Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

круг с птицей

(no subject)

ЧУДО СИНИЦЫ

Второй день мне в окно пытается влететь синица.
Видимо, Провидение дало ей задание донести до меня известие о моей близкой смерти.
Однако я закрыл форточку, и птичка вся измаялась. Даже жалко смотреть на нее.
Но пока не окончательно установилась зима (да и как же, жди от неё, опять пойдёт своими оттепелями, дождями, прогалинами), пока у нас есть еще время – плакать и благодарить, благодарить и плакать – давайте посмотрим на эту безумную пичугу. Потом подкормим ее. (Вообще это хорошая идея: подкормить вестника смерти. Сама смерть может опешить от такого поворота сюжета: заодно и отменить приговор. Хе-хе. Мы хитрые. Ну давай-давай, синичка, бейся мне в стекло. Голову, смотри, себе не проломи.)


* * *
Где очень больно, там светло,
а здесь темно и небывало.
Я спал и думал: всё прошло,
а оказалось — всё пропало.
Удушье снов, удушье слёз —
до немоты и полной муки
произносить большой мороз
и в нём клубящиеся звуки.
У этой музыки твои
зрачки сиреневые... Боже,
и ледяные соловьи
без оперения и кожи...

(Юрий Казарин)

Мне эти стихи наизусть прочел, сидя у меня на кухне, поэт Евгений Горон (ударение на первый слог). «Как хорошо, - сказал я. – Этого стихотворения я не знал. Но Юрий Казарин вообще крутой поэт».

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

Это опять из его стихотворений.

В одном интервью он очень хорошо сказал: «Нам обещали, что будет век роботов, а оказался век связи. Сегодня у тебя в кармане всё: телефон, телеграф, компьютер. И вот это ощущение, что у тебя в кармане и в ухе есть всё – иллюзия, жуткая иллюзия, потому что на самом деле ты расчеловечиваешься, когда имеешь максимальный контакт сразу со всеми, с любой страной, с любым временем, как тебе кажется».
Я тоже давно думаю эту мысль. Мы слишком много говорим, и слишком на виду. А надо говорить как птицы, надо правильно расставить ударенье, иногда – просто биться в чье-то стекло. Птичка-птичка, чего тебе? Сала?

человек всматривается в окно,
за окном темно, начинается дождь,
человек думает: что за блажь, все равно не придешь, почему же дрожь,
почему же дрожь, отболело, и все равно
почему же дрожь, отболело, и все равно
человек думает: что за блажь, все равно не придешь, почему же дрожь...
за окном темно, начинается дождь,
человек всматривается в окно...

(Сергей Шестаков)

Человек, всматривающийся в окно, не знает еще, что дождь скоро сменится снегом. Что запоют другие птицы, ледяные соловьи; что у них не будет ни оперения, ни кожи.

напиши на открытке, на чеке из булочной, напиши
хотя бы слово, одно какое-нибудь, например, "привет",
пока не отняли карандаши, не отключили свет
последний, белый, пока мерцает еще в глуши
последний, белый пока мерцает еще в глуши,
пока не отняли карандаши, не отключили свет,
хотя бы слово одно, какое-нибудь, например, "привет",
напиши на открытке, на чеке из булочной напиши...

снег засыпает улицы все, засыпает снег, засыпает сам
все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам,
только и есть на свете, что тайный снег
снов этих синих, зеленых и карих всех
снов этих, синих, зеленых и карих, всех,
только и есть на свете, что тайный снег,
все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам
снег засыпает, улицы все засыпает снег, засыпает сам...

Смотрите, какой повтор. Один в один. «Снов этих синих, зеленых и карих всех». Отличается только запятой. Но эта запятая всё и делает. Поэтому и повтор может позволить себе быть, стукнуть в окно. Чудо поэзии, сказал бы я, если бы не боялся сказать стилистическую пошлость. Поэтому просто говорю (вслух): «Чудо синицы».

... Немного в сторону.

Есть хорошо известное стихотворение у Осипа Мандельштама, которое он адресовал Марии Петровых. (Наверное, эти стихи он тоже называл «изменническими».) «Мастерица виноватых взоров, /Маленьких держательница плеч, / Усмирен мужской опасный норов, /Не звучит утопленница-речь».

Мандельштам был влюблен в Петровых. А она в него – нет. Речь, конечно, звучала, но ледяные соловьи в душе не Петровых не пели: даже оделись, наверное, в шубки и шарфики, никакой голой кожи, одно сплошное оперение.

Сестра Петровых вспоминала, что поэт поэтессе был неприятен. Чисто физически.

«Помню один эпизод, рассказанный мне Марусей. Она была дома одна, пришел Осип Эмильевич и, сев рядом с ней на тахту, сказал: “Погладьте меня”. Маруся, преодолевая нечто близкое к брезгливости, погладила его по плечу. “У меня голова есть”, – сказал он обиженно».

