Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

круг с птицей

(no subject)

КОМУ СКОЛЬКО ВЫДЕЛИЛИ РАЯ

Григорий Померанц, получивший два ордена и три медали во время Великой Отечественной войны, а потом отсидевший пять лет в сталинских лагерях, писал, вспоминая вражеское окружение:

"...старость — то же окружение. Та же засада. И я мысленно сбрасываю с плеча карабин, я пытаюсь вырваться — или вырвать из тела душу.
Старость — это танец смерти. Это игра, в которой нет выигрыша. Но в ней есть радость. И эта радость сильнее смерти.
Судьба вывела меня невредимым из-под бомб и из застенков. Мне удалось уйти от пошлости и суеты, пройти, не запутавшись, через 60-е и 70-е годы и после всех экспериментов вовне добраться, сохранив ясность ума, к своей внутренней задаче. Мои поражения стали шагами извне вовнутрь. Но есть предел удачам и неудачам, и я подошел к нему. Судьба стучится изнутри, каждым биением сердца. Как превратить в победу последнее поражение?
Стучит сердце, гудит голова, — как будто снова воют шестиствольные минометы, но не вовне, и нельзя прыгнуть в воронку. И неизвестно, где будет прорван фронт (лопнет обызвестковавшийся сосуд) и в прорыв хлынет смерть".

Вокруг засада. Везде – окружение. Старость похожа на фронт. Любовь похожа на бой. Жизнь похожа на бой. Проигрыш неминуем. Вот уже судьба опять начала минометную бомбардировку, а в воронку прыгнуть нельзя.

Игорь Холин, поэт Лианозовской группы (он родился сто один год назад, кстати, в январе, умер в 1999), всегда писал о поражении. Все его герои – неудачники. Полулегальны, полунесчастны, полупьяны. Маленькие люди.

Игорь Холин, как и Григорий Померанц, тоже прошел всю войну и тоже отсидел. На войне был дважды ранен (причем один раз чудом выжил, очень уж страшная пуля: вошла через уголок губ и вышла под лопаткой). А сидел – за то, что ударил пьяного хулиганствующего сослуживца. Зато и сидел всего два года.

Как сказал про него поэт Лев Рубинштейн, стихи Холина «кажутся написанными не на бумаге, а, допустим, на заборе». «Или на плакате типа «Не проходите мимо». Или на обшарпанной стене барачного коридора».

Собственно, сам, кажется, Холин определял эти тексты как барачную лирику. (Тут, понятно, игра: барокко, барочное искусство, всё сложно, переливается, переплетается, всё утяжелено. Так вот в «барачной лирике» всё просто, ничего не переливается, пишется гвоздем на заборе.)

***
Работал бухгалтером
По учету электросвета.
Под мышкой портфель,
В кармане газета.
Недавно сошел с ума.
Соседи говорят:
«От большого ума!»

Или вот еще стихотворение Холина:

* * *
Повесился. Всё было просто.
На службе потерял он место.
В квартире кавардак:
Валяется пиджак,
Расколотый фарфор...
Вдруг
Сирены звук.
На стенке блики фар.
Вошёл милиционер ворча,
За ним халат врача.
А за окном
Асфальт умыт дождём,
И водосточная труба
Гудит
Как медная труба...
Сосед сказал:
Судьба!

Вся жизнь как на ладони. Тоска, тоска, серое небо, сами люди, как небо, «можно у тебя занять до получки» (это вопрос), сколько осталось до открытия винного магазина (это не вопрос, все и так знают), среднерусский дзен.

* * *
На днях у Сокола
Дочь
Мать укокала
Причина скандала
Дележ вещей
Теперь это стало
В порядке вещей

Такая жизнь – это тоже вечное вражеское окружение, все обступили тебя, не вырваться. Серые лица, серое небо. Но это только кажется, что всё дело в территориальной тоске. В Лианозово несладко, но и в квартирах московских небожителей тоже всё не слава богу.

Пастернак в одном письме написал: "Пишу тебе с большой любовью, удвоенной и усиленной большой горечью по поводу перегородки".

Перегородкой Пастернак хотел сделать из одной комнаты две, но там сложности, но там разрешение нужно на перепланировку, но там штукатурка сохнет долго, а уже осень, в общем, шиш тебе, Борис Леонидович, а не перегородка.

