Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

круг с птицей

колонка на сайте совлит

Музейные старушки и Гагарин
Дмитрий Воденников

Что объединяет музейных старушек и Юрия Гагарина? Одиночество.
Когда входишь в пустой боковой зал – там сидит музейная старушка. Она одна. Она смотрит на тебя строго: вдруг ты сейчас начнёшь лапать картины? Или приблизишься к бедру нимфы слишком своими очками? Вдруг поцарапаешь мрамор?

Однажды я ходил на выставку Лучо Фонтаны в «Мультимедиа арт музей». Там все картины изрезаны самим художником. «И в эти острые прорехи то отражается от белой стены, на которой висит полотно, свет, то поблёскивает зеркало. А иногда просто видна стена и всё. Это как бы разрывы стихотворной ткани, через которые сквозит иной мир, иной смысл и иная возможность. Как кесарево сечение для освобождения новой жизни или рассечение трахеи, когда дышать обычным образом человек уже не может».

Я уже писал об этом, но сейчас меня больше заботит музейная бабушка.

«– Разрезы на картинах и синяки на теле, – говорил мне мой приятель, который меня туда и пригласил, – это как ваше «я утром просыпался в синяках, но это бог жевал меня впотьмах». Суть прикосновения художника к полотнам, как у вас в стихотворении: бог оставляет зримые и чувствуемые знаки на любимом теле, а художник – на картине».

Мне эта идея моего приятеля очень понравилась. Как выяснилось потом, это называется «спациализм», техника нанесения на холст надрезов, разрывов, отверстий и царапин так, чтобы через них сквозило как бы иное бытие: начало кроличьей норы, выход в окружающее пространство, попытка ухватить энергию движения.

Так вот, про бабушек. На выставке Лучо Фонтаны один посетитель попытался засунуть в одну из прорезей на картине пальцы. Так его руку чуть не откусила предсказанная бдительная смотрительница.
Только в такие моменты музейная старушка перестаёт быть одинокой.
Только тогда она по-настоящему живет.

***

Миром правят
музейные старушки.
Сами не очень хотят,
но больше некому.
По утрам
собираются в тесный кружок,
решают вопросы
войны и мира.
На обороте картин,
увозимых на выставки,
невидимыми чернилами
пишут дипломатические депеши.
Иногда забываются:
вводят войска не туда,
обнуляют курсы валют,
воскрешают убитых героев.
Музейная старушка,
иссечённая метками времени,
покрытая сетью высохших русел,
по виду неповоротлива,
но любой ваш неверный шаг
пробуждает в ней быструю лань
с головой василиска.
Так защищает она
расхожего Рубенса,
как будто сама
позировала ему и всей его мастерской
и помнит горький вкус портового пива.
И чёрную кошку Бастет
так она бережёт,
будто обнявшись
с ней засыпал на рассвете
тот резчик по камню.
В каждой музейной старушке
живёт красавица.
Убедиться в этом довольно просто.
За минуту до закрытия музея
нужно изловчиться
и поцеловать её в губы,
сухие и пыльные,
как монастырский пергамент.
Что тут начинается!
Срабатывает самая громкая сигнализация,
очень противная.
Залы заполняются беготнёй полиции.
Появляются репортеры со вспышками,
санитары с носилками
и целый Министр Культуры
Республики.
А она стоит на паркете,
юная, обнажённая, вся в пене,
и ещё не знает,
на каком языке
ей с нами
заговорить.

(Игорь Караулов)

Так и Юрий Гагарин: тоже не знал, на каком языке с нами говорить. И о чём. Никто не чувствовал так своё одиночество в капсуле ракетный кабины: просто некому было чувствовать – Гагарин был первым. Никто не говорил «поехали», кроме него, никто так не махал рукой.
Взмах руки перед вселенским одиночеством; может, даже перед смертью; или точнее – перед опытом, который непредставим. Опыт настолько огромен, что им невозможно ни с кем поделиться.

***

Кафе. А на стене висит картина:
дома, залитые солнцем,
рябь канала, гондолы.
Наверное, это Венеция.
Но я никогда не побываю в Венеции.
Не побываю в Гданьске
или в Минске.
Я не доеду даже до Зеленограда.
Потому что завяз здесь.
Я не смогу выйти из этого кафе:
встану со стула, надену куртку,
открою дверь...
и всё равно останусь сидеть за столиком –
на многие дни, на годы,
до скончания времён.
Не будет уже ни этого столика, ни этого кафе,
ни картины на стене,
ни этого города, ни этой страны,
но я – буду – здесь
безмолвным призраком.
А безмолвные
и призрачные официантки
будут приносить мне кофе
и круассаны –
даже не догадываясь,
что мертвы уже чёрт знает сколько лет:
ведь приносить мне кофе
и круассаны с шоколадом –
их работа.
Я же буду способен
лишь продолжать ждать Тебя.
Я буду знать, что Ты не придёшь
(я уже это знаю),
но даже и виду не подам:
глотая холодный эспрессо
из призрачной чашки,
продолжу разглядывать призрачную картину,
где изображена Венеция:
дома, залитые солнцем,
зеркальный канал и гондолы.
Вряд ли к тому моменту
у меня останутся мысли,
ну, разве только одна:
я бы мог побывать там, в Венеции,
только вместе с Тобою.
Да и вообще,
не станет уже ни Венеции, ни домов, ни гондол.
Но Ты – останешься.
Потому что я
Тоже останусь –
ждать Тебя.