(Вот и моя синица. Может, она не сала хочет? А чтоб я ее приручил, впустил в дом? Дал ей приют где-нибудь в коробке, прорезав для этого специальную дырку – как дупло. Положил бы ей вату туда, опилки. Пережди зиму, я буду тебя кормить. Иногда бы аккуратно прикасался бы одним пальцем к ее маленькой верткой голове. Гладил бы.)

Но вообще удивительная история с Петровых и Мандельштамом. В тебя влюблен поэт – невозможного дара. Огромный. А тебе даже противно прикоснуться к его голове. Стихи, которые в этой голове, тебе важны и ценны, а сама голова (волосики, виски, залысины) тебе отвратительны.
И он тут еще сидит, вертит этой головой, как птичка. «Погладьте меня, погладьте!» Ты не знаешь, какая у него впереди зима. Может, если бы знала, погладила бы.

В Петровых, как известно, был в то же время влюблен и другой легендарный персонаж. Лев Гумилев.
Они даже с Мандельштамом как бы «делили» Петровых. (Как можно делить то, что ни тебе, ни тебе не принадлежит?) В 1936 году Петровых вышла замуж за Виталия Головачева. Которого через год арестовали и посадили на пять лет. В лагере в 1942 году муж Петровых и умер. Отмучился, отлетел.

ПАМЯТИ ТЕСТЯ

В суете простых скоротечных дел
я случайно куртку его надел
и пошел в ларек покупать муку
по размытой глине и по песку.
Дождь с утра грозился - и вот пошел.
Я в кармане куртки его нашел
шапку из материи плащевой,
по краю прошитую бечевой.
Он сложил ее, как бы я не смог, -
я бы просто смял, закатал в комок,
обронил в лесу, позабыл уйдя,
никого б не выручил от дождя.
Там очки - для его, а не чьих-то глаз,
валидол, который его не спас,
пара гнутых проволок - потому,
что так нужно было ему.
Дождь всё лил, сводя ручейки в ручей,
и в сиротстве бедных его вещей,
в каждой мелочи проступала смерть,
как когда-то из вод - твердь.
И с тех пор доныне влекут меня
две стихии - воздуха и огня,
что умеют двигаться в никуда -
без названия и следа.

Это стихотворение Леонида Костюкова как будто не имеет отношения ко всему предыдущему рассказу про судьбу Петровых и ее мужа, но на самом деле оно и о них.
Погладь меня. Найди мою шапку. Вспомни меня.

А потом уходи. По своим дела. Без меня.

Граф Альмавива уходит красиво -
через овраг и в соседний борок.
Что за разиня, шепчет Розина.
Граф Альмавива рыжебород.
Напевает арию группы "Ария",
завернувшись в маменькино манто.
Больше не барин, больше не пария,
больше не ангел, больше никто.
Его дело не выиграно, не выгорело,
перед ним неведомая страна,
и тысячи Фигаро кажут фигу ему
из каждого распахнутого окна.
Пляски с ножами, интриги с пажами -
пусть это кушает кто-то другой.
А граф Альмавива шагает в пижаме,
и хвойный валежник хрустит под ногой.

(Игорь Караулов)

Кстати, о Мандельштаме, уходах и обо всем прочем.
Сейчас же всё перекопано: новые станции метро, новый транспорт.

Едем недавно с одной девушкой, со станции NN до станции MM, а там тоже метро ремонтируют, поэтому на станции NN надо выйти, сесть на бесплатный автобус "М" и доехать до MM поверху. Такой вот путь через одиночную букву.

Выходим из метро, идем на остановку, девушка говорит: – Россия гибнет! Посмотри, до чего довели страну! Сейчас мы замерзнем в ожидании бесплатного автобуса!

Не успевает сказать, как бесплатный автобус сразу подходит, за ним второй, третий.

– Сейчас будет давка, мы погибнем! Надо бежать из этой страны! – продолжает девушка.

На входе в двери бесплатного автобуса – на тротуаре – стоят специально обученные люди, которые помогают пассажирам войти, потом отсекают идущих следом, направляют их в другие, уже подошедшие, автобусы.

Вошли и мы, едем. В автобусе много места, даже можно сесть.

– Скоро будут строить лагеря! – восклицает девушка. – Нас посадят в теплушки и повезут валить лес!

– Да, – отвечаю я. – И сейчас ты как раз в одной из теплушек.

...Господи, прости ты нас всех.
Мы даже не понимаем, какие же мы счастливые: что нам дали возможность просто прожить свою жизнь, ничего не забрали, никого не увели. Не отняли карандаши, не отключили свет. И мы можем просто написать или сказать кому-то это свое «привет». И даже позволить себе повтор строчки, которая отличается всего лишь одной запятой. (Но как же поменяется от этого смысл.)

А то, что бились в чье-то окно, а нам не открыли, так это не страшно.


_______
(Дмитрий Воденников, колонка для сайта sovlit, декабрь 2020)

https://sovlit.ru/tpost/2yoahgcuo1-chudo-sinitsi
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13316839.shtml

... Андрей Рублев умер 17 октября 1428 года во время морового поветрия, проще говоря, от чумы. Мы тоже сейчас живем во время морового поветрия, только называется оно по-другому.

