Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

круг с птицей

(no subject)

РОЗОВЫЙ КУСТ И ХОЛОДЕЦ

Давным-давно (уже и не вспомнить, в каком году) сидел на прекрасной кокошкинской даче, у друзей. И там был окрепший розовый куст, крыжовник, борщ и кузнечик. И там мы слушали диск с голосами поэтов начала ХХ века. Почему-то среди поэтов затесался и Лев Толстой. Но и он читал, как поэт: нараспев. Причем что-то свое публицистическое, легендарное, чуть ли «Не могу молчать».
И это было умилительным. Такая глыба, такой человечище, читает грубую публицистику, зачем-то читает на фонограф (вышел к приехавшей команде, одернул свою толстовку, пригладил бороду, сел) и все равно – поет.

Как и все до него. Все пели, все звучали через треск, хрип и шипенье, все тосковали.

***
Старый Кузмин несгибаемый
в холод совецкий
будет чирикать как ласточка
в холод собачий
возле причала
чертить чертежи

кто нам расскажет, что мир возвращается в славе
что воскресают покойники
в смену с живыми
словно рубахами братья –
телами навырост
словно крестами товарищи
за перегон обгоняя
как на плотах и болидах
команду меняя

- старый Гомер несгибаемый, мертвый Боян,
сумасшедший слепой Мандельштам?
кто нам расскажет, что мир расцветает как ветка
вишни, черешни, черемухи, яблони, сливы
что поднимаются мертвые, будучи живы,
как ангелы славы?
- раненый Боратынский, горячий Державин, сухой Ломоносов
и Пушкин, Пушкин, конечно

(Елена Фанайлова)

На один манер с той пластинки (записывали-то их на фонограф, но вот уместились теперь на cd-диск, всех затолкали, все легли бок о бок, никто не пожаловался) – сквозь треск и шипение – высокими голосами, удивленными фонографу – но оттого – как бы сознательно – презрительными – как бы на цыпочках – для далеких потомков – читают они нам нараспев. Ну не раненый Баратынский, горячий Державин, это понятно. А Блок, Андрей Белый, Валерий Брюсов.

***
«В веках я спал… Но я ждал, о Невеста, –
Север моя!
Я встал
Из подземных
Зал:
Спасти –
Тебя.
Тебя!
Мы рыцари дальних стран: я poс,
Гудящий из тьмы…
В сырой,
В дождевой
Туман –
Несемся
На север –
Мы.
На крутые груди коней кидается
Чахлый куст…
Как ливень,
Потоки
Дней, –
Kaк буря,
Глаголы
Уст!
Плащ семицветием звезд слетает
В туман: с плеча…
Тяжелый,
Червонный
Крест –
Рукоять
Моего
Меча.
Его в пустые края вознесла
Стальная рука.
Секли
Мечей
Лезвия –
Не ветер:
Года.
Века!»

(Андрей Белый)

Ишь ты. В веках он спал. Но и как тебе там, в твоих веках?

И вот они звучат, нами, потомками, видимо, озабоченные, поют, а потомки сидят на веранде, едят крыжовник с куста, слушают их голоса через треск, хрип и век и говорят: «Пожалуйста, Брюсова промотай». И снова крыжовник собирать.

***
Ребёнку вручили трансформера, счастлив думает: всех спасёт,
Мне бы его надежду взрастить у себя под рёбрами.
Чтобы как в старые добрые сызнова верить в людей,
Чтобы ковида не было в детстве всё тишь да гладь.
Помню мама шла по утру в сад ягоды собирать
В саду деревенском солнечном, тогда ещё были плоды.
Сегодня ни сада, ни юности, лишь опыт за выслугой лет,
Живу теперь днём сегодняшним, крыжовник ем на обед.

(Дмитрий Лавров)

И только Блок, кажется, не особенно пел. А просто читал. Глуховато. Но и он казался таким же рафинированным бесполым дядюшкой средних лет. Но что Блок. Даже Маяковский туда же. А где же гром, где молнии?

ФУТУРИСТЫ В 1913 ГОДУ
Когда могучая зима пригнула нас к земле,
И в пляс безносая сама пустилась на столе,
Когда опробовал Молох железное нутро -
Твой выбор был не так уж плох, покойница Гуро.
Когда рогатый Актеон завидел кобелей,
Когда уже шатался трон балканских королей,
Когда играли попурри и верили в метро,
Нам говорила "Отомри" покойница Гуро.
Она склонялась над котлом, где булькала вода, -
Вертясь винтом, варились в нем волчцы и лебеда,
Кто приносил ей изумруд, а кто совал пятак -
Она хватала, что дадут, и припевала так:
"Никто не может знать, зачем
над нами волен тот,
Кто нас осушит, а затем
по горлышко нальет,
Кто нас отпустит, а потом
до смерти прикует".
Звук труб, бунт букв, буй тур, ух, крут, шипит и гаснет трут,
Мы не плывем, шурум-бурум, мы смотрим из кают -
О бойся полиглота, сын, он в самом деле дик,
В его груди заумный рык бушует, как хамсин!
И безалаберный Пилот, и Ангел в сюртуке,
И Царь зверей, и даже тот, кто с бритвою в руке,
И Иноходец ломовой, на ком горит тавро -
Мы все стояли пред тобой, покойница Гуро.
И мы молились, бросив стыд, не в силах встать с колен -
Господь Всевышний да хранит покойницу Элен,
А ровно в полночь, без огней, расталкивая мрак,
В галоп пускали мы коней и молча пели так:
"Никто не может знать, зачем
над нами волен тот,
Кто нас осушит, а затем
по горлышко нальет,
Кто нас отпустит, а потом
до смерти прикует".

(Всеволод Зельченко)

Зима всех до смерти приковала, пригнула к земле. Певцов из 1913 и далее годов налила по самое горлышко другим временем, другими звуками.
В общем, слушать этот диск было забавно.

Потому что вдруг стало очень понятно, почему, собственно, революция произошла. Слишком много крыжовника, слишком уж белые крахмальные скатерти, слишком уж красиво на этой даче. Да и в городе тоже слишком красиво. И горничная обед подает, и супница ослепительная, и слушает она это чтение на фонограф, а потом говорит дворнику: «Опять загундели».

А дворник ничего ей в ответ. Его же дальше двери не пускают, он эту супницу, может, и в глаза не видел. (Где-то я прочитал, что после революции дворники особенно лютовали. Их можно понять: получали копейки, делали много, а видели еще больше. Поэтому ненавидели от души.)

Вполне вероятно, что сейчас дворник просто ждет, когда же всё это нежное, фарфоровое, кисейное, высокоголосое окончательно захиреет, истончится, разобьется фарфоровой супницей, усохнет и будет смыто коллективным Зощенко (не автором, конечно, – его героями).