И из всего этого выходит прекрасное: «пишу тебе с большой любовью, удвоенной и усиленной большой горечью по поводу перегородки». С большой и удвоенной любовью.

Но девушки-поэтки от мужчин-поэтов в проживании повседневной тоски тоже не отстают.

* * *
Топ-топ, шоп-шоп,
Старый девичий озноб.
Дайте мне немного денег,
Чтобы стало хорошо б!
За хрустящие пакетики,
За цветные этикетики,
За акриловые гладкие алым лаком ноготки —
И за гладкий бок,
И за гладкий лоб,
За воронку тупой тоски. (...)

Удивительно. Отдавала себе отчет Мария Степанова (замечательная поэтесса моего поколения, теперь еще и автор романа «Памяти памяти», уже переведенного на несколько европейских языков), что тогда, в 2008, опубликовала в «Знамени» стихи, чем-то схожие со стихами Холина, с какой-то его оптикой? Я думаю, нет.

* * *
Кому дачу дали,
А кому медали,
А мои кому-то дачу продали — и дале.
С молотка пошла моя обломовка,
В шесть окон дощатая дешёвка,
Где и яблоня была антоновка,
И другая яблоня грушовка.
Юности в невинной и косматой
Я гуляла здешнею царицей —
В облаках младенческого мата,
Вне дозора внутренних полиций.
Так ли пьяный рынка на задворках
Всё кудахчет, чая мордобоя,
А судья как барыня в оборках —
И бельё под платьем голубое.
Кому дали дачу,
А кому на сдачу
Столько выделили рая,
Что сижу и плачу.

Наша Алла Борисовна (вот кому надо все премии мира дать) спела однажды песню про тоску, волчью тоску бессонницы. Я недавно ехал куда-то в скором поезде, то ли в Калугу, то ли еще куда-то, и вдруг у женщины за несколько кресел вперед зазвонил телефон – и вот вместо звонка там эта песня (я ее с первых же тактов узнаю).

Тоска за мною гонится -
За прошлое плачу.

Это же надо было такой рингтон поставить. Не про любовь, похожую на сон. Не про «ты, теперь я знаю, ты на свете есть», не про три счастливых дня, в крайнем случае. Нет, про тоску.
Вот она, наша русская ментальность, вот он, наш вечный Холин, вот она, наша ямка, воронка. Скатились в нее все-таки, забились туда, лежим.

Это вам не американец Карл Сэндберг, кстати, тоже родившийся в январе. У него всё как-то пооптимистичней.

ТРИ СЛОВА

В детстве я слышал три красных слова;
Тысячи французов умирали на улицах
За Свободу, Равенство, Братство, – и я спросил,
Почему за слова умирают люди.
Я подрос, и почтенные люди с усами
Говорили, что три заветных слова –
Это Мать, Семья и Небо, а другие, постарше,
С орденами на груди, говорили: Бог, Долг и Бессмертье, –
Говорили нараспев и с глубоким вздохом.
Годы отстукивали свое тик-так на больших часах
Судеб человеческих, и вдруг метеорами
Сверкнули из огромной России три
Суровых слова, и рабочие с оружием пошли умирать
За Хлеб, Мир и Землю.
А раз я видел моряка американского флота,
Портовая девчонка сидела у него на коленях,
И он твердил: «Нужно уметь сказать три слова,
Только и всего: дайте мне ветчину, и яичницу, –
Что еще? – и немножко любви,
Моя крошка!»

(Перевод Михаила Зенкевича)

Эх, Карл.
Если бы ты от нас услышал три слова, то, во-первых, это было бы одно слово, во-вторых, не услышал бы, а прочел бы, в-третьих, оно было бы написано на заборе.

Но ок, мы будем учиться у тебя твоей американской радостности, Карл. Мы тоже хотим ветчины, яичницы и любви немножко.

Я, например, уже лет пять назад стал учиться быть радостным.

Дело в том, Карл, что у меня на балконе, ещё со времён моей бабушки, была натянута старая бельевая верёвка. Для сушки. Этой веревке, по самым скромным подсчетам, было не меньше семнадцати лет. Она пережила бабушку, перетерпела многих людей, которые приходили ко мне, выходили на балкон, нагибались под ней, держались рукой за неё, случайно задевали головой. Её мочили дожди, леденил снег, сушили ветра.

Но однажды 11 января 2016 года, в год, когда ей исполнилось 18, я встал с кровати, вышел в мороз и солнце с ножницами к ней на балкон и убил её. Как будто перерезал символическую пуповину.