«Откройте рот», – говорит врач в маске, пришедший к нам. И маска его заостренная, с раструбом. Как во время европейской средневековой чумы. Помните, стоят запечатленные на старых рисунках средневековые доктора с черными клювами? В клювах – душистые травы, пряные лекарственные вершки и корешки, с сильным интенсивным запахом, например, чеснок, или просто засунут кусок тряпки, пропитанный уксусом. Все это маскировало ужасный чумной смрад и якобы защищало доктора от чумной палочки.

«Господи, упаси, господи, упаси», – наверное, говорил Андрей Рублев, когда пришли к нему первые симптомы.

Еще не было построено храма-юродивого прямо по соседству с Кремлем (место дурака в Древней Руси всегда было по соседству с царями, пусть царям это и не всегда нравилось: но сидит на троне царь, а рядом с ним дурачок с кнутиком, как пародия, как прямой намек, как напоминание – помни русские сказки, думай о них, неровен час, Иван-дурачок Иваном-царевичем станет), но умирал Андрей Рублев тоже в святом месте. В Андрониковом монастыре.

Там он весной последнего своего года начал писать фрески Спасского собора. А когда умер, приснился напоследок своего другу и помощнику Даниилу Черному. Есть легенда, что Черный увидел перед смертью во сне Андрея Рублева, который звал его к себе в рай. И Андрей показался Даниле очень спокойным и радостным.

И, наверное, в том рублевском раю краски были легкие и светлые. Золотисто-желтые пашни, светло-голубые небеса, розовый закат. И ни одного сурового, аскетичного лица – только радостные. И нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, мрачного.

И что самое удивительное – все там в раю улыбаются.

Правда, не хохочет никто.

Потому что нельзя представить Иисуса Христа хохочущим.
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПИСЬМА УЛИТОК К БОГУ

Лет пятнадцать назад я был со своей подругой в одном приморском городке и к нам из Рима приехала наша приятельница. Тогда я и узнал, что есть такое понятие «нулевой километр»: какие-то продукты, вина скучно пить или есть вне их родины, причем даже не страны, а региона. Например, то же кьянти. Которое прекрасно в долине Кьяна, а в Риме и Милане становится плоским и невнятным (не говоря уже про Москву).

– Ух, как интересно, – сказал я. – Отъедешь на север или на юг, и то, что было вкусным южного на юге или вкусным северным на севере, перестанет таким быть?
– Да.

Оказывается, вкус и почва связаны.
Хотя как это действует, непонятно.

«Кто адресат улиток с красивыми раковинами? – спросил меня однажды ютубовский лектор. – Их же в океане или в иле не видно».
Вылезающие со своими раковинами на берег только ночью, для кого они нагромоздили такие извивы на своих домиках, такой перламутр, такой узор?

Оказывается, узор и форма – они тоже связаны.
Оказывается, у них тоже есть читатель.
Но не мы.
Не мы, продающие их на набережных, покупающие их в поездке, не мы, взгромоздившие их на книжный шкаф. Красота функциональна, это для нас она только бывает красотой ради красоты.

«Ух, как интересно», – сказал я уже сам себе, потому что ни той подруги, ни той приятельницы в моей жизни уже не было. Потеряли мы свои домики, оторвали их от нас, выковыряли специальными тонкими вилками, отправили в рот или в плов.

Но кто же был читателем этих сложных узоров и форм, пока моллюск еще жил в раковине, прикреплялся к ней, считал своим наружным скелетом?

Сам моллюск.
Это он, он читатель своего тела. Это он, полуслепой от рожденья, развивал этот дивный узор и форму по какому-то своему тайному алгоритму.

По-моему, это было самое прекрасное, что я слышал.

Человек, карябающий что-то на стене своей камеры, карябает не потому, что думает, что кто-то сострадающий это потом прочтет. Но человек тем не менее пишет.

Надпись в одной из бывших камер гестапо в Париже: «Я не сплю. Думаю о моих родителях и моей дорогой Луизе». Кому это? Узнает ли Луиза, что о ней в последнюю ночь думали? Узнают ли родители? Кому пишет этот человек?

Или вот уже совсем не в Париже: «Меня, комсомолку Марину Грызун, немцы убили 28 июля 1943 года. Друзья и товарищи, отомстите за меня, за всех, погибших от рук немцев!»

Тут хотя бы понятно. Месть иногда сильнее любви.

... В Потсдаме, в получасе езды до Берлина, стоит серое здание. Там с 1945 по 1991 годы была центральная следственная тюрьма советского управления контрразведки. На стенах тюрьмы узники оставили после себя сотни надписей и рисунков.

Камера номер 17: там надпись на русском БОГ ЕСТЬ и немецком GOTT HILFT («бог поможет»).