«Это было в самый разгар, в самый наивысший момент ихнего чувства, когда Былинкин с барышней уходили за город и до ночи бродили по лесу. И там, слушая стрекот букашек или пение соловья, подолгу стояли в неподвижных позах. И тогда Лизочка, заламывая руки, не раз спрашивала:
– Вася, как вы думаете, о чем поет этот соловей?
На что Вася Былинкин обычно отвечал сдержанно:
– Жрать хочет, оттого и поет.
И только потом, несколько освоившись с психологией барышни, Былинкин отвечал более подробно и туманно. Он предполагал, что птица поет о какой-то будущей распрекрасной жизни».

Былинкин был прав. Интересно, может, он раньше был дворником? Или торговал в лавке приказчиком?

Но что я всё о былом да о былом, о серебренном, о высоком, о вечном. У нас ведь тоже жизнь есть, своя. Мы же тоже, в сущности, Былинкины.

Зашел тут на днях в кулинарию, купил столичный салат.
Потом спрашиваю:
–А это что за рыба?
– Это окунь.
– А эта?
– Это форель под соусом.
– А эта?
– Знаете что... Я вам лучше холодца дам.

Повернулась, пошла к другой витрине, я за ней... Она даже еще уточняет: "Вам побольше или поменьше?". Я молчу, потому что холодца не хочу. Она выбрала на свой вкус, выбила, я заплатил, вышел.

Вот теперь сижу. С холодцом.

_______
(Дмитрий Воденников, колонка о стихах про прекрасную жизнь, совлит, июль 2021)
https://sovlit.ru/tpost/srar7mkk11-rozovii-kust-i-holodets
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Трудно себе представить, но, оказывается, «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова были холодно встречены критикой. Точнее, почти не замечены ею.

«Не поднялись до высот» – так была названа первая рецензия в «Вечерке».

Мне нравится это название – теперь так всегда и буду говорить. Приду в гости, поем приготовленное, потом скажу: «Не поднялись до высот».

Или вот еще: «Роман читается легко и весело, но вместе с тем утомляет».

Великая формула. Это хорошо подойдет для свиданий. «С вами было легко и весело, но вместе с тем вы меня утомили». Беспроигрышный вариант.

17 июля 1986 года прозвучала не менее великая фраза, которая тоже годится для названия рецензии, или итога ее, или для реплики какого-нибудь героя Ильфа и Петрова. «В СССР секса нет».

Это искаженная часть фразы, которую произнесла участница телемоста «Ленинград – Бостон» Людмила Иванова, но именно вырванная из контекста часть стала мемом. И кому уже какое дело, что хотела на самом деле сказать Людмила Николаевна.

Огромная идея куска хлеба
О том, как описать голод и бесконечную очередь

Дмитрий Воденников
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13757846.shtml
круг с птицей

(no subject)

СБОРИЩЕ КРИВЫХ ЛЕБЕДЕЙ

Не помню где, не помню у кого, не помню, кто автор – но прочел, и осталось только облако смысла, тень бабочки, слепок собственного пересказа.

Как одна женщина, мать, по национальности – еврейка, рассказывала. Тогда на границе
между Россией и Польшей был крошечный городок, но никто точно не знал, какой стране он сейчас принадлежит. Но когда-то любое незнание кончается: был подписан официальный договор и в город однажды приехали топографы, чтобы провести границу. Пока они там суетились со своими приборами, устанавливали их, а для этого соседний холм – лучшая точка, к ним подошли некоторые из местных.

– Так мы живем где? А? В Польше или в России?
– По нашим расчетам, ваше селение находится на территории Польши, столько-то метров от границы.

Местные жители очень обрадовались.

Топографы удивились. «Вам-то какая разница?»

– Неужели вы не понимаете, что это значит? Это значит, что нам теперь не придется терпеть эти ужасные русские зимы!

Всё дело в оптике. Мы родные, мы родственники, но всегда готовы отречься друг от друга. Хотя спим, как бабочки, в одинаковых коконах, и неизвестно, из кого вылупится хлопок пыли, а из кого – прекрасная бабочка.

Кстати, два дня назад мое утро сделало стихотворение Giulia Rusconi в переводе Максима Амелина. Вот оно.

* * *
Когда родственники рассаживаются ужинать
вкруг стола, беспорядочность их – та малость,
что умиляет. Кто-то проливает вино
на чистейшую скатерть, кто-то
курит между пастой и индюшатиной.
Мой дом густонаселен:
есть руки, за всё хватающиеся, и рты,
говорливые и несдержанно хохочущие,
есть, что выпить, есть жизнь, чтоб о ней поболтать,
и огонь, чтобы его теплить.
Я же, если сажусь, сижу на краю
стула, самого неудобного,
держу свой бокал двумя пальцами,
курю, словно в горле заслонка.
Я гляжу на них, моих подопечных,
у себя на кухне, силясь их всех представить
семьей, а не сборищем кривых и дебелых.
Я чужая, мне не хочется есть и пить,
сирота, лишенная всех их вожделений.
А затем – лишь слова благодарности:
«Всё было так замечательно» и
«Спокойной ночи» – и это конец.

(Джулия Рускони)

Как же было хорошо, если бы в середине текста появилось не то, что было написано, а вот это, мое:

«Я гляжу на них, моих подопечных,
у себя на кухне, силясь их всех представить
семьей, а не сборищем кривых лебедей».

Мы спим в квартире – все эти лебеди: матушка, бабушка, папа, сестра, брат. Нет, нам кажется, что мы невиданной красоты бабочки, а они – только куколки. Недопроявленные, невылупившиеся. Но это неправда. Когда-то папа мне сказал, когда я любил в детстве пластинку «Бременские музыканты»: «Не бывает у глупых королей дочерей прекрасных принцесс. Если он был глупый, то и она дура. Если она была прекрасной, то и он прекрасный».
Я не понял тогда ничего. А сейчас – понимаю. Не бывает кривых лебедей, не бывает плохих куколок.
О, теперь нам не придется терпеть эти ужасные русские зимы!
***
— ну хорошо, давай все сначала.
выбирай.
— да пусть все будет так, как есть.
только можно я буду петь.
как Мерлин или Марлен.
нет, нет, не так —
хочу душу Монро,
а голос Дитрих.
— ну они же обе плохо кончили:
одна умерла несчастным одиноким ребенком,
другая — несчастной одинокой старухой.
— ну и пусть.
там, у казармы, в свете фонаря,
точно стояла Монро,
а теперь буду я:
каждое утро этой вечной войны
я стою у казармы,
а каждую ночь я пою в кабаке.
на мне дурацкое платье в блестках,
левая бретелька
все время спадает и спадает.
я пою для тебя,
мой мальчик,
мой солдат,
мой старик.
даже если тебя уже нет.
даже если тебя еще нет.
даже если тебя забыли в грязи.
или закопали в грязь.
я буду стоять на своих
покосившихся каблуках
и петь там, где нет фонарей,
тем, кто до смерти устал,
кто уже опоздал.
— все это пафос и гордыня,
по-моему.
но дело твое.
договорились.