(Павел Щербаков)

«Гагарин, Гагарин, я вас любила». Так поётся в одной старой популярной песенке. Недавно был его, гагаринский, праздник (гагара, птица, крылья, полёт), многие вспомнили эту песенку, многие вспоминали что-то из слухов, легенд.

... Говорят, что однажды Юрию Гагарину на приёме у английской королевы подали чай с лимоном. По русской традиции, он выпил чай, потом достал ложечкой лимон и съел его.
Все сопровождающие его с советской стороны были фраппированы.
Этот поступок никак не вписывался в протокол. Но королева невозмутимо достала свой лимон и тоже съела. Весь двор сделал то же самое. (Это же английская королева, а не музейная старушка: она тоже умеет нарушать правила.)

«Говорят, что этот инцидент стал прецедентом: теперь при английском королевском дворе можно съесть лимон, вынув его из чая. На самом деле чай уже был напоследок, а началось всё с обеда, где Гагарин растерялся при обилии приборов и взял не ту ложку и стал есть. Двор был в шоке, но королева взяла тот же прибор и сказала: “сегодня едим по-гагарински!”»

Так мы ищем своего героя, своего человека.

МОЙ ЧЕЛОВЕК

Пойду в дымную рюмочную,
потолкаюсь, поищу его,
моего человека.
– Простите, вы не видели? У него ещё судьба –
с большими такими диоптриями, толстыми,
и кажется, что вся душа из глаз наружу,
а на самом деле – вся внутри.
– Дужки перемотаны изолентой?
– Да: ему эпоха
наступила, раздавила,
говорит, не нарочно. Одно стекло треснуто.
– Да вон он, в углу!
Точно: он всегда здесь.
Улыбка его гагаринна,
водка в стакане – олешинна.
Пробираюсь к нему: рядом с ним
всегда свободно.

(Сергей Круглов)

Конечно, свободно. Все же боятся сесть рядом с человеком в кафе, который ведёт себя так, будто нет никакого уже кафе вокруг, что это всё – призрак: и официантки призрак, и ты, только вошедший сюда, призрак, и даже дом, в котором расположилось кафе, тоже дом-призрак.

Может, этот человек переходил в свое время на выставки авангардного искусства? Может, это сам Гагарин, который вернулся к нам для второй жизни? Может, новый Гагарин хочет сунуть пальцы в прореху инобытия? Может, ему не достает музейной старушки, которая вразумит его?

Но старушки вернутся.
Старушки всегда возвращаются.

* * *

Старух было много, стариков было мало:
то, что гнуло старух, стариков ломало.
Старики умирали, хватаясь за сердце,
а старухи, рванув гардеробные дверцы,
доставали костюм выходной, суконный,
покупали гроб дорогой, дубовый
и глядели в последний, как лежит законный,
прижимая лацкан рукой пудовой.
Постепенно образовались квартиры,
а потом из них слепились кварталы,
где одни старухи молитвы твердили,
боялись воров, о смерти болтали.
Они болтали о смерти, словно
она с ними чай пила ежедневно,
такая же тощая, как Анна Петровна,
такая же грустная, как Марья Андревна.
Вставали рано, словно матросы,
и долго, тёмные, словно индусы,
чесали гребнем редкие косы,
катали в пальцах старые бусы.
Ложились рано, словно солдаты,
а спать не спали долго-долго,
катая в мыслях какие-то даты,
какие-то вехи любви и долга.
И вся их длинная,
вся горевая,
вся их радостная,
вся трудовая -
вставала в звонах ночного трамвая,
на миг
бессонницы не прерывая.

(Борис Слуцкий)

...А над всем этим летает Гагарин.

Мы живём в странном мире: он только кажется привычным – на самом деле он переливается и мерцает.

***

Он обернулся простой такой
И белозубый, незнакомый,
Пригладил волосы рукой,
Пока ещё не сведен оскомой
Добрый-добрый рот его,
Нежной-нежной щетиной рыжей
Касался, пусть бы был никто,
Прощай, прощай, родной, бесстыжий.
Жизнь била, била, да.
Жизнь крыла спалила
Гагарин, я Вас любила.
Гагарин, я Вас любила.
Гагарин, я Вас любила.
Гагарин, я Вас любила.