В камере 4 нацарапано целое стихотворение:

Уютна комната была
Где жили мы когда-то
Растались [именно так, с одной «с»] мы в стране чужой
Меня увезли куда-то
Прощай родня жди приду
Настанут мои сроки
Твой дом приметный я найду
У столбовой дороги

Камера номер 16:

Костя,
я люблю тебя

Запись, вероятно, оставлена одной из женщин-заключённых.

... Жила-была женщина (она и сейчас, надеюсь, жива), врач-анестезиолог, которая однажды заболела раком. Рак разрушил ее семью, ее карьеру, ее тело (она стала совсем невесомой, щуплой, как листик), но она выжила. Она рассказала потом, как мозг встречается с богом, оставляет на раздвигающихся стенах сознания свои сверкающие надписи. Когда с ней, в рамках официального медицинского эксперимента, стали проводить психоделические лекарственные манипуляции, она вдруг почувствовала, как рухнула стена, которой она себя окружила за все эти годы. «Я начала плакать – так, как не плакала никогда в жизни; слезы лились с какой-то невероятной интенсивностью. Раньше у меня не было сил горевать о себе, о том, что случилось – я просто выживала».
Не для этого ли пишут узники камер на шершавых стенах, чтобы тоже заплакать (пусть и про себя), дотянуться до товарищей, потомков, любимых, почвы, судьбы, Кости.
Та больная женщина, почувствовавшая, что она выжила, ощутила этот нулевой километр вдруг сама.

«Я ела виноград и у меня было ощущение, что ем солнечный свет и минералы почвы, на котором он рос».

Значит, не врут виноделы – есть такой момент, есть такая тайна. И только мы (я), глупые люди, этого иногда не чувствуем.

... Впрочем, иногда чувство почвы может и изменить.

Когда в 70-х годах прошлого века маститый писатель Борис Ласкин (сценарист «Карнавальной ночи» и автор текста песни «Спят курганы темные») зашел в ресторан ЦДЛ вкусно пообедать, за соседним столиком как раз провожали в эмиграцию Юза Алешковского. Ласкин подозвал метрдотеля и сказал: «Я, такой-то такой-то, пришел в свой клуб отдохнуть после напряженной творческой работы. Почему я должен терпеть рядом пьяный мат?» Тут уже не выдержал Алешковский. Подошел, засунув руки в карманы, и после долгого молчания спросил: «Ну и что же ты такое написал, что так устал?»

Тоже своего рода нулевой километр.
Отползешь от своей раковины больше, чем на нулевой сантиметр, потеряешь вкус, почву и ум, а над тобой нависнет грозный, поддатый океан и спросит: «Ну и чего ты такого себе понастроил, чего ты такого на своей раковине намалевал, что тут ползаешь?»

А ответить-то и нечего.

________

(Дмитрий Воденников, колонка в журнале STORY. Сентябрь 2020)

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-pisma-ulitok-k-bogu/
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда ты один на один со взрослым, и он наклоняется над тобой со злым лицом и больно берет тебя за плечи, ты чувствуешь себя беспомощным.

Андрюша заплакал и с заливаемым слезами и тоже искаженным, но уже от детского горя и унижения лицом стал эти свои жалкие, еще полчаса назад приносящие ему столько радости, игрушки собирать.

И тут что-то во мне оборвалось.

«Этого быть не должно. Так быть не может». Вот ведь тоже странность: ты всегда понимаешь, когда переходишь черту. Толстой жив в нас, Ганди жив в нас, мать Тереза жива в нас (хотя и жив всегда готовый перейти к насилию взбесившийся якобинец и где-то спит в чуланчике Смердяков), они и не дадут нам эту перейденную черту пропустить.


Я подошел к брату, сел на корточки, вынул у него из руки игрушку, положил ее на пол, прижал его к себе, плачущего, и сказал: «Прости меня. Это больше никогда не повторится».

И это действительно больше никогда не повторилось.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13224326.shtml
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПЛАЧУЩИЕ ИВЫ ЯПОНСКОГО ЛЬВА

Когда ивы скорбят, цветы плачут. Ива плакучая клонится, значит, такого же оттенка, как и зима. Лед капризничает, вода талая – как эхо. Вода ничья, и я, и я, и я.

Если бы грустный японец хотел написать что-то про зимнюю иву и разрыв, он, не как я, нагромоздил бы длинные бессмысленные русские слова, он поступил бы иначе.

Всего семнадцать слогов, первая строчка – 5 слогов, вторая – 7, третья – опять 5. Впрочем, мог бы и записать хайку про иву в строчку. Но количество слогов все равно бы не прибавилось.

«Даже кашляя,
Я остаюсь
В одиночестве».

Кашлял сегодня в ночи (долгая простуда), не знал, что кашляю как новатор. Автор стихотворения про кашель и одиночество Одзаки Хосай (1885-1926), алкоголик и неудачник, стал свидетелем и участником революции в хайку. Там осталось всего три слога в каждой строке (в переводе нет смысла их считать, я уже считал, там больше, но в оригинале было только по три).
Кашляя в одиночестве в своем стихотворении, Одзаки Хосай не знал, что кашляет как старый князь Болконский, но старый Болконский тоже, в свою очередь, не знал, что когда-то будет сокращен до хайку.

