексей Слаповский:

***
На дворе – день.
На душе – лень.
Где был дуб – пень.
Где был я – тень.
Отдал весь. долг,
не моя. боль,
от чего. толк,
от чего. ноль.
Это зим. спам,
это лет. взвесь.
И вся жизнь – там
а я сам – здесь.

Мне нравятся тут эти точки не к месту: «от чего. (точка)», «не моя. (точка) боль».
Это правильно.
Расставим точки даже в ненужных местах.
Вся жизнь – там, а мы уже здесь. Поставить точку – всегда хорошо. Много точек не бывает.

Недавно прочитал где-то байку Антона Яковлева, сына артиста Юрия Яковлева:
««Иронию судьбы» я с детства не любил. Ну не мог ребенок смириться с тем, как Мягков выворачивает руку его отцу, да и вообще разрушает ему жизнь. Ну да, личные счёты.
С возрастом детская обида утихла и признание очевидного таланта этого замечательного артиста с запозданием, но ко мне пришло.
А спустя много лет у отца случился 70 летний юбилей. Мягков пришёл поздравлять его от МХАТа.
Он появился в шикарной «тройке» и с громадной лейкой в руках. Поставил ее на сцену, достал конверт из кармана и зачитал обличительное, гневное письмо от некой поклонницы Яковлева. В том числе там были и такие строчки «Как вы могли?!!!Поступить так с великим артистом, человеком, наконец, чеховедом?!!»
Мягков дочитал письмо, поднял лейку, и со словами «я хотел хоть частично реабилитироваться», вылил все ее содержимое себе на голову. Он стоял в луже, до нитки промокший, а зал неистовствовал, ревел от восторга... Мое детское самолюбие было удовлетворено теперь уже окончательно».

Тоже своего рода поставленная точка.
Мокрая, пролившаяся неправильным цилиндром воды.

Кто-то скажет, «актерские штучки», «бессмысленные бирюльки». Но мы вместе с поэтом Николаем Олейниковым воскликнем: нет. Хвала изобретателям ночных эсэмэсок.

***
Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях:
О щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос,
Хвала тому, кто предложил печати ставить в удостоверениях,
Кто к чайнику приделал крышечку и нос.
Кто соску первую построил из резины,
Кто макароны выдумал и манную крупу,
Кто научил людей болезни изгонять отваром из малины,
Кто изготовил яд, несущий смерть клопу.
Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами,
Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков,
Кто ложки чайные украсил буквами и вензелями,
Кто греков разделил на древних и на просто греков.
Вы, математики, открывшие секреты перекладывания спичек,
Вы, техники, создавшие сачок — для бабочек капкан,
Изобретатели застёжек, пуговиц, петличек
И ты, создатель соуса-пикан!
Бирюльки чудные, — идеи ваши — мне всего дороже!
Они томят мой ум, прельщают взор...
Хвала тому, кто сделал пуделя на льва похожим
И кто придумал должность — контролёр!

(1932)

Хвала древним млекопитающим и первым птицам, придумавшим такую странную вещь как привязанность и нежность. Все эти застежки любви, все эти пуговицы родительской заботы, все эти петлички детской беззащитности. Нашим жалким ночным эсэмэскам– тоже хвала.
Пускай река всё равно вынесет нас в море беспамятства, в океан равнодушия, но пока мы еще проплываем на спине мимо всего, что любили, пока еще не пришел ветер, который поднимет волну, давайте откроем еще не замоченный чудом телефон (ну, допустим, лежал в целлофановом нагрудном кармане), поднимем его над нашим уплывающим по реке лицом и напишем: «Иногда я скучаю по тебе. А ты?»

КОШКА И ДЕНЬ ЛЕТА

Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг...
На днях он умер... разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.

(Елена Шварц)

Ветер придет, конечно.
Но эсэмэску мы уже отправили.