считается, что скорость звука
меньше скорости света.
но ведь утро наступает
не со светом,
а со звуком лома, лопаты,
метлы по асфальту,
грохота облезлой
самодельной тележки.

8.30 утра. 22 ноября.
— Доброе утро, Ибрагим.
— Доброе утро, Мерлин.
(Юлия Закаблуковская)
И вот Мерлин выходит. Она идет и видит, как из детского сада папа ведет ребенка. Это мой папа, это он меня ведет.

Помню, когда я был нервным дитём и папа влек меня из детсада домой по Короленко, я смотрел на впереди идущего дядьку, у которого в авоське (вы даже, что это такое, не знаете, вы - дети полиэтиленовых пакетов) качались четвертушка черного и банка кильки в томате. Притягиваемые к земле.

И я тогда думал: вот же загадочная жизнь!
("Иди-иди, тупое существо», – думал, наверное, папа, дёрнув меня за руку).

Вот же загадочная жизнь взрослых! Сейчас придет домой, ОДИН! – поест кильки, заест хлебом, посмотрит по телевизору балет, помнется немного – и раз – да и позвонит Марии Владимировне из бухгалтерии по телефону (стационарному, разумеется). Позвонит, послушает ее хорошо поставленные "але, але! говорите громче, вы не сюда попали" – и повесит трубку.

- Как прекрасна взрослая жизнь! - продолжал думать я, ускоряя шаг после папиного пинка.

И вот теперь – прошли миллионы лет, умер Советский союз, отцвела сельскохозяйственная балетная телепрограмма, Европа отделилась от Африки еще на полметра, соблюдая скорость, с которой у нас растут ногти, – и наконец я спустился в мае двухтысячно-очередного-двадцатого года на улицу, вниз, в кипучую красоту, зашел в магазин, купил себе полкирпича черного "Дарницкого", какие-то консервированные шарики, поел их, а всё не то! Всё не то! Всё не то!

Взрослая жизнь, уходи. Ты обманула.
Мазнула томатным соусом по губам и ушла. Рассыпалась сухими крошками "Столового", отпипикала телевизором после двенадцати. Отзвучала короткими гудками в телефоне, положила трубку. И больше не возьмешь. И только тот мужик с килькой в томате, давно уже ставший сиренью или другим каким нарядным прахом, остался в моей солнечной памяти. А я ведь даже имени его не узнал. Как он жил? О чем мечтал? Любил ли он кильку? И что же ему в конце концов ответила Мария Владимировна из бухгалтерии?
Вопрос.
И ребенок плачет.

***
вот бы мы все плакали, как дети —
сразу и взахлеб.
и никаких поджатых губ.
укушенных душ.
просто вода с солью.
мгновенные моря и белые пляжи.

а потом
мы бы все хохотали
беззубыми ртами
над нелепым комаром.
как он залетел на пляж?
и нет вопроса важнее и смешнее.
(Юлия Закаблуковская)
Ах если бы, Юля, ах если бы.
_______
(Дмитрий Воденников о стихах, где не бывает глупых королей и прекрасных принцесс, колонка для сайта совлит.ру)

https://sovlit.ru/tpost/990ky2ktn1-sborische-krivih-lebedei
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13604588.shtml

Мы люди-письма.
Бывают люди-письма резкие, бывают люди-письма нежные, бывают люди-письма-вечные-просьбы (дай, дай, дай), а бывают люди-письма-ультиматумы.

У Набокова (кажется, в «Даре») мелькнуло: герой читает письмо от покинутой женщины: «Таких женщин, как я, не бросают, потому что ...». А дальше он уже не дочел – сжег письмо в печке. Почему таких женщин не бросают, осталось неизвестным. Значит, бывают еще люди-письма недочитанные.

А есть люди-письма без обратного адреса. Просто в никуда. Батюшков, родившийся в мае, тоже был человеком-письмом. Которое уже и прочитать было невозможно: сплошные каракули.

Мысль, что Батюшков умер только в 1855 году, неожиданно поражает (есть такая особенность нашего восприятия – мы как бы вычеркиваем заболевшего человека из любой парадигмы). Такая поздняя дата смерти как-то совсем выветривается из головы. Помним, что в 1830-м его посетил Пушкин, ужаснулся, написал свое: «Не дай мне бог сойти с ума» – и дальше черная дыра. Точнее, пятно. Это не я про пятно придумал, это сам Батюшков однажды сказал: «С рождения я имел на душе черное пятно, которое росло с летами и чуть было не зачернило всю душу. Бог и рассудок спасли. Надолго ли – не знаю».
круг с птицей

(no subject)

КОКТО МОЕЙ МЕЧТЫ

«Если мы выживем, я куплю тебе дом твоей мечты». Примерно так сказал финансист Алек Вейсвеллер своей жене Франсин, когда в годы Второй Мировой они спасались от преследования нацистов. Это были не пустые слова, причем с двух сторон. Во-первых, погибнуть было возможно и очень легко: часть семьи все-таки была уничтожена в Аушвице. Во-вторых, дом мечты был куплен.

Уже в 1946 году, катаясь на лодке на Лазурном побережье, Франсин увидела эту виллу и сразу поняла, что хочет в ней жить. Она не знала, что, сперва доверив оформление модному декоратору Мадлен Кастен, она потом встретит Жана Кокто, который всё это прежнее оформление, оставив интерьеры и мебель, переделает. Ему не нравилась изысканная белая пустота. Нет. Пусть всё кричит «татуировками»: и вот на стенах уже появляется узор из геометрических фресок, которые проходят через весь дом, образуя единую цепь. А вот яркие фигуры, а вот голова Аполлона, похожего на нашего Ярило, а вот и какой-то эротический сюжет. Там и на самой вилле непонятно, кто с кем теперь спит, но мы об этом не будем. Нам интересно одно: зачем мы построили наш дом в мире, где нет ни справедливости, ни покоя?

* * *
Зачем же вы построили свой дом,
с балконом, садом, огородом и амбаром
в двенадцати шагах
от лежбища свиней,
в двенадцати вершках
от края
Колорадского каньона,
в двенадцати саженях от начала
малярийного болота,
в двенадцати прыжках от настежь
открытой
клетки с тигром,
в двенадцати ползках
от логова гадюк,
в двенадцати туазах
от склада ядерных головок,
в двенадцати бросках
от вражеских казарм,
в двенадцати английских лигах
от наводненного хулиганьем поселка,
в двенадцати
получасах пути
от ненадежно охраняемой границы,
в двенадцати микронах
от колонии микробов,
в двенадцати аршинах
от мишени
на стрельбище неофашистов,
в двенадцати локтях
от кладбища машин,
где испокон веков нечисто?