... В 1886 году (обратите внимание на эту дату: Одзаки Хосай только еще лежит в однолетней своей колыбели) в Японии вышел русский роман, в переводе получивший название «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».
Мы никогда не догадались бы, кто автор этой довольно тонкой русской книги.
Переводчик романа Мори Тай в предисловии объяснил, что в оригинале было слишком много лишнего, поэтому он взял на себя смелось выкинуть оттуда всё ненужное и оставить лишь главное – а именно любовную линию.

Так Япония узнала «Войну и мир».

Все, связанное с этим удивительным фактом про толстовскую эпопею, включая последнюю фразу, я узнал благодаря цитате из лекции А. Садоковой, посвященной японской культуре эпохи Мейдзи в одном из блогов.

Полез проверять.

Нашел. Это словно баобаб, переведенный как сакура.

Первые переводы русских произведений, и так уже сделанные с английских изданий, искажались еще больше в связи со своеобразной традицией японского перевода. Менялась листва, чикались ветки, сокращались количество древесных годовых колец. Это вообще, в принципе, нельзя назвать переводом: иностранные книги просто вольно пересказывались.

Итак, ни войны, ни мира – длинный столбец иероглифов как название. В предисловии Мори Тай рассказывает, какое сильное впечатление на него произвел этот русский роман. Он его перечитывает несколько раз и всякий раз находит места, которые снова потрясают его. Над судьбами главных героев он плачет, «как слабая женщина или дитя».

Эти герои проживают свои отношения и чувства как явления природы. Поэтому так много тут времен года, деревьев, цветов и бабочек. И все эти деревья, и бабочки, и времена года приобретают устойчивый символический смысл. Первая глава романа имеет название «Ива, стряхивающая снег, — возмущение праздной жизнью Шерер» (вы узнали, конечно, это имя). Вторая – «Цветок, плачущий под дождем, — тоска Лизы о муже». Четвертая – «Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, завидует любви Николая и Сони».

Боже мой, боже мой. Это же мы. Это мы – обезумевшие бабочки от холодной росы. Так и буду теперь просить себя называть.
Текст первой части романа занимает в переводе всего 174 страницы. (Русские школьники должны за это поставить Мори Таю памятник, я считаю.) После чего идет послесловие, где кратко рассказывается о событиях, которые произойдут в последующих томах – их, я напомню, четыре. Но оставшихся томов не воспоследовало. Напрасно Мори Тай интриговал и рассказывал кратко о грядущих событиях, как раньше рассказывали в многосерийных советских фильмах о новых поворотах сюжета. Издание продолжения не имело. То ли издательство прогорело, то ли сам переводчик убедился в непосильности этой затеи.

Неудивительно, что у многих японцев Толстой запечатлелся в уме как человек с седой бородой, будто сразу таким он явился на свет, как Будда, как полубог, как учитель. Они воспринимали Толстого личностью, стоящей где-то очень высоко, недосягаемо для простых людей. Говорят даже, раньше японцам казалось, что не было у Толстого ни юности, ни детства, что он всегда был таким мудрым и старым. И уж точно никогда не кашлял в одиночестве. Потому что ни кашля, ни одиночества для таких людей нет: они говорят со звездами, слышат слова ветра и океана.

В принципе, можно было на этом закончить. Но я закончу на своем, мелком и смертном.

Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, – это я.
____
(Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2020)
круг с птицей

(no subject)

МУЗА МАНДЕЛЬШТАМА

Заезжал сегодня днем по делам в один дом, зашел купить бутылку белого, выбрал, собираюсь расплатиться, на стойке у кассы меня молодой человек спрашивает: - Вы можете мне показать ваш паспорт или водительское удостоверение?

Я достаю паспорт, протягиваю ему, говорю: - Вы даже не можете себе представить, какой вы сделали мне комплимент.

Ну, думаю, всё – удача покатила.

Вечером возвращаюсь домой (зелень, птички поют, волшебство вокруг, девочка, катящая серсо, вечное лето), решил в родном районе купить мороженое.
Стою выбираю перед морозильником – рядом продавщица, лет пятидесяти.
Никак не могу найти то, что недавно покупал. Столько новых сортов, а этого нет.

— Это бывает, - говорит продавщица. — В наше с вами время было только четыре вида, а теперь вот их сколько. А память уже не та. Не расстраивайтесь. Это не времена стали плОхи, это мы уже плОхи.

Серсо грохнулось. Девочка оказалась Фаиной Георгиевной. Волшебство закончилось.

... «Девочка, катящая серсо». Это О. Н. Гильдебрандт-Арбенина. Так называется ее книга. Это ей, Ольге Гильдебрант, актрисе, художнице, поэтессе, написаны стихи Мандельштама и Гумилева. Мандельштам ее «тегнул»:

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных
Я убежал к нереидам на Черное море,
И от красавиц тогдашних — от тех европеянок нежных —
Сколько я принял смущенья, надсады и горя!