_______
(Колонка на сайте сволит.ру о о стихах прощания и прощенья, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/ankrhzlj21-esemeska-drevnei-ptitse
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13543568.shtml

Утопить котят никто не смог.
А утопить надо было. Если посчитать, сколько родится кошек и котов от не утопленных сейчас слепых котят, то к наличным семи прибавится еще двадцать восемь.
«Отец взял карандаш. О, неумолимый язык цифр! (...) Еще через год и три месяца у Акулины будет тридцать пять детей и сорок девять внуков. Даже я понимал, что восемьдесят пять кошек в доме – это слишком много! Выхода не было: придется котят топить. Но у кого поднимется на такое дело рука? Отец не мог убить и клопа, мать могла убить клопа, Симочка жарила живьем карасей в сметане, приговаривая себе в утешение: «Карась любит, чтоб его жарили в сметане».
Но и она не может утопить кошкиных младенцев.
круг с птицей

колонка в литературной газете

КРЫШКА ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и желтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, еще появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал раньше там морду кота. В трех серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, еще замечал – не с первого раза. А кота – никогда.
А кот там есть.
Этот кот – похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят: держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».
Детские пошлые мысли, темная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике почти не отражается.)
Но что ж делать: никто не обещал изменникам легкой участи.
«К предательству таинственная страсть». Это строчка, не спетая Аллой Пугачевой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал: актриса Хаматова рассказала.

По улице моей который год
звучат шаги - мои друзья уходят.
Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаем, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешение на отреченье. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то....». «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте», - примерно так ответил им Пастернак.
Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.
Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.
Это одна из трех пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актерски точно.)
...После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдет, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.
И вот тогда - из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

...Этого брезгливого кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть. Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в этом кофейнике. Еще мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в Литературной Газете, март 2012)

https://lgz.ru/article/13-6778-31-03-2021/kryshka-predatelstva/
круг с птицей

(no subject)

Букводом в Сокольниках попросил меня подобрать цитаты из себя и поэтов с писателями, которых я ценю. Для их брусочков.
Подбирать цитаты для брусочков - мое любимое занятие.
Подобрал.

Владимир Маяковский, Даниил Хармс, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Виктор Цой, Егор Летов, Борис Гребенщиков, Сергей Гандлевский, Дмитрий Воденников, Линор Горалик, Фёдор Сваровский, Станислав Львовский, Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Леонид Аронзон, Татьяна Толстая, Александр Дельфинов, Вера Полозкова, Земфира Рамазанова, Виталий Пуханов.

_____
В этот ранний час (на часах 7.30, но время неумолимо: когда вы это прочитаете, будет 7.31, 8.00, двенадцать пополудни, день спустя, неделя, кого я обманываю: неделю спустя этот пост уже никто не увидит) сообщаю вам об этом.
круг с птицей

новый выпуск на телеканале Культура

Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
Лишь согласное гуденье насекомых.

Это не насекомые, Иосиф Александрович, это куколки детей. Они были уведены через сложно запирающийся коридор в задний тайный корпус и теперь гудят оттуда, как гигантское скопленье комаров. Только этот гул слышат немногие. Те же, на кого он направлен (они находятся за многие сотни километров от источника гула, но даже если бы находились в соседней комнате, всё равно бы ничего не услышали), погибают при самых глупых и совсем не таинственных обстоятельствах: случайно выстреливают себе в лоб, когда чистят пистолет, поскальзываются на узком мокром подоконнике, не справляются с управлением автомобиля, тонут в ванне.

Новый выпуск программы на «Культуре», «Подробно. Книги», где я в качестве эксперта говорю о новых книгах. В этот раз – о Василии Кондратьеве и романе Стивена Кинга «Институт».


