Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда ты один на один со взрослым, и он наклоняется над тобой со злым лицом и больно берет тебя за плечи, ты чувствуешь себя беспомощным.

Андрюша заплакал и с заливаемым слезами и тоже искаженным, но уже от детского горя и унижения лицом стал эти свои жалкие, еще полчаса назад приносящие ему столько радости, игрушки собирать.

И тут что-то во мне оборвалось.

«Этого быть не должно. Так быть не может». Вот ведь тоже странность: ты всегда понимаешь, когда переходишь черту. Толстой жив в нас, Ганди жив в нас, мать Тереза жива в нас (хотя и жив всегда готовый перейти к насилию взбесившийся якобинец и где-то спит в чуланчике Смердяков), они и не дадут нам эту перейденную черту пропустить.


Я подошел к брату, сел на корточки, вынул у него из руки игрушку, положил ее на пол, прижал его к себе, плачущего, и сказал: «Прости меня. Это больше никогда не повторится».

И это действительно больше никогда не повторилось.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13224326.shtml
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПЛАЧУЩИЕ ИВЫ ЯПОНСКОГО ЛЬВА

Когда ивы скорбят, цветы плачут. Ива плакучая клонится, значит, такого же оттенка, как и зима. Лед капризничает, вода талая – как эхо. Вода ничья, и я, и я, и я.

Если бы грустный японец хотел написать что-то про зимнюю иву и разрыв, он, не как я, нагромоздил бы длинные бессмысленные русские слова, он поступил бы иначе.

Всего семнадцать слогов, первая строчка – 5 слогов, вторая – 7, третья – опять 5. Впрочем, мог бы и записать хайку про иву в строчку. Но количество слогов все равно бы не прибавилось.

«Даже кашляя,
Я остаюсь
В одиночестве».

Кашлял сегодня в ночи (долгая простуда), не знал, что кашляю как новатор. Автор стихотворения про кашель и одиночество Одзаки Хосай (1885-1926), алкоголик и неудачник, стал свидетелем и участником революции в хайку. Там осталось всего три слога в каждой строке (в переводе нет смысла их считать, я уже считал, там больше, но в оригинале было только по три).
Кашляя в одиночестве в своем стихотворении, Одзаки Хосай не знал, что кашляет как старый князь Болконский, но старый Болконский тоже, в свою очередь, не знал, что когда-то будет сокращен до хайку.

... В 1886 году (обратите внимание на эту дату: Одзаки Хосай только еще лежит в однолетней своей колыбели) в Японии вышел русский роман, в переводе получивший название «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».
Мы никогда не догадались бы, кто автор этой довольно тонкой русской книги.
Переводчик романа Мори Тай в предисловии объяснил, что в оригинале было слишком много лишнего, поэтому он взял на себя смелось выкинуть оттуда всё ненужное и оставить лишь главное – а именно любовную линию.

Так Япония узнала «Войну и мир».

Все, связанное с этим удивительным фактом про толстовскую эпопею, включая последнюю фразу, я узнал благодаря цитате из лекции А. Садоковой, посвященной японской культуре эпохи Мейдзи в одном из блогов.

Полез проверять.

Нашел. Это словно баобаб, переведенный как сакура.

Первые переводы русских произведений, и так уже сделанные с английских изданий, искажались еще больше в связи со своеобразной традицией японского перевода. Менялась листва, чикались ветки, сокращались количество древесных годовых колец. Это вообще, в принципе, нельзя назвать переводом: иностранные книги просто вольно пересказывались.

Итак, ни войны, ни мира – длинный столбец иероглифов как название. В предисловии Мори Тай рассказывает, какое сильное впечатление на него произвел этот русский роман. Он его перечитывает несколько раз и всякий раз находит места, которые снова потрясают его. Над судьбами главных героев он плачет, «как слабая женщина или дитя».

Эти герои проживают свои отношения и чувства как явления природы. Поэтому так много тут времен года, деревьев, цветов и бабочек. И все эти деревья, и бабочки, и времена года приобретают устойчивый символический смысл. Первая глава романа имеет название «Ива, стряхивающая снег, — возмущение праздной жизнью Шерер» (вы узнали, конечно, это имя). Вторая – «Цветок, плачущий под дождем, — тоска Лизы о муже». Четвертая – «Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, завидует любви Николая и Сони».