Со всей этой среднерусской тоской, со всем нашим кармическим Холиным и холодом, со всеми надоевшими проклятыми русскими вопросами.

Поэтому нет больше окружения, и возраст не похож на фронт, а любовь на бой. Проигрыша не будет.

Так что дуб – не дерево, дуб – цветок. Роза – это животное. Олень – птица. Воробей – наше отечество. А Россия, Карл, – неизбежна.

___

(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit о текстах Григория Померанца, Игоря Холина, Марии Степановой и письмах Пастернака.)
https://sovlit.ru/tpost/j50g57tik1-komu-skolko-videlili-raya
круг с птицей

(no subject)

МЕД ПОЭЗИИ

Вокруг поэта, пишет мне мой приятель, выстроена вся жизнь улья. Поэта кормят другие рабочие пчелы, «пчелы-солдаты охраняют ваш покой».

- Интересненько, – говорю я. – Где вы это прочитали?
– Я эту мысль сам додумал, – говорит он.
«Поэт источает магнетические вибрации, которые не могут чувствовать другие. У них есть почки, желудки, гениталии, но этой тонкой антенны, ангельского волоска, который выпускает висящее вверх тормашками тело поэта и на котором держится, как на молитве, связь улья и неба – такого волоска нет. По ниточке, как по проводу, бежит сигнал, ниточка трепещет, грозит оборваться на критически сильных колебаниях, а поэт ловит сигнал пупком. И сам начинает вибрировать, сокращаться в муках спазмов, и эти колебания приманивают новых пчел. Это небесный мед, которым никогда не насытится до рвоты».

Мне так понравилось это выражение «небесный мед», что я сразу понял, что сделаю его названием. Но потом все-таки назвал по-другому.

Линор Горалик
* * *
Жалко тихого дурака, жалко громкого дурака, —
у последнего бивуака
мы им щедро плеснём пивка.
Жалко умного подлеца, жалко глупого подлеца, —
у последнего бивуака
пусть от пуза пожрут мясца.
Жалко подлого крикуна, жалко честного крикуна, —
у последнего бивуака
поднесём им по три блина.
— До свидания, повара, — наши добрые повара,
наши умные,
наши честные,
наши тихие повара!

Горалик – один из самых сильных поэтов нашего времени. (Я все время путаюсь в этих «одна» или «один» в приложении к женщинам-поэтам. Поэтому даже, грешным делом, иногда склоняюсь к пользе феминитивов, хотя звучат они пока, конечно, чудовищно.)
Кстати, про феминитивы. Из интервью с Линор:
«Сейчас много споров вызывают феминитивы — «авторка», «докторка» и прочие. Как вы к ним относитесь?» – спрашивает ее журналист.
– Пока что я их не использую, но не удивлюсь, если сама не замечу, как они начнут появляться в моей речи, – отвечает Линор Горалик, – я по натуре дескриптивист, меня страшно интересует живая жизнь языка, и я вижу, как постепенно феминитивы из маркера радикальной позиции превращаются в разновидность языковой нормы. Это захватывающе интересно наблюдать (я считаю, что мне повезло стать с свидетелем такого поразительного языкового явления), и мне кажется, что история феминитивов только начинается.
Это хорошая черта – видеть точку роста, даже там, где это сперва принимает смешные и даже глупые формы. Линор умеет видеть точку роста.

* * *
А. Барашу
Как можно писать стихи после четырнадцатого января 1942 года?
После 6 февраля 43-го? После 11 марта 1952-го?
Как можно писать стихи после 22 июня 1917-го?
После июля 1917-го? После марта 1984-го?
Как можно писать стихи после 6 ноября 1974 года,
11 сентября 1965 года, 1 августа 1902-го,
9 мая 1912-го?
Как можно писать стихи после 26-го числа прошлого месяца?
После 10 июня прошлого года? После 12 июня?
После 14 декабря 1922 года?
После этого четверга?
После того, что случилось сегодня в три?
Ужасней, наверное, было только первое ноября 1972 года.
Только 12-е апреля семьдесят третьего было, возможно, ещё страшнее.
Или шестое августа 86-го. 4 сентября 1913-го. Или, скажем,
двадцать пятое июля 1933 года. Или двадцать шестое.
Кто-то наверняка упал с передвижной лестницы в библиотеке,
сломал позвоночник, никогда не сможет двигаться.
Кто-то, наверное, погиб,
по ошибке подорвав себя вместе с заложниками.
У кого-то, скорее всего, ребёнок побежал за мороженым,
буквально за два квартала,
и никогда не вернулся.
Нет, буквально за угол. Нет, буквально в соседний дом.
Нет, вернулся восемнадцать лет спустя, 25 марта.
Или двенадцать лет назад, 24 ноября, в 15:00.
Умер 26-го числа прошлого месяца.
Написал одно-единственное стихотворение, очень плохое.