Сны не запоминают; их записывают, чтобы с их помощью продолжать те разные еще не выполненные в жизни места и вещи, из которых человек создает свою собственную привилегированную действительность. (Кондратьев)


https://tvkultura.ru/video/show/brand_id/64474/episode_id/2436072/video_id/2327622/
круг с птицей

От Милушки до Чуни: русские литературные собачки

Чуня вошла в пантеон великих собак.
______
Чуня
Самая любимая собака русского литературного фейсбука — такса Дмитрия Воденникова Чуня, она же Жозефина Тауровна. Ей посвящено множество воденниковских постов и поэма «Небесная лиса улетает в небеса»:
Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,
где же теперь я буду Чуню мою искать?
— Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар, Белый клык и Барбос,
за то, что так сладко и чудно — всё в тебе и сплелось, и срослось,
за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твоё — на бегу,
а за мёртвые раны и брюхо я тебя не люблю (не могу).
Что я буду — понимаешь — представлять?
Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?
Как тебя окучивать? —
Хвостик в попу вкручивать?
А ещё Чуне посвящена отдельная монтажная прозо-поэтическая книга — «Сны о Чуне». Открывается она словами «Твоя слепая собака, бегущая не к тебе, а к миске, когда ты пришёл домой, и виляющая ей хвостом, — всё, что тебе надо знать о любви». Чуня снится друзьям Воденникова и ему самому, Чуня получает несколько имён, Чуня ломает хвост, Чуня стареет и слепнет, Чуня ест, ест, ест, Чуня «спит свои положенные двадцать три часа в сутки». Воденников пишет о ней — обрамляет собачьими подробностями размышления о таксятнике Чехове, Марине Цветаевой, Мэрилин Монро и Николае II, перемежая свой рассказ цитатами из Мандельштама, Набокова, Бунина, Чернышевского, Ахмадулиной, Карла Сагана, Буковски и кого только не, как калейдоскопическими картинками.
Жизнь есть сон, и в этом сне у нас есть собака.

https://polka.academy/materials/705?fbclid=IwAR3aWLw9ZXJs9ycOWcmD5FL-z5l3eSXSOX7rThH0RzzBdK3hMWBe8JzJdlY
круг с птицей

колонка в журнале STORY

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-rozy-zelenogo-tsveta-i-perchatki/

Однажды я должен был ехать в Париж, а моя собака, уже подозревая разлуку, не мигая смотрела на меня, когда я собирался в дорогу. Такси уже сообщило, что внизу, я попросил выйти провожающего с дорожной сумкой к подъезду, а сам присел возле собачьей полёжки в коридоре и, гладя собаку, сказал ей: «Вот видишь? Я никуда не еду. Я тут».

Когда собака успокоилась, я в утренней темноте прихожей стал надевать ботинки («я в магазин»), надел их, через час был в аэропорту, а часа через четыре в - Париже.

Когда я несколько дней спустя сидел на Коровьем острове, я опустил глаза вниз и увидел, что уехал в разных ботинках.

Ну, перепутал.

«Когда нам придется умирать, мы попытаемся обмануть наших близких, наденем разные ботинки, улетим черт знает куда, сядем на лавочку и тупо уставимся на воду реки. К нам подойдет человек и мы, повинуясь странному порыву, зачем-то пожалуемся ему: - Я тогда случайно надел на ноги разные ботинки.

- Это неважно, - ответит Харон.

А из его лодки навстречу нам выбежит виляющая всем позвоночником от радостного перевозбуждения наша собака».

Так я написал после этого, не зная, что жизнь любит кривые зеркала.

Вчера стал выводить Чуню вечером, в дождь (точней, выносить: Чуня давно уже ничего не видит, поэтому я таскаю ее, как Карлсон Малыша, на себе), вынес, жду пока она все свои дела сделает, смотрю: а я опять стою в разных ботинках. Художник истончает себя до небытия. Метафора истончает себя до пародии.

У Джойса, кстати, в его «Портрете художника в юности» была эта фраза про художника и небытие. И про удар линейкой по рукам. Когда мальчик, не могущий видеть без очков, а очки разбили одноклассники на перемене, приговаривается инспектором к наказанию линейкой. «Положите руки на парту, Стивен Дедал». Бедный мальчик кладет. Вжих.