(Максим Кучеренко, группа «Ундервуд»)

Юрий Алексеевич, мы вас любим. Ешьте свой лимон из чашки, берите не ту ложку – вы сделали невозможное: вы нарушили правила, и теперь мы едим, пьëм по-гагарински и тоже хотим жить и исчезать по-птичьи.

https://sovlit.ru/tpost/9nacbmbxn1-muzeinie-starushki-i-gagarin
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13316839.shtml

... Андрей Рублев умер 17 октября 1428 года во время морового поветрия, проще говоря, от чумы. Мы тоже сейчас живем во время морового поветрия, только называется оно по-другому.

«Откройте рот», – говорит врач в маске, пришедший к нам. И маска его заостренная, с раструбом. Как во время европейской средневековой чумы. Помните, стоят запечатленные на старых рисунках средневековые доктора с черными клювами? В клювах – душистые травы, пряные лекарственные вершки и корешки, с сильным интенсивным запахом, например, чеснок, или просто засунут кусок тряпки, пропитанный уксусом. Все это маскировало ужасный чумной смрад и якобы защищало доктора от чумной палочки.

«Господи, упаси, господи, упаси», – наверное, говорил Андрей Рублев, когда пришли к нему первые симптомы.

Еще не было построено храма-юродивого прямо по соседству с Кремлем (место дурака в Древней Руси всегда было по соседству с царями, пусть царям это и не всегда нравилось: но сидит на троне царь, а рядом с ним дурачок с кнутиком, как пародия, как прямой намек, как напоминание – помни русские сказки, думай о них, неровен час, Иван-дурачок Иваном-царевичем станет), но умирал Андрей Рублев тоже в святом месте. В Андрониковом монастыре.

Там он весной последнего своего года начал писать фрески Спасского собора. А когда умер, приснился напоследок своего другу и помощнику Даниилу Черному. Есть легенда, что Черный увидел перед смертью во сне Андрея Рублева, который звал его к себе в рай. И Андрей показался Даниле очень спокойным и радостным.

И, наверное, в том рублевском раю краски были легкие и светлые. Золотисто-желтые пашни, светло-голубые небеса, розовый закат. И ни одного сурового, аскетичного лица – только радостные. И нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, мрачного.

И что самое удивительное – все там в раю улыбаются.

Правда, не хохочет никто.

Потому что нельзя представить Иисуса Христа хохочущим.
круг с птицей

колонка в «Учительской газете»

ШУМ ОКЕАНА И ДОВЛАТОВ

В довлатовском рассказе «На улице и дома» герой писатель Габович пишет сенсационную книгу. Называется она «Встречи с Ахматовой». И подзаголовок: "Как и почему они не состоялись".

- Знаете ли вы, что у меня есть редкостные фотографии Ахматовой?
- Какие фотографии? - спрашиваю.
- Я же сказал - фотографии Ахматовой.
- Какого года?
- Что - какого года?
- Какого года фотографии?
- Ну, семьдесят четвертого. А может, семьдесят шестого. Я не помню.
- Задолго до этого она умерла.
- Ну и что? - спросил Габович.
- Как - ну и что? Так что же запечатлено на этих фотографиях?
- Какая разница? - миролюбиво вставила жена.
- Там запечатлен я, - сказал Габович, - там запечатлен я на могиле Ахматовой.

Третья квартира в Нью-Йорке у Довлатовых была на углу 108-й улицы и 63-й драйв. Сперва они жили на Флашинге, там, где затем возник Чайна-таун, потом сняли квартиру на 65-ой, а потом переехали сюда. Человек, сделавший описание этой квартиры в четырнадцатом году, утверждает, что снаружи кирпичный дом смотрится вполне добротным, но внутри пообветшал. Шесть лет назад возраст и изъяны дома были скрыты панелями, на которых висели дешевые репродукции картин мировой классики. Что, интересно, там висело в 2014 году? Тициан? Мона Лиза да Винчи? Подтаявший пломбир Марка Ротко?
Моне! В ожидании лифта можно было полюбоваться репродукциями Моне. То есть владельцы дома предпочитали импрессионистов. Так и запишем.
Я, кстати, тоже однажды был в Америке, то ли в конце девятисотых, то ли в начале двухтысячных. Это было так давно, что даже еще можно было курить в самолетах. Правда, в хвосте. «Я не могу выносить табачного запаха!» - кричала по-английски какая-то дама с передних кресел. Но русские поэты в хвосте самолета все равно курили.

... Мы прилетели в Нью-Йорк в апреле. В Москве уже стояла жара, а на Атлантике было десять градусов тепла. Мы жались друг к другу, как озябшие овечки, над нами цвели розовые вишни. Помню этот звук полицейских машин ночью за окном, странный бургер с зеленью, совсем не биг-мак, который нам принес в свой номер, собрав нас для ужина, наш организатор; помню куриные крылышки в каком-то баре – их я попробовал в первый раз. И еще эта разница во времени: я проснулся в пять утра в своем номере, и в семь вышел на улицу. Город только просыпался, открывались пончиковые, шли какие-то красивые женщины в кроссовках, с собой они несли пакеты с туфлями на высоком каблуке. Но, впрочем, это почти всё, что я видел. На Манхетене я жил два дня, в Бруклине после всех выступлений побыл на вечеринке, потом нас увезли в какой-то пригород, а вот дома Довлатова я так и не увидел.