(Сергей Кулле)

Сергей Кулле, стихотворение которого я только что процитировал, никогда не жил на вилле. Какие виллы? Он родился в Ленинграде, в 1936 году. Он практически всю жизнь проработал в многотиражке «Кадры приборостроения». Стихи при жизни практически не публиковал. Дружил с Уфляндом, Ереминым и Виноградовым. Умер в 1984 году. Первый сборник, составленный Владимиром Уфляндом, вышел только после смерти Кулле, в 2001. Но тема дома, где бы он хотел жить (который хотел бы построить) возникает в его текстах неоднократно.

* * *
(Лене)

А твой дом
мы построим
на пригорке зеленом
над ручьем голубым.
Слепим русскую печку
из лучшей, кембрийской глины.
Возведем
крутое
крыльцо.
И прорубим окошко,
как можно,
как можно пошире,
чтоб тебе
хорошо было видно
и ветку березы
и в далеком тумане
ветку
узкоколейной
железной дороги.

(1966)

Недавно познакомился в одном доме (о, нам никогда там не жить: сам дом стоит рядом с МХАТом имени Горького, на Тверском бульваре, окна выходят в старомосковский центральный двор, в квартире еще живет собака небесной красоты) на вечеринке с директором издательства «Август» писательницей Машей Вайсман. Поговорили о стихах – через несколько дней она прислала мне свое стихотворение.

***
Целая вечность пройдет, прежде чем ты не придешь
я буду смотреть на часы,
потом в календарь и на звезды
почти без надежды
уже почти без почти.
Обживусь понемногу в этой вечности
выучу правила игр, в которые играем мы:
в этом году красное
в том году почему-то белое.
как и чем платить,
за что есть и пить...
Да, самое главное –
тело хочет любить и рожать
и я не против
пусть это тело любит другое тело
я коротаю вечность с другими
часто это люди моей мечты
но все это не ты.

Мама тоже не поспевала со всеми в ногу
вышивать не умела
и шарлотки рецепт не могла запомнить
и всегда что-то плохо на ней сидело
и тоже ждала тебя целую вечность
ты не пришел.

Вот мои дети, они тоже тебя будут ждать
мы все время торопимся, весело куда-то идем
так, глядишь, скоротаем вечность, живя одним днем.
Вот наша собака
иногда мне казалось, что она это ты
пришла на разведку, проверить меня.
Потому что может быть ты совсем не такой как мы.
Без рук и ног, и глух и нем,
может ни щупалец, ни дыхалец, ни волосков.
Может все-таки ты давно уже здесь?
И мы все тебя просто не узнаём?

UPD
Сегодня мне передали важную вещь.
Письмо от тебя
без конверта, без адреса,
просто на небе
было написано синим по белому:
«Вечность прошла, а ты все не идешь,
где, в какой вечности ты меня ждешь?»

Наверное, адресат ждет лирическую героиню стихотворения в доме, где стены расписаны геометрическими сине-белыми фресками. Где нет ни замен тебя на кого-то, ни автозамен.

Вы, кстати, обратили внимание, что выработался почти новый интернет-жанр: рассказ о том, как тебя обмануло экранно-пальчиковое письмо? Хотел написать: «я люблю тебя», автозамена написала «я люблю себя», так и отправилось. На том конце несуществующего смартфоновского кабеля даже не удивились. «Я всегда знал (знала), что ты эгоист (эгоистка)».

А ведь мы ничего не хотели плохого, мы просто хотели жить в доме нашей мечты.
Но где он этот дом? Где наша вилла? Где наш Лазурный берег? Почему мы живем в бывшей деревне Нижние Котлы? Где, в конце концов, наш французский писатель-дизайнер?

А я скажу где.
Он появится случайно, из опять же этой глупой манеры ручной машинки нас исправлять, искажать смысл написанного, придумывать за нас слова, которые мы писать не собирались.

Когда пишешь кому-нибудь в комментариях (например, под картинкой) «очень круто», автозамена почему-то пишет за тебя «очень Кокто».

Это странно. Где мы и где Кокто? Почему французский писатель, с которого началось это нежное повествование, популярней нашего просторечного «круто»? Загадка.

Начинаешь заменять «Кокто» на «круто», автозамена предлагает тебе слово «как-то».
«Очень как-то».

Ну «как-то» так «как-то». Мы уже привыкли. Притерпелись, притёрлись, сняли голову, по волосам не плачем.

Приехали в свои Нижние Котлы, разулись, разделись, прошли в комнату, обставленную из Икеи, сели на среднестатистический диван, взяли в руки телефон, хотели написать «вилла», написалась «вилка». Почему-то тоже не удивились. Ну где мы, а где вилла? Вилка как-то понятней: вилка, котлета из «Магнолии», суп из пакетика, растворимый кофе, многотиражка ««Кадры приборостроения».
В общем, не обижайтесь. Вы очень Кокто.

________
(Дмитрий Воденников, о стихах, в которых нам не обещали лучшую жизнь, колонка для совлит.ру, май 2021)
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно. Этот эпиграф из Петрарки к одной из глав Евгения Онегина мне нравился еще со школы. И Петрарка как имя нравилось. Нет, конечно, я знал, что это такой итальянский поэт, про его Лауру тоже нам рассказывали. Но это двойное мужское-женское окончание: Петрарка, петрушка, вояка.

...Без малого сто лет назад, каких-то семи лет не хватает до круглой даты, 17 апреля 1928 года, накануне праздника Святой Пасхи один комсомолец и трижды судимый пролетарий убили двух монахов.

Россия никогда не была страной, где умирать не больно. Даже жить тут иногда больно, а уж тем более на Соловках, но двое монахов молятся в своей небольшой келье в глухом лесу, куда им разрешили перебраться советские власти после того, как они отсидели свое в лагере, откуда их даже выпустили досрочно. Келья — это избушка, 20 квадратных метров, посередине избушки — печь. Кормятся они с огорода, рыбой, которую ловят в реке, ягодами, грибами, два раза в год им привозит нужные в хозяйстве и для жизни вещи бывший послушник теперь разграбленного Соловецкого монастыря.

Когда уже летом он приедет снова, он найдет избу сгоревшей, а среди черных бревен — два скелета. Начнется следствие — и тут все про комсомольца и трижды судимого пролетария и выяснится.