«Все за работу!» -- крикнет в дверях классный инспектор, а мальчик будет чувствовать такую жалость к своим распухшим рукам.

Этот мальчик ходит с дедом по 7 миль в день. То есть 11 км, по-нашему. Это много. Мальчик и дед – молодцы. Интересно, в тот день, когда руки мальчика вспухли, они ходили по холмам? И были ли руки мальчика в перчатках?

Перчатки, перчатки... К чему это я? Ах да.

«У вас есть перчатки?» - преградили мне в 2020 году, в нынешнем мае, дорогу работники винного магазина и помахали в воздухе руками в перчатках. Я уставился на их руки. На них были разноцветные зайчики.

⁃ Нет.
круг с птицей

(no subject)

БЕДНАЯ МОЯ ЦАРЕВНА

В детстве было скучно, когда дождь. Когда гроза – нет, не скучно: я ее любил. А вот когда зарядит на несколько дней, мелкий такой, то пойдет, то перестанет – вот это скучно.
Особенно на даче.
Сидишь, томишься, смотришь в окно. Тикают часы, шелестят старые газеты, бьется муха о стекло, смотрят со стен три медведя с картинки. Придет соседская собака Белка, запахнет в комнатах мокрой псиной. (Мне нравится этот запах.) Но сколько с мокрой собакой поиграешь? Да и она не бескорыстна. «Есть сахар?» - «Нет». – «Досвидос».
Выйдешь ее провожать во двор, в заросли сирени или в лесок. Чав-чав, чавкают резиновые сапоги. Кап-кап, капает с сирени или с леска на дождевик. Белка убежала, махнула на прощание хвостом. Прощай, неудачник, у меня таких, как ты, на каждом участке, и у них есть сахар! Ужасная тоска.
А сейчас не скучно.
Это меня всегда удивляло – во взрослых. Сидят в дождь, немывшиеся целую неделю, лото там раскладывают или чай пьют. Попили чай – поспали. Поспали – телевизор посмотрели, обсудили Брежнева. Как их даже печаль не берет?
Пахнет из старого шифоньера духами «Красная Москва» и «Тройным» (хорошо от комаров), бабушкиной пудрой и тленом, посидишь в бабушкиной комнате, посмотришь полчаса на плачущий сад за окном, опять пойдешь через мекающего Брежнева во двор. Там траншея. Это только в жаркие дни она траншея, а когда наполняется водой – могила. Вот мышка в ней утонула; если очень повезет, то целая белка. Только уже настоящая. Оскалилась мордочкой, сама жалкая, худая, как и ее смерть, мокрая. Быстрая белка, где твоя юркость?

… Но когда наступали хорошие дни, я выходил с сестрой ловить ящериц. Ну, конечно, это не мы ловили. Двое соседних парней (вообще-то им было лет по 13, но они мне казались ужасно взрослыми) добывали нам с сестрой этих быстротекущих зеленых и черных пресмыкающихся тварей. Ящерицы грелись на залитом солнцем фундаменте, и надо было изловчиться и их поймать. За шею или за туловище. Если схватишь за хвост: раз, она его отбросит – и извивается этот ужасный червяк, вызывая судорогу отвращения, а сама жертва с красным обрубком вместо хвоста уже скрылась в широкой трещине.
Не знаю уж, ненавидели ли нас раненые ящерицы с ампутированными хвостами, следили ли ненавидящими черными глазками за смутными гигантами, бегающими по дорожкам и цветнику, смеялись ли над ними цельносохраненные товарищи, но ящериц мы ловить любили. Даже строили для них замки из песка. Но прежде всего – оборудовали банку.

Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

Это одно из самых страшных стихотворений русской поэзии. По ламарковским ненаучным ступеням спускается Мандельштам во тьму, встречая попутно тех же ящериц.

К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.