Океану же повезло больше. Его я хотя бы услышал в темноте. Обратные билеты у нас были с открытой датой, можно было улететь хоть завтра, после окончания выступлений, хоть через неделю (хозяева-организаторы нам предоставили свой дом недалеко от побережья). Нас привезли на берег океана поздним вечером, и вот тогда я услышал его шум. Это был совсем другой звук, не моря, так море не шумит. Это был огромный тяжелый гул. Он шел на тебя, накатывал в темноте, ты сам был в темноте, сам был этой темнотой – и это было непередаваемо. «Ничего, - сказал хозяин дома, - завтра мы приедем сюда уже днем».

Мы вернулись в гостеприимный двухэтажный дом с картонными стенами, я провел там ночь, утром спустился на кухню и сказал хозяйке дома: «Я хочу улететь сегодня».

Так я тебя никогда и не увидел, океан. И тебя, дом Довлатова. А так была бы фотография: «Я и Сергей Донатович».

В общем, гуд бай, Америка, оу. Которую я увидел один раз. И больше уже никогда-никогда не увижу.

______
(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», сентябрь 2020)

http://ug.ru/shum-okeana-i-dovlatov/
круг с птицей

(no subject)

https://snob.ru/profile/28376/blog/168807?fbclid=IwAR125YmSGrznAsnyMt8WjwAx6hIkG00LROJo1xhWgwYqo2fp9-pSuTHWk8A

Под эгидой Школы «Пишем на крыше», журнала «Вопросы литературы» и Национального фонда поддержки правообладателей. Колонка "как делается текст".
"13 сентября 1501 года великий скульптор приступил к работе над своим Давидом. Отсекал, сообразно своим же заветам, всё лишнее от огромной глыбы мрамора. Два года и четыре месяца стучали его молоток и долото. И вот всё было закончено. Принимать работу пришла вся местная знать и, в частности, глава городского правительства Пьеро Содерини. Он, собственно, и был главным заказчиком этой статуи. «Никому не кажется, что нос Давида слишком велик?»
(...)
На голову комиссии полетела мраморная пыль.
(...)
Пьеро Содерини воскликнул: — Вот теперь совсем другое дело! Теперь статуя прекрасна!
Я всё жду момента, когда Игорь Ильин, выслушав мои предложения по изменению текста («мне кажется, что тут надо дотянуть, а тут убрать «и»»), пришлет мне на следующий день неизмененный текст, а я воскликну: «Вот это совсем другое дело!»
круг с птицей

колонка в Учительской газете

ДЕСЯТЬ ПРОЦЕНТОВ НАДЕЖДЫ

Или вот, допустим, шарики.
Которые плавают на компьютерной заставке, когда компьютер ещё не заснул, но через какое-то время собирается. Двигаются по чёрному экрану, сталкиваются. Малиновый, синий, зеленый, жёлтый.
Потом экран гаснет. Одно пустое чёрное небо.

Я люблю Марка Ротко. В каждом большом европейском городе я раньше всегда узнавал, есть ли там его картины. Теперь не узнаю, но мне многое теперь не так интересно.
Художник, к которому прилипло прозвище «маляр», говорил странные вещи.

Например: не рисуйте маленькие картины – рисуйте большие, а еще лучше гигантские. Это требование Ротко кажется диким. Почему? На каком основании? Во-первых, у него у самого есть небольшие полотна, во-вторых, что это за живописный фашизм? Объяснял это свое требование Ротко не менее дико. «Причина, почему я пишу большие картины, состоит в том, что я хочу быть близким и человечным».

Приехали. Рисую Титаник, потому что хочу нарисовать лодочку. Рисую планету Земля, потому что хочу нарисовать девочку с персиками.

Но Ротко не унимается.

«Рисовать маленькие картины – значит ставить себя вне своего опыта». Еще одна загадка. Я рисую сирень на окне – и что? Это значит, что я ставлю себя вне своего опыта? Но вот же они: моя ваза, моя сирень, мой опыт.
«Если вы пишете большую картину, то вы весь в ней, вы ею не командуете». А вот это понятно, и всё сразу стало на свои места.

Ротко сознательно имитировал детский способ класть краску. Тут жирный мазок и тут. «Так и мой пятилетний ребенок нарисует!» В Хьюстоне есть его капелла, где висят 14 черных и лиловых больших полотнищ, посередине зала – скамьи. На которых ты можешь отдохнуть. «Мой мозг вспыхивает от цвета».

Старея, Ротко всё меньше хотел видеть рядом людей. Он даже за год до смерти переехал от семьи в мастерскую, жил там среди своих двухцветно-темных и двухцветно-ярких картин. Но вот своей маленькой дочери радовался. Она приходила в студию и картины ей нравились. «Это как будто ночь, страх». «А тут как будто солнце ввалилось, счастье».
Ротко часто говорил, что его полотна надо разглядывать с расстояния десяти сантиметров. Приблизьте лицо к своей стене в квартире: вы почти уперлись лбом в обои или краску. «Вы должны почти погрузиться в картину». (Как же. Кто это в музее нам разрешит? Ротко теперь стоит миллионы.)