Накануне Пасхи В. Иванов и С. Ярыгин придут убивать Вениамина и Никифора. Слухи, что часть сокровищ из разграбленного большевиками монастыря все-таки были монахами спрятаны, вынесены, убережены, видимо, дошли и до них.

Они дождутся, когда погаснет свет, после чего комсомолец Иванов и выстрелит четыре раза из винтовки в окно избушки. Это надо себе представить: темнеет, стемнело, два человека прячутся в кустах, потом крадутся к окну, вот они уже распрямляются у окна, а вот они то ли разбивают стекло, то ли стреляют прямо через него. Стреляют по кроватям, значит, знали, где они стоят, значит, уже приходили сюда, изучили расположение: раздаются крики, потом стоны. Но убийцам страшно войти внутрь — их охватывает какой-то необъяснимый ужас. Они залезают только на чердак, забирают все, что там можно найти (припасы, верхняя одежда, обувь), потом подпирают дверь (это означает, что там еще стонут люди, что они еще живы) и поджигают избушку. Облив ее найденным на том же чердаке керосином.

(Дмитрий Воденников)https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13561646.shtml
круг с птицей

(no subject)

ХОТЯ И ЭТО ТОЖЕ ПЕРЕЖИВЕМ

«Человечество состоит из живых и мертвых, причем мертвых гораздо больше». Якобы так сказал Пруст. Я не нашел.
Но мысль мне понравилась.

За последний месяц я уже дважды ездил на похороны. Нет-нет, не ковид. Просто по старости. Умерла мать моей школьной подруги, через полмесяца – человек, сильно повлиявший на меня в юности.

Как обычно бывает, знаки выстроились в один ряд: что ни откроешь (фейсбук, ссылку) – всё о смерти, всё это том, что упустили: не успели сказать, не попрощались.

ФОТОГРАФИЯ

– Дети, - сказал фотограф, –
смотрите сюда, не мигая,
из этой дырочки круглой
вылетит птичка сейчас.
Дети старательно ждали,
но птичка не вылетала.
Годы прошли и войны,
фотограф-обманщик умер,
а дети глядят со стенки:
где же все-таки птичка?

Это стихотворение бурята Намжила Нимбуева, скончавшегося в 1971 г. в двадцатитрехлетнем возрасте. Писал он на русском, был переводчиком с монгольского и бурятского.

Первые свое стихотворение написал в пять лет: «Папа у меня красивый, потому что у него очки, а мама красивая, потому что у неё серёжки». Детская причинно-следственная связь. Прием – синекдоха. Название части вместо названия целого, частного вместо общего и наоборот. Красивый – потому что очки. На самом деле – просто красивый.

* * *
Хлебая с невестой
Из чашки единой
Мы лбами касались друг друга.
И долго так с нею сидели
Как памятник вечной любви

Еще одно его стихотворение. И тоже похоже на фотографию. Подожди-подожди, сейчас вылетит птичка. Лбы отстранились, чашка выхлебана, но птичка уже вылетела.

У нас тоже есть такой поэт, писавший недолго, но зато как. Он прожил достаточно, но от ранних своих стихов отказался. Но от стихов нельзя отказаться: если они стоят памяти, люди их сохранят. Даже если сам автор просит их уничтожить.

Стас Красовицкий активно писал около пяти лет. С 1955 по 1960. Потом стал священником. Вернулся к стихам только в 1990-е годы. Это как будто совсем другой человек пишет.
Но вот из его раннего.

БЕЛОСНЕЖНЫЙ САД

А летят по небу гуси да кричат:
в красном небе гуси дикия кричат.
Сами розовые-красные до пят.
А одна не гусыня -
белоснежный сад.
А внизу сшибая гоп на галоп
бьётся Игорева рать прямо в лоб.
Сами розовые-красные до пят,
бьются Игоревы войски да кричат:
"У татраков оторвать да поймать.
Тртацких девок целоком полонять.
Тртачки розовые-красные до пят.
A тртацкая царица –
белоснежный сад".
Дорогой ты мой Ивашка-дурачок,
я ещё с ума не спятил, но молчок.
Я пишу тебе сдалёка, дорогой.
И скажу тебе, что мир теперь другой.
Я сижу порой на выставке один.
С древнерусския пишу стихи картин.
А в окошко от Москвы до Костромы
Всё меняется, меняемся и мы.
Всё краснеет, кровавеет всё подряд.
Но в душе ещё белеет
белоснежный сад.

Мой приятель, хирург из Израиля рассказал про очередной травматический случай (ну а какие еще могут быть случаи в хирургической практике?). Парень разбивается на мотоцикле, внутренние органы целые, но бедренная кость сломана. Приятель мой пишет: «Сегодня такие переломы фиксируются стержнями, пластинами и пр. Если надо – переливается кровь, потому что в области перелома скапливается до полутора литров крови. Дальше – физиотерапия, реабилитация и, в общем-то, почти все раненые возвращаются к нормальной жизни».

И потом приводит цитату из статьи Айра Байок (Ira Byock), известного специалиста в области лечения онкологических и других больных, считающихся безнадежными:

«Однажды студент спросил антрополога Маргарет Мид (Margaret Mead):
– Какая находка является признаком самой ранней цивилизации?
Студент думал, что она скажет: глиняный горшок, точильный камень или, какое-нибудь оружие.
Маргарет Мид ответила:
– Сросшаяся бедренная кость. Бедренная кость – самая длинная кость в теле, соединяющая бедренный сустав с коленным. Для заживления перелома бедренной кости без современных способов лечения требуется около шести недель жизни без движения. Древний человек со сломанной бедренной костью был обречен, он не мог ни охотиться, ни собирать плоды, ни участвовать в жизни своего сообщества. Сросшаяся бедренная кость показывает, что кто-то ухаживал за раненым, занимался охотой и собирательством, оставался с ним, защищал, общался до тех пор, пока травма не зажила. Там, где правили дикие законы джунглей – выживание наиболее приспособленных, здоровых и сильных – нет сросшихся бедренных костей».

Возвращение стихов – это и есть сросшаяся бедренная кость. Как у Красовицкого, как еще у многих, кто молчал долго, а потом опять заговорил. «Человечество состоит из живых и мертвых, причем мертвых гораздо больше, но иногда мертвые возвращаются».

А живые делают глупости – из любви, из-за нестерпимого чувства потери. И даже становятся анекдотом.

Лев Гумилев не узнал об одной истории, которая произошла на могиле Ахматовой поздней осенью 1968 года, и слава богу. Тогда как раз он установил на могиле матери в Комарове памятник. А через несколько недель или даже дней в Комарово приехали Бродский и Найман. Приехали и отправились на ахматовскую могилу. Почтить, так сказать, память.