Моя самая памятная ящерица тоже прошуршала и исчезла. Но сперва банка. Да, для нее была оборудована банка, я говорил. Высокая, из-под венгерских соленых огурцов. Банка была вымыта душистым мылом и сияла на солнце.
Туда, в эту прозрачную тюрьму, было напихано несколько камней, небольших, переливчатых, серых, чтоб ящериной царевне было привольно там жить (как будто может быть привольно жить в тюрьме). Накидано туда веток. Предполагалось, что мы туда будем впускать пойманных мух и комаров. А чтобы они не вылетели и сама принцесса не ускользнула, отверстие банки закрывалось марлей (для воздуха) и обматывалось резинкой. Живи – не хочу!

(Бедная будущая пленница, не успевшая выпустить хвост. Какая печаль тебя ждала. Скрести прозрачный, вдруг затвердевший воздух, видеть траву, землю, спасительный фундамент. Но не прорвать непонятную скользкую прозрачную стену, не вырваться из заточения. Хоть хвост десять раз отбрось.)

Роговую мантию надену,
От горячей крови откажусь,
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.
Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет – ты зришь в последний раз.

И вот первую ящерицу поймали. Это для сестры. (Мальчикам она нравилась, понятно, что я тут был довеском. Но я-то свои права знал! «Теперь мне, теперь мне!») Поймали и мне.
Это было чудовище. Огромное даже для своего отряда, жирное нечто, серого цвета (у Юли была блаженно черная, как Анна Ахматова), и вдобавок с хвостом земляного червя во рту. Он-то, червяк, ее, по-видимому, и сгубил. Сидела она на припеке, жрала червяка, не услышала, как крадется соседний мальчик Андрюша, не увидела боковым зрением, что уже занесена рука, - хвать, и попалась. Прямо с недоеденным обедом.

(Надо было бы проверить: слышат ли вообще ящерицы? И есть ли у них боковое зрение? Но мне сейчас не до этого. Вперед-вперед, печальная история моя! Насекомые с наливными рюмочками глаз уже жужжат в стеклянной темнице, ждут своего дракона)

И вообще я думаю, это была не «она», а самец. В общем, принцессой тут и не пахло.

- Поймайте мне другую! – прошептал я. Но дети жестоки. Их ждал обед: вкусная вареная картошка на дачной плите с газовым баллоном, присыпанная «своим», прямо с грядки укропом, масло на бутерброде, салат из редиски, сарделька и на десерт – только что набранная миска клубники ( у соседки Анны Иванны клубника вырастала раньше, она даже нас угощала, бледных московских интеллигентов, у которых даже клубника вовремя не покраснеет).
- В другой раз! – сказали злые мальчишки и убежали. А я остался со своим жирным серым принцем. И червем.

Он сказал: довольно полнозвучья, –
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
И от нас природа отступила –
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.
И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех...

Всё это, конечно, очень мило, но подъемный мост был неопущен не только для лирического героя стихотворения Мандельштама, но и для нас с ящерицей. И этот провал был сильнее наших сил, это точно. Это как с любовью. Вот ты ждешь ее, всё не находишь, и вдруг она пришла – и вроде взаимно, а вдруг сидишь напротив и понимаешь: зачем я здесь? почему с этим человеком? где я вообще? Мы смотрели друг на друга с пойманной ящерицей и понимали, что вместе нам не быть.
И выход был найден.
Я немного ослабил резинку на банке и приоткрыл марлю. Ящерица-самец судорожно задвигала отвратительными пальцами по стеклу, но открывшийся потолок был слишком высоко. «Рад бы в рай, да грехи не пускают».
- Меньше надо было жрать! – сказал я в банку.
Тогда я пошел за камнями. Их было много, мой неродной дедушка, который и обеспечил нам эту незаслуженную генеральскую дачу, водил машину (тоже, кстати, редкость была). Вот машина и стояла у ворот, прямо на завезенном для этой стоянки гравии. Машина была «Волгой», гравия под ней было много. Я набрал несколько камешков и вернулся к ненавистной банке.
«Вшшшик», - сказал первый камешек и скользнул в темницу. Жирная ящерица в ужасе забилась к противоположному краю.
- Дура! Это путь к свободе!
Почему я просто не перевернул банку? Не знаю.
Наверное, в моей детской голове была мысль, что так нечестно. Почему честнее было добавлять по одному камню, открыв марлю, - для меня загадка. Но было именно так.
«Вшшшик», «вшшшшик», «вшшшик». Скоро банка была полна наполовину.
Тяжело переваливаясь на криво растопыренных лапах, самец ящерицы с неизменным куском червяка во рту высунул морду из банки. Но подтянуться он не мог.
В банку были добавлены еще несколько камней.
Тогда неимоверным усилием ящерица все-таки извернулась, взгромоздилась на ободок тюрьмы и брякнулась прямо на прогретые доски крыльца. Свобода! Только мы ее и видели. Даже хвост в подарок оставлять не пришлось.