Боже мой, боже мой. Это же мы. Это мы – обезумевшие бабочки от холодной росы. Так и буду теперь просить себя называть.
Текст первой части романа занимает в переводе всего 174 страницы. (Русские школьники должны за это поставить Мори Таю памятник, я считаю.) После чего идет послесловие, где кратко рассказывается о событиях, которые произойдут в последующих томах – их, я напомню, четыре. Но оставшихся томов не воспоследовало. Напрасно Мори Тай интриговал и рассказывал кратко о грядущих событиях, как раньше рассказывали в многосерийных советских фильмах о новых поворотах сюжета. Издание продолжения не имело. То ли издательство прогорело, то ли сам переводчик убедился в непосильности этой затеи.

Неудивительно, что у многих японцев Толстой запечатлелся в уме как человек с седой бородой, будто сразу таким он явился на свет, как Будда, как полубог, как учитель. Они воспринимали Толстого личностью, стоящей где-то очень высоко, недосягаемо для простых людей. Говорят даже, раньше японцам казалось, что не было у Толстого ни юности, ни детства, что он всегда был таким мудрым и старым. И уж точно никогда не кашлял в одиночестве. Потому что ни кашля, ни одиночества для таких людей нет: они говорят со звездами, слышат слова ветра и океана.

В принципе, можно было на этом закончить. Но я закончу на своем, мелком и смертном.

Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, – это я.
____
(Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2020)
круг с птицей

(no subject)

МУЗА МАНДЕЛЬШТАМА

Заезжал сегодня днем по делам в один дом, зашел купить бутылку белого, выбрал, собираюсь расплатиться, на стойке у кассы меня молодой человек спрашивает: - Вы можете мне показать ваш паспорт или водительское удостоверение?

Я достаю паспорт, протягиваю ему, говорю: - Вы даже не можете себе представить, какой вы сделали мне комплимент.

Ну, думаю, всё – удача покатила.

Вечером возвращаюсь домой (зелень, птички поют, волшебство вокруг, девочка, катящая серсо, вечное лето), решил в родном районе купить мороженое.
Стою выбираю перед морозильником – рядом продавщица, лет пятидесяти.
Никак не могу найти то, что недавно покупал. Столько новых сортов, а этого нет.

— Это бывает, - говорит продавщица. — В наше с вами время было только четыре вида, а теперь вот их сколько. А память уже не та. Не расстраивайтесь. Это не времена стали плОхи, это мы уже плОхи.

Серсо грохнулось. Девочка оказалась Фаиной Георгиевной. Волшебство закончилось.

... «Девочка, катящая серсо». Это О. Н. Гильдебрандт-Арбенина. Так называется ее книга. Это ей, Ольге Гильдебрант, актрисе, художнице, поэтессе, написаны стихи Мандельштама и Гумилева. Мандельштам ее «тегнул»:

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных
Я убежал к нереидам на Черное море,
И от красавиц тогдашних — от тех европеянок нежных —
Сколько я принял смущенья, надсады и горя!

А про Гумилева писала уже сама она:

«Боже! Боже! Боже! Я иду ... я встречаю Аню... да, Аню... И она торопится на свидание с Гумилёвым. А потом нежданно встречаю их обоих. Он, кажется, улыбается. Но я презрительно прошмыгиваю, не глядя. Он ей писал о любви все лето... (А она любит другого!). Он зовет ее в Америку... О! не в Египет! Он просит ее... О, то же самое! Но она счастлива! Свободна! Любима! Любит! С письмами знаменитого поэта!.. Я пришла домой и глупо, по-детски, зарыдала; как глупая истеричка, кричала. Стыдно! Больно! Зло! Он сейчас целует другую... Он! Эти руки! Ее! Эти губы!!! Ей посвятил пьесу. Ей писал. О ней думал?!! А я???».

Как много восклицательных знаков. Как много вопросительных. Как много смешанных. Так пишут сейчас только интернет-дуры. Но, совсем не дура, именно так писала Гильдебрандт-Арбенина.
Интересно, какой она была в пятьдесят, в шестьдесят (она умерла в 82)?
Это ведь к ней обращено: «Я наравне с другими/ Хочу тебя служить».

Рухнула ее жизнь после ареста Юрия Юркуна, человека которого она любила больше всех. В 1946 году она пишет ему письмо. Тому, кто расстрелян восемь лет назад.

«Юрочка мой, пишу Вам, потому что думаю, что долго не проживу, - пишет она. – Я люблю Вас, верила в Вас и ждала Вас — много лет. Теперь силы мои иссякли. Я больше не жду нашей встречи. Больше всего хочу я узнать, что Вы живы, — и умереть. Будьте счастливы. Постарайтесь добиться славы. Вспоминайте меня. Не браните. Я сделала все, что могла».
Она не знала, что пишет уже мертвому человеку.