Из книги Анатолия Наймана «Рассказы об Анне Ахматовой»: «Мы увидели над ней новый крест, махину, огромный, металлический, той фактуры и того художественного исполнения, которые царили тогда во вкусах, насаждаемых журналом "Юность" и молодежными кафе. К одной из поперечин был привинчен грубый муляж голубки из дешевого блестящего свинца или цинка. Рядом валялся деревянный крест, простой, соразмерный, стоявший на могиле со дня похорон. <…> Это было оскорбительно и невозможно, как ослепляющая глаз пощечина. И мы принялись выдирать новый, чтобы поставить старый. Земля была промерзшая, крест вкопан глубоко, ничего у нас не получилось».

Вернувшись в Ленинград, Найман и Бродский рассказали эту историю Жирмунскому. Престарелый академик понял, какой беды удалось избежать. Он встал и перекрестился: «Какое счастье! Два еврея вырывают православный крест из могилы – вы понимаете, что это значит?»

«Перекрестимся и мы вслед за Жирмунским. Бог уберег. Страшно представить реакцию Гумилева, страшно подумать, какие последствия имел бы легкомысленный поступок двух молодых поэтов». (с)

Кажется, именно об этом писал Константинос Кавафис в своем стихотворении «В ожидании варваров» в 1904 году.

* * *
— Отчего народ в перепуге?
— Идут варвары, скоро будут здесь.
— Отчего сенаторы не у дела?
— Идут варвары, их и будет власть.
— Отчего император застыл на троне?
— Идут варвары, он воздаст им честь.
— Отчего вся знать в золоте и каменьях?
— Идут варвары, они любят блеск.
— Отчего ораторы онемели?
— Идут варвары, они не любят слов.
— Отчего не работают водопроводы?
— Идут варвары, спрашивайте их.
— Отчего все кричат и разбегаются?
Весть с границы: варвары не пришли,
Варваров вовсе и не было.
Что теперь будет?
С варварами была хоть какая-то ясность.

(Перевод Михаила Гаспарова)

«Человечество состоит из живых и мертвых, причем мертвых гораздо больше». Рано или поздно мы пополним это большинство.
Ну а пока живем – поехали попрощаемся с теми, кого любили и кого больше нет с нами.

Потом вернемся домой и напишем еще живым: «Нет, только не ты, только не твоя смерть. Я этого не переживу».

Хотя и это тоже, конечно же, переживем.


_______
(Дмитрий Воденников, колонка для сайта совлит о белоснежном саде и черепках, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/za6vofdt81-hotya-i-eto-tozhe-perezhivem
круг с птицей

(no subject)

ЧУДО СИНИЦЫ

Второй день мне в окно пытается влететь синица.
Видимо, Провидение дало ей задание донести до меня известие о моей близкой смерти.
Однако я закрыл форточку, и птичка вся измаялась. Даже жалко смотреть на нее.
Но пока не окончательно установилась зима (да и как же, жди от неё, опять пойдёт своими оттепелями, дождями, прогалинами), пока у нас есть еще время – плакать и благодарить, благодарить и плакать – давайте посмотрим на эту безумную пичугу. Потом подкормим ее. (Вообще это хорошая идея: подкормить вестника смерти. Сама смерть может опешить от такого поворота сюжета: заодно и отменить приговор. Хе-хе. Мы хитрые. Ну давай-давай, синичка, бейся мне в стекло. Голову, смотри, себе не проломи.)


* * *
Где очень больно, там светло,
а здесь темно и небывало.
Я спал и думал: всё прошло,
а оказалось — всё пропало.
Удушье снов, удушье слёз —
до немоты и полной муки
произносить большой мороз
и в нём клубящиеся звуки.
У этой музыки твои
зрачки сиреневые... Боже,
и ледяные соловьи
без оперения и кожи...

(Юрий Казарин)

Мне эти стихи наизусть прочел, сидя у меня на кухне, поэт Евгений Горон (ударение на первый слог). «Как хорошо, - сказал я. – Этого стихотворения я не знал. Но Юрий Казарин вообще крутой поэт».

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

Это опять из его стихотворений.

В одном интервью он очень хорошо сказал: «Нам обещали, что будет век роботов, а оказался век связи. Сегодня у тебя в кармане всё: телефон, телеграф, компьютер. И вот это ощущение, что у тебя в кармане и в ухе есть всё – иллюзия, жуткая иллюзия, потому что на самом деле ты расчеловечиваешься, когда имеешь максимальный контакт сразу со всеми, с любой страной, с любым временем, как тебе кажется».
Я тоже давно думаю эту мысль. Мы слишком много говорим, и слишком на виду. А надо говорить как птицы, надо правильно расставить ударенье, иногда – просто биться в чье-то стекло. Птичка-птичка, чего тебе? Сала?

человек всматривается в окно,
за окном темно, начинается дождь,
человек думает: что за блажь, все равно не придешь, почему же дрожь,
почему же дрожь, отболело, и все равно
почему же дрожь, отболело, и все равно
человек думает: что за блажь, все равно не придешь, почему же дрожь...
за окном темно, начинается дождь,
человек всматривается в окно...

(Сергей Шестаков)

Человек, всматривающийся в окно, не знает еще, что дождь скоро сменится снегом. Что запоют другие птицы, ледяные соловьи; что у них не будет ни оперения, ни кожи.

напиши на открытке, на чеке из булочной, напиши
хотя бы слово, одно какое-нибудь, например, "привет",
пока не отняли карандаши, не отключили свет
последний, белый, пока мерцает еще в глуши
последний, белый пока мерцает еще в глуши,
пока не отняли карандаши, не отключили свет,
хотя бы слово одно, какое-нибудь, например, "привет",
напиши на открытке, на чеке из булочной напиши...

снег засыпает улицы все, засыпает снег, засыпает сам
все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам,
только и есть на свете, что тайный снег
снов этих синих, зеленых и карих всех
снов этих, синих, зеленых и карих, всех,
только и есть на свете, что тайный снег,
все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам
снег засыпает, улицы все засыпает снег, засыпает сам...

Смотрите, какой повтор. Один в один. «Снов этих синих, зеленых и карих всех». Отличается только запятой. Но эта запятая всё и делает. Поэтому и повтор может позволить себе быть, стукнуть в окно. Чудо поэзии, сказал бы я, если бы не боялся сказать стилистическую пошлость. Поэтому просто говорю (вслух): «Чудо синицы».

... Немного в сторону.

Есть хорошо известное стихотворение у Осипа Мандельштама, которое он адресовал Марии Петровых. (Наверное, эти стихи он тоже называл «изменническими».) «Мастерица виноватых взоров, /Маленьких держательница плеч, / Усмирен мужской опасный норов, /Не звучит утопленница-речь».