- А где ящерица? – спросили меня пришедшие с обеда соседские мальчишки.
- Она убежала, - с трагическим восторгом ответил я.
… Прошли годы. И теперь я сам отлично знал, что делать на даче в дождь. Куда-то идти? - зачем? Вот чай, вот вино, вот пряник. Правда, теперь на каждой даче душ, и Красной Москвой никто не пользуется. И «Тройной одеколон» или одеколон «Гвоздика» вполне себе заменили специальные пластины. Вставил их в устройство, всунул его в розетку, все комары ушли в осень, пригласили, так сказать, сами себя на закат.

И черт меня дернул однажды купить таксу. Вообще-то я хотел купить йоркширского терьера. А что, милое дело! Был бы как светская львица (лев). Но йорки стояли дорого, а у меня среди прочих телефонов собакопродавцов затесался и этот. «Милая веселая таксочка ищет хозяина!»
Я не хотел таксу. У моих друзей в Питере жил совершенно сумасшедший кобель, который не слушался даже хозяев. Гостей, как вы понимаете, он вообще не жаловал.
Когда я приезжал в Питер и селился у друзей, слушая шизофренический лай Гуни (а именно так звали пса) и крики «фу, нельзя, отдай!» его хозяев, я понимал, что, если заведу себе собаку, то это будет кто угодно, только не такса.
В общем, веселая таксочка была обречена.
Так уж случилось, что мне надо было в этот день поехать на радио. Радио находилось на Ямском Поле, я живу совсем в другом конце Москвы, и вот всё время, пока я ехал и шел, я звонил по двенадцати телефонам с йорширскими терьерами. Но то там цена была заоблачная, то надо было ехать смотреть щенят за город, то еще какая-нибудь другая напасть. А я уже приезжаю на свою станцию и иду по ярко освещенной родной улице, упадающей в закат. И остался только один телефон. Тот, выписанный непонятно зачем.
И я позвонил.
Так всегда бывает с твоей настоящей судьбой. Тебе ее не миновать. Ты можешь не пойти на ту вечеринку, где богом встречи было заготовлено пересечение с человеком, который войдет в твою жизнь, - значит, тебе подсунут вторую вечеринку, куда ты тоже не собирался, но зачем-то пришел.
Ты можешь всю жизнь бегать от рака и питаться правильно, и вести здоровый образ жизни, и не пить, и не курить, но в определенный срок ты обязательно заболеешь. (Или нет. Хоть обкурись и проваляйся всю жизнь на диване.)
От судьбы не уйдешь. Вот и я не укатился от нее, как обреченный на лису колобок.
- Здравствуйте, меня зовут Дмитрий, и я не собираюсь покупать у вас таксу! – так начал я разговор, и теперь мне странно, что на том конце несуществующего провода не положили трубку.
- И не надо, - был мне ответ. Так судьба всегда разговаривает, когда она Судьба.
Сияло солнце, мир был полон надежд, но не для меня: – Мы просто вам ее покажем, - опять сказал телефон.
«Ты ее уже купил», - догадалась моя тогдашняя подруга по телефону, и хотя я сказал «мне просто везут ее показать», как сомнамбула я сходил по вечереющей земле в ветеринарный магазин и купил плошку. Зачем плошку? К чему? Снова загадка.