В 1958 году Марк Ротко вывел перед студентами формулу своего искусства. Это озабоченность смертью и ее осознание. Это страстное, чувственное взаимоотношение со всем в этом мире. Это конфликт и желание. Это ирония к самому себе. Это игра и юмор. Это обязательный элемент случайности. И это – надежда. (Последний пункт мне нравится больше всего). Вслушайтесь. «Надежды должно быть ровно 10 процентов, чтобы легче было вынести трагическое содержание картины».

И вообще жизни, добавим мы от себя.

Через десять лет после провозглашенной формулы, Ротко был вынужден сам себе изменить. Он перестал браться за слишком большие полотна. Ночь и вечность больше не вламывались через картины в музейные комнаты: просто открывали окно. Свет желто-красного бессмертия больше не заливал стену – достаточно уже квадрата прирученного солнца. Ротко стал работать в других форматах (вот почему мы теперь видим в музеях мира так много его небольших картин).

Через сорок лет после смерти художника та самая дочь Кейт и ее брат Кристофер обратились в верховный суд штата с просьбой перезахоронить останки отца и матери рядом. Почти сорок лет до этого муж и жена пролежали отдельно. Последний год при жизни Марк Ротко провел вне семьи. И мы не знаем, хотел бы он соединяться с кем-либо после смерти. Может, он хотел лететь в свой черно-коричневый мрак или в свое желто-красное солнце. Один. Я не стал искать в интернете сведений, выполнил ли суд просьбу сына и дочери, это теперь неважно.

Разноцветные шарики сталкиваются другом с другом на черном экране, меняют цвет. Как будто спорят друг с другом, враждуют, любят. Желтые, красные, зеленые, голубые.

Потом экран окончательно гаснет.

Надежды должно быть ровно десять процентов.

______
(«Учительская газета», сентябрь 2019)
круг с птицей

Журнал STORY

ДОМ С ВИДОМ НА ГОРУ
Дмитрий Воденников

Он хотел жить на склоне горы Сен-Виктуар, которая десятки раз была запечатлена на полотнах его кумира, импрессиониста Поля Сезанна. Он хотел выходить утром из дома и этот склон видеть.
Так и случилось. На этот биографические параллели закончились.
Его «единственный учитель» не особенно любил говорить об искусстве: боялся увязнуть в терминах. Да и людей в последние 20 лет своей жизни не сильно терпел: свел все контакты до минимума, предпочитая обсуждать дела только в письмах, закрылся в небольшой студии и рисовал свою гору.
А Пикассо же всегда был людьми окружен. Одна из статей, ему посвященная, даже так и называется: «Последние тринадцать лет: в окружении друзей». Как в окружении огня или неприятеля.

Десятки раз выходил художник Поль Сезанн писать эту гору в разных ракурсах. Нет, он не ищет нюансов освещение, он ищет суть горы.

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе.
Дай мне о горе спеть:
О моей горе!

Так написала Марина Цветаева, ни одному из этих двух художников не ведомая. Но сама суть этого четверостишия, если бы его смог художник прочесть, в каком-нибудь небесном будущем переводе, Сезанну понятна, он сам такой: начинает писать не сразу, сидит или стоит, тикают часы, накапливается время, художник всматривается в пейзаж, молчит, ждет виденья будущей картины. Потом делает много набросков (акварель, пастель), откладывает один вариант и берется за другой – иногда забывая первый на несколько лет. «Постепенно изображения горы становятся все более лаконичными и иногда почти абстрактными».

Сен-Виктуар, гора Святой Виктории, чем ты так приманила его?