Мандельштам был влюблен в Петровых. А она в него – нет. Речь, конечно, звучала, но ледяные соловьи в душе не Петровых не пели: даже оделись, наверное, в шубки и шарфики, никакой голой кожи, одно сплошное оперение.

Сестра Петровых вспоминала, что поэт поэтессе был неприятен. Чисто физически.

«Помню один эпизод, рассказанный мне Марусей. Она была дома одна, пришел Осип Эмильевич и, сев рядом с ней на тахту, сказал: “Погладьте меня”. Маруся, преодолевая нечто близкое к брезгливости, погладила его по плечу. “У меня голова есть”, – сказал он обиженно».

(Вот и моя синица. Может, она не сала хочет? А чтоб я ее приручил, впустил в дом? Дал ей приют где-нибудь в коробке, прорезав для этого специальную дырку – как дупло. Положил бы ей вату туда, опилки. Пережди зиму, я буду тебя кормить. Иногда бы аккуратно прикасался бы одним пальцем к ее маленькой верткой голове. Гладил бы.)

Но вообще удивительная история с Петровых и Мандельштамом. В тебя влюблен поэт – невозможного дара. Огромный. А тебе даже противно прикоснуться к его голове. Стихи, которые в этой голове, тебе важны и ценны, а сама голова (волосики, виски, залысины) тебе отвратительны.
И он тут еще сидит, вертит этой головой, как птичка. «Погладьте меня, погладьте!» Ты не знаешь, какая у него впереди зима. Может, если бы знала, погладила бы.

В Петровых, как известно, был в то же время влюблен и другой легендарный персонаж. Лев Гумилев.
Они даже с Мандельштамом как бы «делили» Петровых. (Как можно делить то, что ни тебе, ни тебе не принадлежит?) В 1936 году Петровых вышла замуж за Виталия Головачева. Которого через год арестовали и посадили на пять лет. В лагере в 1942 году муж Петровых и умер. Отмучился, отлетел.

ПАМЯТИ ТЕСТЯ

В суете простых скоротечных дел
я случайно куртку его надел
и пошел в ларек покупать муку
по размытой глине и по песку.
Дождь с утра грозился - и вот пошел.
Я в кармане куртки его нашел
шапку из материи плащевой,
по краю прошитую бечевой.
Он сложил ее, как бы я не смог, -
я бы просто смял, закатал в комок,
обронил в лесу, позабыл уйдя,
никого б не выручил от дождя.
Там очки - для его, а не чьих-то глаз,
валидол, который его не спас,
пара гнутых проволок - потому,
что так нужно было ему.
Дождь всё лил, сводя ручейки в ручей,
и в сиротстве бедных его вещей,
в каждой мелочи проступала смерть,
как когда-то из вод - твердь.
И с тех пор доныне влекут меня
две стихии - воздуха и огня,
что умеют двигаться в никуда -
без названия и следа.

Это стихотворение Леонида Костюкова как будто не имеет отношения ко всему предыдущему рассказу про судьбу Петровых и ее мужа, но на самом деле оно и о них.
Погладь меня. Найди мою шапку. Вспомни меня.

А потом уходи. По своим дела. Без меня.

Граф Альмавива уходит красиво -
через овраг и в соседний борок.
Что за разиня, шепчет Розина.
Граф Альмавива рыжебород.
Напевает арию группы "Ария",
завернувшись в маменькино манто.
Больше не барин, больше не пария,
больше не ангел, больше никто.
Его дело не выиграно, не выгорело,
перед ним неведомая страна,
и тысячи Фигаро кажут фигу ему
из каждого распахнутого окна.
Пляски с ножами, интриги с пажами -
пусть это кушает кто-то другой.
А граф Альмавива шагает в пижаме,
и хвойный валежник хрустит под ногой.

(Игорь Караулов)

Кстати, о Мандельштаме, уходах и обо всем прочем.
Сейчас же всё перекопано: новые станции метро, новый транспорт.

Едем недавно с одной девушкой, со станции NN до станции MM, а там тоже метро ремонтируют, поэтому на станции NN надо выйти, сесть на бесплатный автобус "М" и доехать до MM поверху. Такой вот путь через одиночную букву.

Выходим из метро, идем на остановку, девушка говорит: – Россия гибнет! Посмотри, до чего довели страну! Сейчас мы замерзнем в ожидании бесплатного автобуса!

Не успевает сказать, как бесплатный автобус сразу подходит, за ним второй, третий.

– Сейчас будет давка, мы погибнем! Надо бежать из этой страны! – продолжает девушка.

На входе в двери бесплатного автобуса – на тротуаре – стоят специально обученные люди, которые помогают пассажирам войти, потом отсекают идущих следом, направляют их в другие, уже подошедшие, автобусы.

Вошли и мы, едем. В автобусе много места, даже можно сесть.

– Скоро будут строить лагеря! – восклицает девушка. – Нас посадят в теплушки и повезут валить лес!

– Да, – отвечаю я. – И сейчас ты как раз в одной из теплушек.

...Господи, прости ты нас всех.
Мы даже не понимаем, какие же мы счастливые: что нам дали возможность просто прожить свою жизнь, ничего не забрали, никого не увели. Не отняли карандаши, не отключили свет. И мы можем просто написать или сказать кому-то это свое «привет». И даже позволить себе повтор строчки, которая отличается всего лишь одной запятой. (Но как же поменяется от этого смысл.)

А то, что бились в чье-то окно, а нам не открыли, так это не страшно.


_______
(Дмитрий Воденников, колонка для сайта sovlit, декабрь 2020)

https://sovlit.ru/tpost/2yoahgcuo1-chudo-sinitsi
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13316839.shtml

... Андрей Рублев умер 17 октября 1428 года во время морового поветрия, проще говоря, от чумы. Мы тоже сейчас живем во время морового поветрия, только называется оно по-другому.

«Откройте рот», – говорит врач в маске, пришедший к нам. И маска его заостренная, с раструбом. Как во время европейской средневековой чумы. Помните, стоят запечатленные на старых рисунках средневековые доктора с черными клювами? В клювах – душистые травы, пряные лекарственные вершки и корешки, с сильным интенсивным запахом, например, чеснок, или просто засунут кусок тряпки, пропитанный уксусом. Все это маскировало ужасный чумной смрад и якобы защищало доктора от чумной палочки.

«Господи, упаси, господи, упаси», – наверное, говорил Андрей Рублев, когда пришли к нему первые симптомы.

Еще не было построено храма-юродивого прямо по соседству с Кремлем (место дурака в Древней Руси всегда было по соседству с царями, пусть царям это и не всегда нравилось: но сидит на троне царь, а рядом с ним дурачок с кнутиком, как пародия, как прямой намек, как напоминание – помни русские сказки, думай о них, неровен час, Иван-дурачок Иваном-царевичем станет), но умирал Андрей Рублев тоже в святом месте. В Андрониковом монастыре.