В 1953 году (сами посчитайте, сколько ей уже было лет) она начала писать в тетрадь воспоминания. «О Юрочке». А последняя запись была сделана в 1974 году, в апреле.

Мой бедный Мальчик,
Ты стал мне Сыном,
Неясным смыслом
Прощальных дней.
А был мне Братом,
Во тьме — Вергилием
Не знавшей счастья
Любви моей.

Серсо грохнулось. Зазвенело. «Любви моей, не знавшей счастья». Бедная девочка, женщина, старуха. Бедные все мы.

___

(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», август 2020)
круг с птицей

(no subject)

Журнал STORY
Дмитрий Воденников: Свеча в Мертвом переулке


Лето когда-то лезло через каждую щель, каждую прореху, дырку в заборе, через каждую трещину на асфальте; а теперь загустело, не собирается умирать.
А придется.

Я люблю читать про Питер в двадцать первом году. (Как подумаешь, еще год – и придется ставить цифры перед «двадцать первым». Но пока еще можно: говоришь без уточнений, и все понимают, что речь еще, слава богу, о двадцатом веке.)

Петроград, как нынешнее лето, в 1921 весь зарос травой. Надежда Павлович писала об этом в своих «Воспоминаниях об Александре Блоке» (там даже дата есть, июнь 1921, и сейчас июнь, и мы как будто можем соприкоснуться через эти июни и с Блоком, и с Надеждой Павлович, и всеми-всеми, кто еще встретится нам на этом пути): «На Невском росла трава, пробиваясь между торцами, и мальчишки играли в бабки на трамвайных путях. В саду Адмиралтейства пели соловьи».

И вот ей уже вторит, не думая об этом, одеревеневший соловей Ходасевич, вторит из 1939 года, щелкает своим скудеющим горлом: «...трава, кое-где пробившаяся сквозь трещины тротуаров, еще не безобразила, а лишь украшала чудесный город, как плющ украшает классические руины. Дневной Петербург был тих и величествен, как ночной. По ночам в Александровском сквере и на Мойке, недалеко от Синего моста, пел соловей».
(Опять этот соловей.)

И Мандельштаму запустение и одичавший город тоже нравились. «Трава на петербургских улицах – первые побеги девственного леса, который покроет место современных городов. Эта яркая, нежная зелень, свежестью своей удивительная, принадлежит новой, одухотворенной природе. Воистину Петербург самый передовой город мира. Не метрополитеном, не небоскребом измеряется бег современности, а веселой травкой, которая пробивается из-под городских камней».

Петроград выскребли, выпололи, переодели, переименовали в Ленинград.
Мандельштам умер, Ходасевич умер, Надежда Павлович умерла. Раньше всех Блок умер. Но именно с Надеждой Павлович был у Блока последний в его жизни роман. Она жила тогда на Офицерской, в опустевшей Петрограде, в какой-то комнате в полуподвальном этаже огромного старого дома. Туда и приходил Александр Блок, живший неподалеку, садился на широкий подоконник. «А иногда, чтобы не идти под арку ворот через большой двор и пустую квартиру, влезал в комнату, со смехом, через окно».

Так странно представить Блока смеющимся.

Мне снилось, ты гибнешь в смертельном бою,
Ты с каждой зарею бледней.
Я в поле пустынном березой стою,
Вся в шепоте смутном ветвей.

Эти стихи Надежды Павлович как раз Блоку и написаны.

«25 августа я прочла ему и его матери стихи: "Мне снилось, ты гибнешь в смертельном бою...". Мать не поняла, кому они посвящены, спросила меня, но я уклонилась от ответа. Когда я уходила, он все стоял у открытой двери, провожая и следя за мной. Я спустилась до первой площадки. Тогда он спросил: "Кому вы написали эти стихи?" Я ответила: "Вам". Он наклонил голову: "Это правда"».

Судьба Надежды Павлович удивительная.
Когда Блок умер, после своего духовного кризиса, связанного именно с этой смертью, уйдя из литературной жизни, она поедет в монастырь Оптина пустынь и познакомится там с оптинским старцем. Останется при монастыре, будет сперва сотрудницей, потом заведующей оптинского краеведческого музея. После закрытия монастыря сохранит его архив и библиотеку, передаст всё в библиотеку имени Ленина, станет навещать в заключении отца Сергия Мечева. Уже в 1974 году, когда времена изменятся, начнет добиваться, чтобы Оптина пустынь получила статус памятника культуры.