А про Гумилева писала уже сама она:

«Боже! Боже! Боже! Я иду ... я встречаю Аню... да, Аню... И она торопится на свидание с Гумилёвым. А потом нежданно встречаю их обоих. Он, кажется, улыбается. Но я презрительно прошмыгиваю, не глядя. Он ей писал о любви все лето... (А она любит другого!). Он зовет ее в Америку... О! не в Египет! Он просит ее... О, то же самое! Но она счастлива! Свободна! Любима! Любит! С письмами знаменитого поэта!.. Я пришла домой и глупо, по-детски, зарыдала; как глупая истеричка, кричала. Стыдно! Больно! Зло! Он сейчас целует другую... Он! Эти руки! Ее! Эти губы!!! Ей посвятил пьесу. Ей писал. О ней думал?!! А я???».

Как много восклицательных знаков. Как много вопросительных. Как много смешанных. Так пишут сейчас только интернет-дуры. Но, совсем не дура, именно так писала Гильдебрандт-Арбенина.
Интересно, какой она была в пятьдесят, в шестьдесят (она умерла в 82)?
Это ведь к ней обращено: «Я наравне с другими/ Хочу тебя служить».

Рухнула ее жизнь после ареста Юрия Юркуна, человека которого она любила больше всех. В 1946 году она пишет ему письмо. Тому, кто расстрелян восемь лет назад.

«Юрочка мой, пишу Вам, потому что думаю, что долго не проживу, - пишет она. – Я люблю Вас, верила в Вас и ждала Вас — много лет. Теперь силы мои иссякли. Я больше не жду нашей встречи. Больше всего хочу я узнать, что Вы живы, — и умереть. Будьте счастливы. Постарайтесь добиться славы. Вспоминайте меня. Не браните. Я сделала все, что могла».
Она не знала, что пишет уже мертвому человеку.

В 1953 году (сами посчитайте, сколько ей уже было лет) она начала писать в тетрадь воспоминания. «О Юрочке». А последняя запись была сделана в 1974 году, в апреле.

Мой бедный Мальчик,
Ты стал мне Сыном,
Неясным смыслом
Прощальных дней.
А был мне Братом,
Во тьме — Вергилием
Не знавшей счастья
Любви моей.

Серсо грохнулось. Зазвенело. «Любви моей, не знавшей счастья». Бедная девочка, женщина, старуха. Бедные все мы.

___

(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», август 2020)
круг с птицей

(no subject)

Журнал STORY
Дмитрий Воденников: Свеча в Мертвом переулке


Лето когда-то лезло через каждую щель, каждую прореху, дырку в заборе, через каждую трещину на асфальте; а теперь загустело, не собирается умирать.
А придется.

Я люблю читать про Питер в двадцать первом году. (Как подумаешь, еще год – и придется ставить цифры перед «двадцать первым». Но пока еще можно: говоришь без уточнений, и все понимают, что речь еще, слава богу, о двадцатом веке.)

Петроград, как нынешнее лето, в 1921 весь зарос травой. Надежда Павлович писала об этом в своих «Воспоминаниях об Александре Блоке» (там даже дата есть, июнь 1921, и сейчас июнь, и мы как будто можем соприкоснуться через эти июни и с Блоком, и с Надеждой Павлович, и всеми-всеми, кто еще встретится нам на этом пути): «На Невском росла трава, пробиваясь между торцами, и мальчишки играли в бабки на трамвайных путях. В саду Адмиралтейства пели соловьи».

И вот ей уже вторит, не думая об этом, одеревеневший соловей Ходасевич, вторит из 1939 года, щелкает своим скудеющим горлом: «...трава, кое-где пробившаяся сквозь трещины тротуаров, еще не безобразила, а лишь украшала чудесный город, как плющ украшает классические руины. Дневной Петербург был тих и величествен, как ночной. По ночам в Александровском сквере и на Мойке, недалеко от Синего моста, пел соловей».
(Опять этот соловей.)

И Мандельштаму запустение и одичавший город тоже нравились. «Трава на петербургских улицах – первые побеги девственного леса, который покроет место современных городов. Эта яркая, нежная зелень, свежестью своей удивительная, принадлежит новой, одухотворенной природе. Воистину Петербург самый передовой город мира. Не метрополитеном, не небоскребом измеряется бег современности, а веселой травкой, которая пробивается из-под городских камней».

Петроград выскребли, выпололи, переодели, переименовали в Ленинград.
Мандельштам умер, Ходасевич умер, Надежда Павлович умерла. Раньше всех Блок умер. Но именно с Надеждой Павлович был у Блока последний в его жизни роман. Она жила тогда на Офицерской, в опустевшей Петрограде, в какой-то комнате в полуподвальном этаже огромного старого дома. Туда и приходил Александр Блок, живший неподалеку, садился на широкий подоконник. «А иногда, чтобы не идти под арку ворот через большой двор и пустую квартиру, влезал в комнату, со смехом, через окно».

Так странно представить Блока смеющимся.