Там он весной последнего своего года начал писать фрески Спасского собора. А когда умер, приснился напоследок своего другу и помощнику Даниилу Черному. Есть легенда, что Черный увидел перед смертью во сне Андрея Рублева, который звал его к себе в рай. И Андрей показался Даниле очень спокойным и радостным.

И, наверное, в том рублевском раю краски были легкие и светлые. Золотисто-желтые пашни, светло-голубые небеса, розовый закат. И ни одного сурового, аскетичного лица – только радостные. И нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, мрачного.

И что самое удивительное – все там в раю улыбаются.

Правда, не хохочет никто.

Потому что нельзя представить Иисуса Христа хохочущим.
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПИСЬМА УЛИТОК К БОГУ

Лет пятнадцать назад я был со своей подругой в одном приморском городке и к нам из Рима приехала наша приятельница. Тогда я и узнал, что есть такое понятие «нулевой километр»: какие-то продукты, вина скучно пить или есть вне их родины, причем даже не страны, а региона. Например, то же кьянти. Которое прекрасно в долине Кьяна, а в Риме и Милане становится плоским и невнятным (не говоря уже про Москву).

– Ух, как интересно, – сказал я. – Отъедешь на север или на юг, и то, что было вкусным южного на юге или вкусным северным на севере, перестанет таким быть?
– Да.

Оказывается, вкус и почва связаны.
Хотя как это действует, непонятно.

«Кто адресат улиток с красивыми раковинами? – спросил меня однажды ютубовский лектор. – Их же в океане или в иле не видно».
Вылезающие со своими раковинами на берег только ночью, для кого они нагромоздили такие извивы на своих домиках, такой перламутр, такой узор?

Оказывается, узор и форма – они тоже связаны.
Оказывается, у них тоже есть читатель.
Но не мы.
Не мы, продающие их на набережных, покупающие их в поездке, не мы, взгромоздившие их на книжный шкаф. Красота функциональна, это для нас она только бывает красотой ради красоты.

«Ух, как интересно», – сказал я уже сам себе, потому что ни той подруги, ни той приятельницы в моей жизни уже не было. Потеряли мы свои домики, оторвали их от нас, выковыряли специальными тонкими вилками, отправили в рот или в плов.

Но кто же был читателем этих сложных узоров и форм, пока моллюск еще жил в раковине, прикреплялся к ней, считал своим наружным скелетом?

Сам моллюск.
Это он, он читатель своего тела. Это он, полуслепой от рожденья, развивал этот дивный узор и форму по какому-то своему тайному алгоритму.

По-моему, это было самое прекрасное, что я слышал.

Человек, карябающий что-то на стене своей камеры, карябает не потому, что думает, что кто-то сострадающий это потом прочтет. Но человек тем не менее пишет.

Надпись в одной из бывших камер гестапо в Париже: «Я не сплю. Думаю о моих родителях и моей дорогой Луизе». Кому это? Узнает ли Луиза, что о ней в последнюю ночь думали? Узнают ли родители? Кому пишет этот человек?

Или вот уже совсем не в Париже: «Меня, комсомолку Марину Грызун, немцы убили 28 июля 1943 года. Друзья и товарищи, отомстите за меня, за всех, погибших от рук немцев!»

Тут хотя бы понятно. Месть иногда сильнее любви.

... В Потсдаме, в получасе езды до Берлина, стоит серое здание. Там с 1945 по 1991 годы была центральная следственная тюрьма советского управления контрразведки. На стенах тюрьмы узники оставили после себя сотни надписей и рисунков.

Камера номер 17: там надпись на русском БОГ ЕСТЬ и немецком GOTT HILFT («бог поможет»).

В камере 4 нацарапано целое стихотворение:

Уютна комната была
Где жили мы когда-то
Растались [именно так, с одной «с»] мы в стране чужой
Меня увезли куда-то
Прощай родня жди приду
Настанут мои сроки
Твой дом приметный я найду
У столбовой дороги

Камера номер 16:

Костя,
я люблю тебя

Запись, вероятно, оставлена одной из женщин-заключённых.

... Жила-была женщина (она и сейчас, надеюсь, жива), врач-анестезиолог, которая однажды заболела раком. Рак разрушил ее семью, ее карьеру, ее тело (она стала совсем невесомой, щуплой, как листик), но она выжила. Она рассказала потом, как мозг встречается с богом, оставляет на раздвигающихся стенах сознания свои сверкающие надписи. Когда с ней, в рамках официального медицинского эксперимента, стали проводить психоделические лекарственные манипуляции, она вдруг почувствовала, как рухнула стена, которой она себя окружила за все эти годы. «Я начала плакать – так, как не плакала никогда в жизни; слезы лились с какой-то невероятной интенсивностью. Раньше у меня не было сил горевать о себе, о том, что случилось – я просто выживала».
Не для этого ли пишут узники камер на шершавых стенах, чтобы тоже заплакать (пусть и про себя), дотянуться до товарищей, потомков, любимых, почвы, судьбы, Кости.
Та больная женщина, почувствовавшая, что она выжила, ощутила этот нулевой километр вдруг сама.

«Я ела виноград и у меня было ощущение, что ем солнечный свет и минералы почвы, на котором он рос».

Значит, не врут виноделы – есть такой момент, есть такая тайна. И только мы (я), глупые люди, этого иногда не чувствуем.

... Впрочем, иногда чувство почвы может и изменить.

Когда в 70-х годах прошлого века маститый писатель Борис Ласкин (сценарист «Карнавальной ночи» и автор текста песни «Спят курганы темные») зашел в ресторан ЦДЛ вкусно пообедать, за соседним столиком как раз провожали в эмиграцию Юза Алешковского. Ласкин подозвал метрдотеля и сказал: «Я, такой-то такой-то, пришел в свой клуб отдохнуть после напряженной творческой работы. Почему я должен терпеть рядом пьяный мат?» Тут уже не выдержал Алешковский. Подошел, засунув руки в карманы, и после долгого молчания спросил: «Ну и что же ты такое написал, что так устал?»

Тоже своего рода нулевой километр.
Отползешь от своей раковины больше, чем на нулевой сантиметр, потеряешь вкус, почву и ум, а над тобой нависнет грозный, поддатый океан и спросит: «Ну и чего ты такого себе понастроил, чего ты такого на своей раковине намалевал, что тут ползаешь?»

А ответить-то и нечего.

________

(Дмитрий Воденников, колонка в журнале STORY. Сентябрь 2020)

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-pisma-ulitok-k-bogu/