… Продавцы опоздали. Сперва сказали, что привезут в семь, потом перезвонили, что в восемь, привезли в десять. Я спустился в загустевшее уже лето, в темноту, в фонари, подошел к машине, держа в кармане 11 тысяч. Собачка стоила дорого.
- Извините, мы опоздали.
- Ничего, показывайте собаку.
Из какой-то корзины (кажется, достав из открывающейся задней части машины, а может, и с последнего сидения, я не помню) хозяйка достала черную колбасу и показала мне. Я машинально погладил плоскую, как у змеи, голову. И черная колбаса потянулась ко мне.
- Ой, смотрите! Она вас выбрала!
Я знал, что она лжет. Кусок летней темноты (немного, правда, темнее самой темной ночной тени этого умершего уже дня) потянулся ко мне, потому что просто устал. Ехать полдня, копошиться в закрывающейся корзине, пищать. Но я взял этого щенка на руки. С каким-то сомнамбулическим отвращением протянул деньги, попросил пересчитать и ушел.

Когда я вошел в квартиру и поставил щенка на пол, он сразу же написал на паркет.
Начались наши адовые будни.
Я назвал потом таксу, которую поклялся никогда не покупать, Чуней.
Всего лишь одна буква.
Буква разницы.
Но сперва имени у нее не было.

«Вы должны помнить одно: собака не должна ни при каких обстоятельствах спать с вами. У нее есть место. Пусть там и спит. Когда вы уходите, щенка лучше всего запирать в клетку. Или, если вы хотите, чтоб у него было больше свободы, в вольер».
Я не спал всю ночь. В прямом смысле этого слова. Не то, что засыпал и просыпался. Я как оловянный солдатик (только лежачий) не заснул ни на минуту. Нет, безымянная собака в кухне не визжала: я ее убаюкал, огородив тяжелыми коробками, организовав что-то типа манежа. Который она не перескочит, не сможет: она же маленькая. И очень гордился, что такой умный. Даже уже стал писать в уме первые страницы книги "Вы все дураки, а я великий кинолог", прислушиваясь к могильной тишине через две двери.
Она спала без звука, и вдруг я поймал себя на мысли, что не сплю, потому что считаю: вот еще один час Кузя (или Машка, я еще не знал, что через два дня окончательно остановлюсь на глупом имени «Чуня», которое похоже на валенок) благополучно проспала. А вот еще один. Вот у всех в первую ночь собаки кричат, стонут, плачут и их, сломавшись на втором часу ора, берут в кровать или кладут рядом. На пол. Но у меня не забалуешь. Лежит за стеной и сопит в две дырки. (Наверное.)
Завтра будет ад, но хоть она выспится, - с неприсущим мне не-эгоцентризмом думал я.
Да, я знал, понимал, что часов в пять она меня разбудит утробным - похожим на кошачий вой - плачем. Но сердце у меня замирало от нежности. "Вот и третий час проспала", - продолжал считать я.
Когда она завопила в пять с чем-то, я злорадно подумал: "А я как будто сплю. Все равно не выберешься, я же завалил вход коробкой".
Но все же встал. Открыл дверь.
Собака выла на пороге.

Как она перескочила заграждения, я не знаю. На полу желтела лужа. Пеленки, специально переданные мне бывшими хозяевами собачки для этого дела, были девственны.
После чего Кузя ходила за мной по пятам целый час, отказываясь какать и писать, несмотря на все мои мольбы.
И через час я вышел в магазин.
Стояло дивное прохладное летнее утро. Ровно шесть. Было свежо.
А я вдруг стал весь мокрый от пота, потому что при повороте на Егерскую вдруг подумал, что неплотно притворил дверь в комнату, куда Машку не пускаю, а в комнате открыт балкон.
Серьезной рысью я смотался до банкомата и снял все деньги.
Обратно я бежал.