В Москве же она жила в переулке, который носил имя Николая Островского. В 1980 году Надежда Павлович умрет, а через одиннадцать лет переулку вернут его прежнее имя: Пречистенский. Но мне интересно: знала она, что изначально этот переулок вообще-то назывался Мертвым?
Как это – жить в Мертвом переулке? И почему Мертвом?

Говорят, по одной из версий, раньше мертвыми назывались переулки (а таких в Москве было известно несколько), которые по каким-то причинам становились тупиковыми, непроезжими, пусть и временно. Пусть так. Но мне нравится представлять этот адрес: «В Москву, в Мертвый переулок, доходный дом номер 12, кв.7».

Кстати, именно в доме №12 и жил с весны 1930 по лето 1932 писатель Николай Островский, в память которого этот переулок из Пречистенского в 1937 году и был переименован.

Удивительно, что и к нему, Островскому, вторая строфа стихотворения Надежды Павлович про березу тоже подходит. Время было такое – кругом одни герои и гибнущие. (Только «божья свеча» Островскому, наверное, не понравилась бы.)

Ты бился и падал, и снова вставал
Под ломкие звоны меча.
Над камнем горючем мой ствол просиял,
Как белая Божья свеча.

И самое последнее:

Под ветром ложатся в степи ковыли
И звоном встречают зарю.
Я знаю, что насмерть ты бьешься вдали,
Что насмерть я в поле горю.

Я бы только заменил в последней строчке «горю» на «стою» (пусть и с потерей точности рифмы). Сразу бы появилась еще более горькая нота. Такое простое, женское, полусолдатское-полубабье, потерянное, одинокое, прощальное.

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-svecha-v-mertvom-pereulke/
круг с птицей

колонка в журнале STORY

Дмитрий Воденников: Запах сапог

Проснулся утром, пока ещё лежу - через открытую дверь балкона звуки не самой шумной улицы: изредка машина, птицы - и вдруг кто-то чихает. Раз, потом подальше (видимо, уже прошёл немного вперёд) второй чих, потом уже с угла - третий.

Наверное, передушился духами с утра или перенюхал дегтярных сапог.

Руки голы выше локтя,

А глаза синей, чем лед.

Едкий, душный запах дегтя,

Как загар, тебе идет.

Анна наша Андреевна Ахматова писала тут про рыбака, но должна была знать и о запахе дегтя, которым натирали солдаты свои сапоги. У Ахматовой вообще много запахов в стихах (и свежо и остро пахнут морем на блюде устрицы во льду, и сухо пахнут иммортели в разметавшейся косе; и всё хотела ощутить запах розы, хотя больше бы ей пристало класть с Морозовой поклоны и плясать с падчерицей Ирода). Но вот про дегтярный запах солдатских сапог не писала. А зря.

Если бы знала, какие люди им отметились, то непременно что-нибудь бы в «Поэме без героя» чиркнула бы.

«Верхние ноты: мандарин, бергамот, флердоранж, лимон, шалфей. Ноты сердца: роза, можжевельник, ветивер, цвет гвоздики, жасмин, иланг-иланг, кедр, корень ириса. Ноты базы: березовый дёготь, белый табак, амбра, ваниль, гелиотроп, ладан».

В 1927 году во Франции появились духи, новый запах: Cuir de Russie (Русская кожа).

К этому новому запаху имели отношения сразу две исторические личности: Коко Шанель и Великий князь Дмитрий Павлович Романов. Тот, который имел причастность к смерти Распутина, был арестован, вынужден был уехать в ссылку из России в состав действующей армии в Персию, что его, в итоге, и спасло. Когда грянула революция – он уже был для большевиков недосягаем. Из Персии Великий князь переезжает в Лондон, потом в Париж. Там и познакомился с Коко Шанель.

Это был недолгий роман (всего год), но зато яркий.

Вот она, «бутилированная сущность» романа Коко Шанель и Великого князя: «помимо ладана, можжевельника, мандарина, бергамота, розы, жасмина и иланг-иланга - ещё и дикие кавалькады, клубы светлого табака и запах сапог, натертых берёзовым дёгтем; такие носят русские солдаты».