В 1907 году на Осеннем Салоне Пикассо видит ретроспективу работ Поля Сезанна, и это становится вехой. Конечно, он видел картины этого художника и раньше, но лишь на этой выставке, по его словам, смог по-настоящему в них «упасть». Пикассо говорил позже: «Влияние Сезанна постепенно заполнило абсолютно всё».
И свой призрачный дом (которого никогда не было в реальности и чертежах), дом любви к Сезанну Пикассо первый раз строит именно тут.
Ну а теперь к реальности.
Роланд Пенроуз, британский художник, писатель и историк искусств, двадцать лет находящийся рядом с великим художником и начавший писать свою книгу по инициативе и при содействии самого Пикассо, рассказывает:
«…Пикассо однажды спросил у меня в «Калифорнии», нравится ли мне его здешнее окружение, и, не ожидая ответа, резко добавил: «А вот мне нет». Сад, несмотря на присутствие нескольких великолепных деревьев, казался ему искусственным, а архитектура здания, хотя и обеспечила ему массу места и света для работы, все-таки сильно отдавала буржуазной вульгарностью 1900-х годов. Кроме того, близость Канна и его переполненных пляжей, а также растущее число поклонников, равно как и ловцов автографов сильно уменьшали для Пикассо привлекательность этого жилища. Ежедневное посещение пляжа перестало соблазнять его, и он стал проявлять куда больше раздражения по причине частых вторжений, случавшихся днем, а еще больше — из-за шума установленного где-то напротив его окон новомодного проекционного оборудования под названием «son et lumière» («звук и свет»), неутомимо и допоздна повторявшего по вечерам славную историю островов Лерен».
«Калифорния» - это вилла Пикассо в Каннах. И судьба этой виллы была решена. Однажды он позвонил по телефону старому другу и сказал: «Я купил Ле-Мон-Сент-Виктуар»». Старый друг, зная любовь Пикассо к пейзажам Сезанна, всё понял неправильно.
«Поздравляю, - ответил он. - Но какой?»
Тогда Пикассо пришлось объяснять, что речь идет не о картине, а об огромном имении площадью свыше 800 гектаров, покрытых почти целиком лесом, о древнем замке Вовенарг на северном склоне горы, о самой реальной горе (как вздох, как выдох, как вид и будущая жизнь), которая и дала название поместью и которую, конечно, купить было нельзя.
«Все это случилось с головокружительной быстротой, - вспоминает подробный Пенроуз. – С самого первого взгляда Пикассо был очарован суровым достоинством древнего сооружения с его башнями и крепкой каменной кладкой, возвышавшегося на скалах в центре дикой и прекрасной долины. Его благородные пропорции и сильнопересеченные окрестности напоминали художнику испанский castillo (замок), а отдаленность нового приобретения обещала сделать его настоящим убежищем, о каком он давно уже мечтал, — убежищем, расположенным вдали от фривольного легкомыслия Канна. Не прошло и недели, как Пикассо стал владельцем этого большого поместья, принесшего с собою еще и титул маркиза де Вовенарга».
Неслабо, - завистливо воскликнем мы.
И потянулись долгие месяцы французской зимы, которую смешные французы называют холодной: «жестокий ветер под названием мистраль хлестал скалы и сосновые леса своими ледяными кнутами», однако отважный Пикассо все равно приезжает сюда, чтобы снова и снова проверить, как движется работа. Новый дом, новые установления.
И тут происходит анекдот, который и свидетельствует, как же Пикассо все надоели.
Прежняя смотрительница, не узнавшая нового хозяина, грубо пыталась отшить какого-то неизвестного ей шумного посетителя. (Мне всегда Пикассо чем-то напоминал кузнечика: и большой лысой головой и подвижностью: то здесь, то там.) Когда же поняла, кто приехал в первый раз осматривать усадьбу, очень смешалась, открыла, разумеется, ворота и потом даже попыталась извиниться.
«Простите меня, мэтр, за то, что я была такой грубой», — сказала она. «Ничего страшного, — ответил ей Пикассо. — Вы всегда должны будете поступать с посетителями именно так и даже еще хуже».
Пикассо знал толк в грубости, однажды он так сказал в одном интервью: «Имеет значение не то, что художник делает, а то, кем он является. Сезанн никогда не заинтересовал бы меня, если бы он жил и думал, как Жак-Эмиль Бланш, даже будь нарисованное им яблоко в десятки раз красивее. Что привлекает наше внимание, так это тревожность Сезанна. В этом состоит его главный урок».
Тревожность экономки ему понравилась.
… Помните известные картины Пикассо в его «аналитический» период? Помните его кубизм? Когда целый предмет разлагается на мелкие разнородные детали и зритель видит картину только по частям и только один фрагмент за раз: например, только голову, но не тело. Только глаз, но не рот. (Рот как-нибудь в следующий раз.) Когда человек изображенный как бы разваливается, да и не человек вовсе: какой-то кузнечик. Геометрические блоки, увеличение объема, исчезнувшая перспектива, однотонная палитра. В некоторые картины Пикассо даже вводит типографский шрифт и грубые материалы: обои, куски газет, спичечный коробок. И всё заполнено под завязку, выпирает из рам. Всего слишком много.
В первый раз этот фортель у Пикассо не прошел: его новый дом оказался настолько просторным, что заполнить его было непросто. Дом был прожорлив и вместил в себя всё.
Сперва из Парижа прибыли фургоны для перевозки мебели, но там была не мебель – картины. И его собственные, и те, что он собирал. И Матисс, и Гоген, и Таможенник Руссо, и, конечно, Сезанн.
Когда-то они лежали, перевязанные тканью, никем не виденные, никому не показываемые. А теперь выпустили их на свободу – и вот они тянут в себя красками, ломают перспективу, почти стрекочут, скворчат.
« Бронзовые скульптуры из «Калифорнии» прибыли сюда без постаментов и были свалены вдоль подъездной дороги в том виде, как их выгрузили из фургонов. Длинная цепочка фигур выглядела так, будто их не просто притащили сюда, но и велели быть готовыми приветствовать приезд хозяина. Затем прибыла мебель, выбранная в антикварных лавках по всей округе, главным образом из соображений ее внушительного размера, прочности и хорошего качества изготовления; теперь появлялась возможность сделать большие побеленные комнаты пригодными для жилья".
Но главный сюрприз, который подарил замок художнику – это был буфет.
Тяжелый, резной, XIX века рождения. Теперь у него появились новые друзья: прибывшая в замок мебель (в тех же фургонах, да-да) была куплена в антикварных лавках по всей округе, выбиралась за внушительный размер и стать; тут же толпились и мебельные твари поменьше: например, стулья. «Если стулья нуждались в новой обивке, Пикассо, недолго думая, застилал их простой тканью и затем покрывал эти суррогаты холстов узорами, отражавшими краски окрестного ландшафта, где хозяйничало всевластное солнце».
Ну чем не кубизм?
… Ну а теперь немного арифметики. Замок Вовенарг Пикассо купил в сентябре 1958. В 1955 году скончалась жена Пикассо Ольга Хохлова. Жаклин Рок, его возлюбленная, сильно надеялась, что после этого художник женится на ней, но свадьба была отпразднована только в 1961 г., когда Пикассо почти стукнуло восемьдесят лет.
Но в большом зале замка, где высится камин XVIII века, давно появились новые портреты Жаклин. Этот дом - ее. Яростные красные, черные и мрачные темно-зеленые тона и ее лицо, которое изображено очень экономно и точно. Почему-то на одном из них даже есть подпись: «Жаклин де Вовенарг». Зачем, почему? К чему такая многозначительность? А может, просто игра?
Когда Пикассо исполнилось уже настоящие 80 лет, без всяких «почти», он вдруг меняет решение и перебирается в городок Мужен, поближе к врачам. Там и умирает.
Важно же все-таки, что похоронить он себя все равно успел завещать в Вовенарге. Там всё так и сохранилось. Кто-то написал: «замок напоминает капсулу времени» - после смерти ни Жаклин, ни Кэтрин (дочь) сюда больше не приезжают. Я бы тоже не вернулся.