...Теперь бы мне только дождаться десяти, и я куплю настоящий загончик и все, что нужно. А нужно - многое.
К десяти привезли два манежа – тяжелые, сложные конструкции, типа решетки с четырьмя прямоугольными фракталами вверх. Только кошка на них заберется. Черепашка и собачка нет. Я огородил ими в кухне кухонный стол, придвинутый к стенке: у собаки получился дворец с крышей (там, в коробках, было постелено несколько одеял и даже положена подушка; забегая вперед – эту подушку собака описала в первую очередь) и с оградой. Дворец с решетчатым забором. Живи – не хочу. Кузя не хотела.
Я раньше думал, что ж это такое: "то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя". Какая-такая вьюга? Теперь я знаю, какая.
Чуня ухает, как гиена, кричит, как подкидыш или рыдает как Фаина Раневская ( когда я ухожу) настолько громко, это слышно даже на первом этаже. И так радуется, когда возвращаюсь, что мне приходится ходить, как стреноженный китаец (боюсь наступить, а она все мечется, она же маленькая). В общем, теперь я был какое-то бессмысленное, но суровое приложение к этой невротичке. Настолько - что когда во второй день я встречался с замечательной женщиной, продюсером, которая предложила мне два феерических поэтических проекта (ее идеи были совершенно невероятны и при этом в самое яблочко), - я так, видимо, бездарно принимал участие в разговоре, что она спросила меня: "Ты думаешь о собаке?".
- Нет, - слишком быстро ответил я.
Но ограда сторожила собаку крепко. Это я знал точно. И когда я бежал после встречи домой, я знал, что Чуня будет ждать меня на кухне, стоя в полный рост и вцепившись своими маленькими миленькими лапками в решетку.
Я ошибся.
Чуня встретила меня у входной двери. Извиваясь от радости.
Но как?
И еще была одна загадка: Чуня не пахла.
Я очень люблю запах псины. И та дачная Белка, и другие собаки, которые жили после Белки у нас, все они пахли сильно и остро. Чуня же была девственно щенячьей. И дело не в ее возрасте: она выросла и пахнет щенком до сих пор. Объяснение этому удивительному факту заключается в том, что у гладкошерстных такс нет подшерстка (кстати, у йорков его тоже нет), поэтому они до старости пахнут собачьим детством.
Но даже ее ангелоподобная природа не объясняла преодоления барьера, который был выше ее в два раза, даже когда она становилась на задние лапы. Ну не летает же она?
Поэтому я решил проверить.
В ванной комнате у меня есть внутреннее окно. Я даже читал когда-то, зачем в старых домах делали это застекленное большое окно между ванной и кухней. (Сейчас, впрочем, забыл зачем.) Вот оно и пригодилось.
Я посадил Чуню в вольер, сам вышел из кухни, вошел в ванную и, встав на край ванны, прильнул к стеклу.
- Чуня! – позвал я ее. – Иди сюда.
И тут я увидел всё. Чуня забегала по периметру, стараясь найти выход, чтоб устремиться на зов. Но выхода не было. Она стала прыгать на ограду, но ограда была слишком высока.
- Чуня! Иди сюда! Мне нужна помощь! – продолжал свое требовательное пение я.
И тогда Чуня, уцепившись передними лапами, стала карабкаться вверх. Как она это смогла сделать, мне до сих пор непонятно. Но я видел это собственными глазами: она уцепилась передними лапами за верхние твердые струны, поставила одну заднюю лапу на поперечное деление, потом вторую, еще раз переставила лапы, подтянулась и оказалась на самом вверху. Спуститься оттуда таким же способом она, естественно, не могла. Поэтому она просто брякнулась. С высоты полуметра. Как мешочек с дерьмом.
У меня потемнело в глазах.
Через секунду Чуня уже прыгала на ванну.

Здравствуй, ящерица. Наконец-то я снова встретил тебя.
______
Это первая глава из давно уже вышедшей книги "Сны о Чуне", просто сейчас тоже дождь, вот и вспомнил о ней.