Осенью 1920 года на курорте Биарриц за столиком в кафе три светские львицы (сама Шанель, актриса Габриель Дорзиа и певица из «Опера-комик» Марта Давелли) встречаются, чтобы поболтать о глупостях. Марта Давелли не одна, с ней Великий князь – ее любовник, кузен свергнутого царя. Великий князь немного потерт: на нем видавший виды пиджак и ботинки с трещинками.

Если верить злым мемуарам, когда великий князь отлучился (наверное, в уборную), звезда «Опера-комик» шепнула Шанель: «Если хочешь, я тебе его уступлю! Он мне дорого обходится».

Это какая-то пьеса «Бесприданница», только на новый феминистический лад.

Но на самом деле – это всё неправда. Тут вообще не было бесприданниц.

Благодаря Дмитрию Романову Коко как раз и стала легендой. В Биаррице, где осело много русской знати, Шанель была представлена самым громким фамилиям, в том числе Натали Палей и великой княгине Марии Романовой. И именно там Коко Шанель приходит в голову блестящая идея. Новая коллекция скоро покорит модный Париж: льняные платья-рубашки, яркая вышивка, длинные, опоясанные металлическим ремешком блузы. Совсем уже явный «русский след» - меховые накидки и подбитые мехом пальто.

Ну и знаменитые духи «Chanel №5», которые были созданы парфюмером-эмигрантом Эрнестом Бо, а с ним Шанель познакомил именно Дмитрий Романов.

Вот он, вот он, запах дегтя. Хотя уже никакого дегтя на башмаках великого князя и в помине не было.

Впрочем, и рыбак еще мелькнет в этом тексте.

Пока длилась эта безмятежная белоснежная любовь, Коко и Дмитрий Павлович сперва жили в Биаррице в «Отель де Пале», потом сняли (она сняла? – если вспомнить потрескавшиеся ботинки) в Мулло белую виллу «Ама Тикиа», где у самой террасы плескалось и пело лазурное море. Именно к этой террасе каждое ясное утро за любовниками приходила моторная лодка, чтобы отвезти их на дальний пустынный пляж. Там они, скрытые от всех, купались, загорали и – конечно – занимались любовью. К трем часам на лодке приплывал тот же рыбак и забирал их.

Дегтем от того рыбака, наверное, не пахло. Это же не наш, черноморский рыбак, а их, французский. Будем считать, что от него пахло рыбой и круассанами.

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-zapakh-sapog/
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

Перед самым Рождеством 1910 года будущий фюрер, совершенно замерзнув в своей легкой куртке, узнал, что для бездомных открылась ночлежка на окраине Вены. Холодным декабрьским вечером Адольф Гитлер уже стоял в одной длинной очереди с другими бродягами и ждал, когда дверь в ночлежку откроется. Когда их всех впустили, Гитлер получил квиток на неделю и койку в огромной комнате. Отстоявший в очереди в общий душ и сдавший одежду на санобработку, Гитлер, страдая от унижения, строем с другими бродягами, как в тюрьме, прошел в столовую, где и получил свой кусок хлеба и миску супа.

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b2%d1%81%d1%91-%d0%be%d0%b4%d0%bd%d0%be%d0%b2%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d0%be/?fbclid=IwAR1ubmUWVvh5VaJrxxE6nlpy4tPrp4Dwpn79iSOCrt1ZRuTldbe2wvzJx9s
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12811466.shtml

Мы не знаем, какой будет наша последняя речь и как мы поведем себя перед потерявшей контроль толпой.

Николае Чаушеску, как мы помним, этот контроль потерял сам.

21 декабря 1989 года в городе Тимишоаре он вышел с женой и членами правительства на балкон.

Я смотрю эту речь и знаю, чем все кончится, и мне уже не по себе. Так уж устроена любая сцена — провал на ней ты воспринимаешь не как зритель, а как участник. Это ты упал, или пустил петуха, или забыл текст.

Вот стоит старый человек в высокой шапке, в прямом эфире говорящий про империалистических врагов, камера снимает его и площадь, площадь колышется официальными транспарантами и звучит продолжительными «ура» — и вдруг что-то ломается.

Такое ощущение, что над площадью пролетает стая птиц. Но это не птицы. Это крики и свист.

Так происходит на девятой минуте. Откуда-то сзади кричат «Ти-ми-шо-а-ра!». Начинается скандирование.