Мне снилось, ты гибнешь в смертельном бою,
Ты с каждой зарею бледней.
Я в поле пустынном березой стою,
Вся в шепоте смутном ветвей.

Эти стихи Надежды Павлович как раз Блоку и написаны.

«25 августа я прочла ему и его матери стихи: "Мне снилось, ты гибнешь в смертельном бою...". Мать не поняла, кому они посвящены, спросила меня, но я уклонилась от ответа. Когда я уходила, он все стоял у открытой двери, провожая и следя за мной. Я спустилась до первой площадки. Тогда он спросил: "Кому вы написали эти стихи?" Я ответила: "Вам". Он наклонил голову: "Это правда"».

Судьба Надежды Павлович удивительная.
Когда Блок умер, после своего духовного кризиса, связанного именно с этой смертью, уйдя из литературной жизни, она поедет в монастырь Оптина пустынь и познакомится там с оптинским старцем. Останется при монастыре, будет сперва сотрудницей, потом заведующей оптинского краеведческого музея. После закрытия монастыря сохранит его архив и библиотеку, передаст всё в библиотеку имени Ленина, станет навещать в заключении отца Сергия Мечева. Уже в 1974 году, когда времена изменятся, начнет добиваться, чтобы Оптина пустынь получила статус памятника культуры.

В Москве же она жила в переулке, который носил имя Николая Островского. В 1980 году Надежда Павлович умрет, а через одиннадцать лет переулку вернут его прежнее имя: Пречистенский. Но мне интересно: знала она, что изначально этот переулок вообще-то назывался Мертвым?
Как это – жить в Мертвом переулке? И почему Мертвом?

Говорят, по одной из версий, раньше мертвыми назывались переулки (а таких в Москве было известно несколько), которые по каким-то причинам становились тупиковыми, непроезжими, пусть и временно. Пусть так. Но мне нравится представлять этот адрес: «В Москву, в Мертвый переулок, доходный дом номер 12, кв.7».

Кстати, именно в доме №12 и жил с весны 1930 по лето 1932 писатель Николай Островский, в память которого этот переулок из Пречистенского в 1937 году и был переименован.

Удивительно, что и к нему, Островскому, вторая строфа стихотворения Надежды Павлович про березу тоже подходит. Время было такое – кругом одни герои и гибнущие. (Только «божья свеча» Островскому, наверное, не понравилась бы.)

Ты бился и падал, и снова вставал
Под ломкие звоны меча.
Над камнем горючем мой ствол просиял,
Как белая Божья свеча.

И самое последнее:

Под ветром ложатся в степи ковыли
И звоном встречают зарю.
Я знаю, что насмерть ты бьешься вдали,
Что насмерть я в поле горю.

Я бы только заменил в последней строчке «горю» на «стою» (пусть и с потерей точности рифмы). Сразу бы появилась еще более горькая нота. Такое простое, женское, полусолдатское-полубабье, потерянное, одинокое, прощальное.

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-svecha-v-mertvom-pereulke/
круг с птицей

колонка в журнале STORY

Дмитрий Воденников: Запах сапог

Проснулся утром, пока ещё лежу - через открытую дверь балкона звуки не самой шумной улицы: изредка машина, птицы - и вдруг кто-то чихает. Раз, потом подальше (видимо, уже прошёл немного вперёд) второй чих, потом уже с угла - третий.

Наверное, передушился духами с утра или перенюхал дегтярных сапог.

Руки голы выше локтя,

А глаза синей, чем лед.

Едкий, душный запах дегтя,

Как загар, тебе идет.

Анна наша Андреевна Ахматова писала тут про рыбака, но должна была знать и о запахе дегтя, которым натирали солдаты свои сапоги. У Ахматовой вообще много запахов в стихах (и свежо и остро пахнут морем на блюде устрицы во льду, и сухо пахнут иммортели в разметавшейся косе; и всё хотела ощутить запах розы, хотя больше бы ей пристало класть с Морозовой поклоны и плясать с падчерицей Ирода). Но вот про дегтярный запах солдатских сапог не писала. А зря.

Если бы знала, какие люди им отметились, то непременно что-нибудь бы в «Поэме без героя» чиркнула бы.

«Верхние ноты: мандарин, бергамот, флердоранж, лимон, шалфей. Ноты сердца: роза, можжевельник, ветивер, цвет гвоздики, жасмин, иланг-иланг, кедр, корень ириса. Ноты базы: березовый дёготь, белый табак, амбра, ваниль, гелиотроп, ладан».

В 1927 году во Франции появились духи, новый запах: Cuir de Russie (Русская кожа).

К этому новому запаху имели отношения сразу две исторические личности: Коко Шанель и Великий князь Дмитрий Павлович Романов. Тот, который имел причастность к смерти Распутина, был арестован, вынужден был уехать в ссылку из России в состав действующей армии в Персию, что его, в итоге, и спасло. Когда грянула революция – он уже был для большевиков недосягаем. Из Персии Великий князь переезжает в Лондон, потом в Париж. Там и познакомился с Коко Шанель.