Горалик, как пчела, склеивает текст. Линор занята. Иногда кажется, что она пишет вообще всегда. Человек-клавиша, человек-сложносочиненное-предложение, человек-антикапслок.
Интересно, она способна приготовить нормальный человеческий обед (первое, второе, компот)? Или всё человеческое, обыкновенное, наше ей недоступно?

(Рядом с поэтом-пчелой всегда есть рабочие пчелы, которые кормят его, поят – последнее особенно актуально, иногда помогают убрать квартиру.)

Моя любимая история про Ахматову – как раз про это. По очередной благоуханной легенде, Анна Андреевна была совершенно беспомощна в быту: этого не умеет, того не может – но однажды, кажется, при Чуковской, встала с постели и лихо нажарила то ли котлет, то ли оладьев (за точность блюда не поручусь). «Так вы и это умеете!» – воскликнула то ли Чуковская, то ли еще кто. «Я всё умею», – сказала Ахматова: «Это просто чистое зловредство с моей стороны».

Мы так и думали.
Жужжите, жужжите, рабочие пчелы. Стройте свои ряды, пчелы-солдаты. Мы соберем для вас небесный мед.
Он, кстати, не так уж легко добывается.

Из еще одного интервью Линор: «Мне стихи вообще даются тяжело и неприятно. Я помню, как в Красноярске говорила в формате… ну, скажем, ток-шоу с двумя участниками проекта «Частные лица»: Полиной Барсковой и Димой Даниловым. Из зала спросили: «Что легче писать, стихи или прозу?» «О-о-о-о, – говорит один участник. – Конечно, стихи сел – и поехало само, а проза – совсем другое дело». «О-о-о-о, – перебивает другой участник. – Прозу-то легко, сел – и вперед, а вот стихи…» Мне тяжелее со стихами: плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги – по большому счету, не предлоги».

Я сказал выше, что Горалик – это человек-антикапслок. Но получается, что нет. «...плотность текста выше, вес слова больше, даже предлоги – по большому счету, не предлоги». То есть, получается, каждый текст Линор (весь) написан большими буквами. Хотя на самом деле она принципиально пишет маленькими. Даже иногда величину заглавных убирает. Впрочем, хватит о Горалик. Пусть идет пожарит оладьи или котлеты. Теперь – мой звездный час. Я же тоже небесная пчела.

Николай Звягинцев
Дмитрию Воденникову

Ему ермоловскую хочется спину
Или среди города поднять воротник,
Зима ушла, но так зацепила,
Что всё своё оставила с ним.
В снегу лежит дорожка трамвая:
Скользил без палок, спокойный шаг.
Я тоже двигался, не всплывая,
Никто из публики мне не мешал.
Нервов клубок, механизм кулисный -
Просто коробка над потолком,
Ведь ты рисуешь отменные листья,
Они хрустят и едут верхом.
А кто-то из тысячадевятисотых
Будет смотреть и делить пополам.
Господи, вот свинцовые соты,
Я лучшая в мире цветная пчела.

Звягинцев мыслит пропусками. У Горалик есть, конечно, странность в тексте, но она почти никогда не логическая. Горалик – рассказчик. Звягинцев же никогда не проясняет смысл связи между событиями и даже строчками. Он просто говорит: так должно быть и никак иначе. И нам Звягинцеву приходится подчиняться.
* * *

Двери лишатся своих задвижек,
Дом уплывёт на своих мышах.
Ещё бы ангел в зеленой жиже
Дал посмотреть, как ты хороша.

Сначала на зеркало капнет пена,
Потом сверкнёт неизвестно где.
Там перед церковью пять ступеней,
Твоя душа в солёной воде

Желала себе молочные ноги,
Закрыла глаза и сочла до ста
В предчувствии лёгкого шва двойного,
Сухого дна на конце шеста.