кисловатая конфета мятная пастилка синий пакет
и розовый цвет миндаля в сахаре
кисловатая ширма сиреневого цвета отделяющая
зеленые листья пакета миндаля в сахаре от конфетно-розового цвета флейт
три франка девяносто три приторность холодный шоколад
триста восемьдесят пять мятные пастилки и вся сумма суммы этой суммы
какой майский вечер какой адский поезд и какая самба похотливая обезьяна ставит будильник на час счастья и ставит закорючку хвостом в книге записей
синий тапок с китайским рисунком вздыхает а удовольствие тянет свои кишки по арене букет гладиолусов прибитый к граниту разрывает свои цепи в меду
луна прикрывает свои карты и потихоньку поджигает облака (вдали ревет осел)

Это стихи Пикассо.
«Мне говорят, что ты пишешь. От тебя всего можно ожидать. Если однажды мне скажут, что ты ходишь в церковь, я тоже поверю», - так однажды написала Мария Пикассо сыну.
Кисловатая конфета, мятная пастилка, синий пакет.
Там, в его замке, всё практически сохранилось нетронутым: люди просто выехали – декорации остались. Ну, может, только фантики от конфет убрали: все-таки там теперь музей.
На одном из живущих в доме натюрмортов живут лютня и большой кувшин, которые как будто ухаживали друг за другом в каком-то танце.
«На кувшине, - пишет Роланд Пенроуз, - изображен новый знак, который можно было бы назвать логотипом Вовенарга. Это солнечный лик с четырьмя изогнутыми «щупальцами», исходящими от него на манер той древней эмблемы, что известна нам под названием свастики, или же астрологического знака Тельца с двумя добавленными рожками. Доминирующие цвета — бутылочно-зеленый и красновато-розовый — кажутся отблесками солнечного света, падающего на голый известняк горного склона, а затем профильтрованного глубокими тенями сосен, сочной и пышной травой с расположенных ниже лугов и здешней почвой охряного цвета. Есть в Вовенарге и вода, которую две причудливые головы, встроенные в каменную кладку террасы, струями извергают в два больших резервуара из неотесанного камня — по одному вдоль каждой из сторон лестницы, ведущей к парадной двери. На самом деле это весьма изящные и уместные детали, разработанные португальскими каменотесами в XVI веке. «Португальские они или испанские, — это все равно», — прокомментировал сии архитектурные излишества Пикассо, думая, вероятно, о Веласкесе и желая настоять на иберийском характере своего нового дома». Конец цитаты.
Это смотрится какой-то фольгой и туристической чушью. Пикассо слишком много менял домов, чтобы хоть к какому-нибудь из них по-настоящему привязаться. И к этим причудливым головам, и к этим лютням. Но этот свет, но эта гора, но этот Сезанн…
К чему все оплакивать и оплакивать миндальные деревья в цвету? (Это опять из его стихотворения.) Не к чему. Пусть отгорит северная заря комически переодетая в кузнечика-богомола. Пусть придет холодный мистраль.