Это был недолгий роман (всего год), но зато яркий.

Вот она, «бутилированная сущность» романа Коко Шанель и Великого князя: «помимо ладана, можжевельника, мандарина, бергамота, розы, жасмина и иланг-иланга - ещё и дикие кавалькады, клубы светлого табака и запах сапог, натертых берёзовым дёгтем; такие носят русские солдаты».

Осенью 1920 года на курорте Биарриц за столиком в кафе три светские львицы (сама Шанель, актриса Габриель Дорзиа и певица из «Опера-комик» Марта Давелли) встречаются, чтобы поболтать о глупостях. Марта Давелли не одна, с ней Великий князь – ее любовник, кузен свергнутого царя. Великий князь немного потерт: на нем видавший виды пиджак и ботинки с трещинками.

Если верить злым мемуарам, когда великий князь отлучился (наверное, в уборную), звезда «Опера-комик» шепнула Шанель: «Если хочешь, я тебе его уступлю! Он мне дорого обходится».

Это какая-то пьеса «Бесприданница», только на новый феминистический лад.

Но на самом деле – это всё неправда. Тут вообще не было бесприданниц.

Благодаря Дмитрию Романову Коко как раз и стала легендой. В Биаррице, где осело много русской знати, Шанель была представлена самым громким фамилиям, в том числе Натали Палей и великой княгине Марии Романовой. И именно там Коко Шанель приходит в голову блестящая идея. Новая коллекция скоро покорит модный Париж: льняные платья-рубашки, яркая вышивка, длинные, опоясанные металлическим ремешком блузы. Совсем уже явный «русский след» - меховые накидки и подбитые мехом пальто.

Ну и знаменитые духи «Chanel №5», которые были созданы парфюмером-эмигрантом Эрнестом Бо, а с ним Шанель познакомил именно Дмитрий Романов.

Вот он, вот он, запах дегтя. Хотя уже никакого дегтя на башмаках великого князя и в помине не было.

Впрочем, и рыбак еще мелькнет в этом тексте.

Пока длилась эта безмятежная белоснежная любовь, Коко и Дмитрий Павлович сперва жили в Биаррице в «Отель де Пале», потом сняли (она сняла? – если вспомнить потрескавшиеся ботинки) в Мулло белую виллу «Ама Тикиа», где у самой террасы плескалось и пело лазурное море. Именно к этой террасе каждое ясное утро за любовниками приходила моторная лодка, чтобы отвезти их на дальний пустынный пляж. Там они, скрытые от всех, купались, загорали и – конечно – занимались любовью. К трем часам на лодке приплывал тот же рыбак и забирал их.

Дегтем от того рыбака, наверное, не пахло. Это же не наш, черноморский рыбак, а их, французский. Будем считать, что от него пахло рыбой и круассанами.

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-zapakh-sapog/
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

Перед самым Рождеством 1910 года будущий фюрер, совершенно замерзнув в своей легкой куртке, узнал, что для бездомных открылась ночлежка на окраине Вены. Холодным декабрьским вечером Адольф Гитлер уже стоял в одной длинной очереди с другими бродягами и ждал, когда дверь в ночлежку откроется. Когда их всех впустили, Гитлер получил квиток на неделю и койку в огромной комнате. Отстоявший в очереди в общий душ и сдавший одежду на санобработку, Гитлер, страдая от унижения, строем с другими бродягами, как в тюрьме, прошел в столовую, где и получил свой кусок хлеба и миску супа.

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b2%d1%81%d1%91-%d0%be%d0%b4%d0%bd%d0%be%d0%b2%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d0%be/?fbclid=IwAR1ubmUWVvh5VaJrxxE6nlpy4tPrp4Dwpn79iSOCrt1ZRuTldbe2wvzJx9s
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12811466.shtml

Мы не знаем, какой будет наша последняя речь и как мы поведем себя перед потерявшей контроль толпой.

Николае Чаушеску, как мы помним, этот контроль потерял сам.

21 декабря 1989 года в городе Тимишоаре он вышел с женой и членами правительства на балкон.

Я смотрю эту речь и знаю, чем все кончится, и мне уже не по себе. Так уж устроена любая сцена — провал на ней ты воспринимаешь не как зритель, а как участник. Это ты упал, или пустил петуха, или забыл текст.

Вот стоит старый человек в высокой шапке, в прямом эфире говорящий про империалистических врагов, камера снимает его и площадь, площадь колышется официальными транспарантами и звучит продолжительными «ура» — и вдруг что-то ломается.

Такое ощущение, что над площадью пролетает стая птиц. Но это не птицы. Это крики и свист.

Так происходит на девятой минуте. Откуда-то сзади кричат «Ти-ми-шо-а-ра!». Начинается скандирование.

Так как речь Чаушеску идет в прямом эфире, камеры несколько минут показывают крыши домов и небо. Но звук не выключили. Трансляция митинга продолжается. Но теперь это реально напоминает митинг.