Так как речь Чаушеску идет в прямом эфире, камеры несколько минут показывают крыши домов и небо. Но звук не выключили. Трансляция митинга продолжается. Но теперь это реально напоминает митинг.
круг с птицей

о том, можно ли читать книги расчленителя

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d1%83%d0%b1%d0%b8%d0%b9%d1%86%d0%b0-%d0%b8-%d0%b5%d0%b3%d0%be-%d1%81%d1%83%d0%bc%d0%ba%d0%b0/


Один из моих знакомых спрашивал на днях в Сети: «Вот этот питерский расчленитель — он ведь и вправду видный специалист по Наполеону. И монографии имеются. И даже Почетного легиона удостоился. Говорят, спёр много чего у другого видного специалиста. Ну, может, и не всё подряд спёр. Да обращающимся к источникам вообще-то параллельно, кто у кого спёр.
Внимание, вопрос. Зная, что автор убийца, притом самого омерзительного толка, и будучи заинтересованы в теме — станете читать его труды?
Вопрос для затравки, не скрою. К чему-то пришел сам. Правильно или неправильно — пришел. Интересно, что скажут другие.

Если это вопрос «вообще», то повторюсь: биография автора не имеет значения, важно лишь то, что он создал. А если конкретно про этого персонажа, то мы все глядим в наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас орудие одно».

И очень интересно читать ответы (правда интересно, тут нет никакого обличительного с моей стороны пафоса): «Стану. Гамсуна же читаем и Габриэляд’Аннунцио тоже. Они правда лично никого не убили. Гений и злодейство вполне совместимы».

Алексей Цветков, замечательный поэт, пишет: «Караваджо был убийца. Но гений. А этот вряд ли».

Или вот еще одно мнение: «Я отделяю написанное от написавшегои оцениваю только текст, если речь идет не о высказывании человеком его личной позиции по вопросам морали, а именно о каких-то отвлеченных вещах типа исторических трудов, учебников по математике и т.д. И к сожалению, прошли те времена, когда гений и злодейство были несовместны. Подозреваю, что он был очень талантлив как историк. И при этом совершенно отвратительный человек. Но справедливости ради надо признать, что многие великие люди в быту со своими женщинами были абьюзерами и психопатами. Вот только что до убийства слава Богу не все доходили. А у этого урода крышу снесло окончательно».
круг с птицей

Ловушка для Вирджинии Вулф

https://story.ru/istorii-znamenitostej/lyudi-veshchi/lovushka-dlya-virdzhinii-vulf/

Но роковым в её жизни стал другой дом. Летом Вирджиния переезжала каждый год в Монкс-хаус (Родмелл, Суссекс). Они купили его с Леонардом в 1919 году за 700 фунтов, и дом этот стал местом, где ей очень хорошо работалось. Поехала она сюда и в этот раз.

Дом стоял возле церкви. Считалось, что раньше этот дом был приютом для монахов местного монастыря и построен был в начале XVIII века. Я читаю в одном источнике: «Первоначально для освещения использовали масляные лампы, а воду брали из колодца, тяготы жизни смягчал тот факт, что рядом с домом был сад и открывался вид на реку Узу и на холмы». И не могу понять: это речь идёт о первых поселенцах в этой местности или именно о чете Вулфов, но мысленная картинка завораживает. Масляные лампы, дом, похожий на теплицу (первое слово, пришедшее мне на ум, когда я увидел этот дом на фото), ощущение, что всё на миг.

Впрочем, всё на миг и было. Если до начала Второй мировой войны были только проблемы внутреннего порядка, то теперь ужасы вывалились и наружу. На Европу надвинулась коричневая чума, фашисты начали бомбить любимый Вирджинией Лондон, всё, что Леонард организовал для семьи, стало рушиться.
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12726895.shtml

Мне вспомнилась одна молодая женщина, которая усердно помогала раздеваться маленьким детям и старухам, быстро переходя от одного человека к другому. При сортировке у нее было двое маленьких детей, она запомнилась мне тогда своей оживленной возней и внешностью. Она совсем не была похожа на еврейку».

Эта молодая женщина вошла в камеру последней. В дверях она остановилась и сказала Хёссу: «Я с самого начала знала, что в Освенцим нас везут, чтобы задушить газом, я отошла от пригодных к работе и взяла с собой двух детей. Я хотела всё это увидеть и пережить. Надеюсь, это произойдет быстро. Будьте здоровы!»

В своих записках комендант Освенцима не чужд литературной риторики и любит природу: «Весной 1942 года сотни цветущих, ничего не подозревающих людей прошли под цветущими деревьями крестьянской усадьбы, чтобы умереть в газовой камере».

Это просто начало стихотворения. Как известно, в юности Гитлер писал акварели, а вот Рудольф Хёсс – стихи в прозе.