После смерти мужа Жаклин хотела сделать из дома музей, но жители деревни (тогда их было около 300-400) этому воспротивились, опасаясь огромного наплыва посетителей. Когда в 1986 Жаклин добровольно ушла из жизни, дом стал собственностью ее дочери, Катрин Хьютин (Catherine Hutin), которая согласилась открыть замок для посещения только в 2009 году и теперь, с мая по сентябрь, небольшие группы туристов имеют возможность посетить дом и могилу Пикассо и его последней жены.
«… В скромно декорированной спальне на прикроватном столике стоит телефон модели 50х годов, на полу – огромный швейцарский колокол. “Поднимая его, каждое утро”, – рассказывает Пепита Дюпон (Pepita Dupont), подруга Жаклин Рок, написавшая книгу «Правда о Жаклин и Пабло Пикассо», – “Пикассо, которому уже было за 70, проверял, есть ли у него еще силы”».

Силы были всегда. А потом исчезли.
Кончилась жизнь. Здравствуйте, покой и бессмертие. Лети, кузнечик.
круг с птицей

Колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d1%81%d1%82%d1%80%d0%b0%d1%88%d0%bd%d1%8b%d0%b9-%d1%81%d0%be%d0%bd-%d0%b8%d0%bb%d0%b8-%d1%86%d0%b8%d1%80%d0%ba-%d1%81%d0%be-%d1%81%d0%bb%d0%be%d0%bd%d0%b0%d0%bc%d0%b8/?fbclid=IwAR0bwHFKtcn0zRoU8erRFB2So_26cbNzW_tkKJ3CwgSHb3xb3Cy64mre_eI


«Так вот извольте жить и эволюционировать, чувствуя и сознавая каждое мгновение трагический балаган».

А так всё хорошо начиналось – плавали под потолком цирка голограммные слоны и рыбы, и никому не было страшно и больно.

Однажды ты идешь по Цветному бульвару (где, кстати, тоже есть цирк, только старый), тебе задерживают с откуда-то взявшимися наркотиками, и ты ничего не можешь доказать: тоже страшный сон.
круг с птицей

Колонка для сайта "миллионер.ру"

http://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b8%d0%bb%d0%b8-%d0%bf%d1%80%d0%b5%d0%b4%d0%bf%d1%80%d0%b8%d0%bd%d1%8f%d1%82%d1%8c-%d1%87%d1%82%d0%be-%d1%82%d0%be-%d0%b4%d0%b8%d0%ba%d0%be-%d0%bd%d0%b5%d0%be%d0%b1%d1%8b%d1%87%d0%bd%d0%be%d0%b5/?fbclid=IwAR3rzU8hjEhVIgvEo6rCFBrjGfIh5igoIDxQuJu51famYvP25VnBVzEPW8o


«Я знала, где находится яд. Он действует сейчас, пока я пишу. Возможно, теперь он уже мертв. Простите меня». Шарлотта накормила деда омлетом с вероналом, а потом рисовала его последний портрет, пока тот медленно испускал дух. Какой-то Эдгар По.
круг с птицей

коллонка для сайта "Миллионер.ру"

https://zen.yandex.ru/media/id/5be1842c92083700a9fe0285/golovu-demona-ne-perehitrit-5c59472390991300a9f20b94?fbclid=IwAR2o5EbMKhepAm4nrw-N86WruJicydUK-2ScmkESVQ0pGE_Bsw5uIQsBCbg

И вот, очищая одну такую старую фотографию, где была запечатлена экспозиция в Северном павильоне одной промышленной и художественной выставки в 1896 году, дизайнер Валерий Быховский увидел вдруг, что при большом увеличении шкурок, тканей, костяных изделий и прочего на него вдруг глянул острыми глазами вышеупомянутый уже Демон.
круг с птицей

Колонка на сайте "миллионер.ру"

На граффити, о котором речь, эта свеча тоже есть. И эта свеча – настоящая. Расположен огарок в углублении, образовавшемся от выпавшего со временем старого клейменого кирпича завода Байдакова. Это весьма знаменитый кирпич: тут всё будет знаменитым – даже человек еще не названный (он возникнет потом). Знаменитый Янковский, знаменитый Тарковский, знаменитый граффитчик Zoom.

(....)

Есть уже легендарная фотография, на которой мы можем увидеть испуганные и не отформатированные для столь торжественного момента продажи картины лица участников аукциона, когда вместо обещанной благостной картинки они увидели, что картина начала погибать. Суффикс «к» обвалился, как кирпич, и там засияло маленькое, но настоящее пламя. Момент казался торжественным, и вдруг бац, и стал скандалом.

http://millionaire.ru/main/%d0%b4%d0%b5%d0%b2%d0%be%d1%87%d0%ba%d0%b0-%d0%bf%d0%bb%d0%b0%d1%87%d0%b5%d1%82-%d0%b0-%d1%88%d0%b0%d1%80%d0%b8%d0%ba-%d1%83%d0%bb%d0%b5%d1%82%d0%b5%d0%bb/