Впрочем, бог с ним, и со Звягинцевым. Пусть идет что-нибудь полезное сделает. Для общества. Мы же поговорим о насущном. О том, как замерзает всё вокруг. Ибо даже к цветной пчеле – пусть и самой лучшей в мире – все равно рано или поздно приходит зима. И, как будто почувствовав это, мне мой астролог присылает свой новый прогноз.

«В период с 3 января по 20 января ваша душа подвергнется своеобразной заморозке», – пишет он, а я думаю: вот оно, вот звягинцевское, обещанное: «зима ушла, но так зацепила, что всё свое оставила с ним».
«Вы будете спокойно смотреть на то, что раньше выбило бы вас из седла. Этот период вы проживете с анестезией, как бы выпрыгнув из своего эго, наблюдая за своей жизнью со стороны, без страха и огорчения фиксируя все происходящее, как видеорегистратор».

Вот я и регистрирую.

Например, тот факт, что, когда ты точно знаешь, что твоя собака давно сошла с ума и уже ничем тебя не удивит, у нее всегда почему-то открывается второе дыхание.
Вчера проснулся на рассвете, потому что услышал, как Чуня ходит по кухне. (Ей вообще-то это несвойственно: она спит рядом со мной до упора.)
"Может, у нее расстройство желудка?" – подумал я. И пошел проверить лоток. Нет.
"Может, она залезла в помойку?" – предположил я. И пошел проверить помойку. Помойка стояла нетронутая.
"Может, она нашла дыру во времени? И уходила в иные миры?" – закралась мне и такая мысль.
Но дыра во времени пульсировала на месте (рядом со шкафчиком), и Чуня там явно не была.
- Чуня? - спросил я Жозефину Тауровну. - Зачем ты сюда ходила?
- Не Ваше дело, - сказала она.

...Вопрос: можно ли писать стихи после того, как твоя собака окончательно сошла с ума и считает, что она добывает небесный мед, а ты всего лишь рабочая пчела, которая должна кормить ее и защищать?
Ответ: можно-можно.
____
(колонка на сайте sovlit, о стихах Линор Горалик и Николая Звягинцева.)
https://sovlit.ru/tpost/6po62hd5n1-med-poezii
круг с птицей

(no subject)

И НУЖНОГО СНЕГА

У Мандельштама есть стихотворение, которого я до недавнего времени не знал. Пролистнул, когда читал, слиплись страницы в книге, не увидел в интернете, прошляпил, проглядел. И как так угораздило?

На доске малиновой, червонной,
На кону горы крутопоклонной, —
Втридорога снегом напоенный,
Высоко занесся — санный, сонный —
Полу-город, полу-берег конный,
В сбрую красных углей запряженный,
Желтою мастикой утепленный
И перегоревший в сахар жженый.
Не ищи в нем зимних масел рая,
Конькобежного голландского уклона, —
Не раскаркается здесь веселая, кривая,
Карличья в ушастых шапках стая, —
И, меня сравненьем не смущая,
Срежь рисунок мой, в дорогу крепкую влюбленный,
Как сухую, но живую лапку клена
Дым уносит, на ходулях убегая.

Это стихотворение, написанное 6 марта 1937 года в Воронеже, чем-то напоминает раннее его же «На бледной-голубой эмали», там тоже стихотворение режется как бы пополам. Я один раз в институте на занятии по структурному анализу текста так и сказал преподавательнице.

На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.
Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,

[вот тут и проходит этот водораздел]

Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко, –
Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.

Одно изображение отражается в другом: нерукотворное в рукотворном. Но у преподавательницы были свои виды и планы на это стихотворение, меня она забраковала: плохая из меня получилась тарелка. Ну и бог с ней.
Напоминает стихотворение про доску стихотворение про эмаль, конечно, зачином. «На бледно-голубой эмали», «на доске малиновой, червонной».
Но потом все идет по-другому. Другой взгляд, другой художнический опыт, да и до смерти четыре шага.

«Как-то ранней весной, в самых первых числах марта, когда везде еще лежал снег (в том году его было очень много), Осип Эмильевич зашел к нам, и мы пошли гулять. Были уже сумерки. Мы дошли до конца улицы Каляева, на которой я жила, и остановились на крутой горе; улица спускалась вниз, на Степана Разина, а напротив поднималась тоже крутая и высокая гора, так начиналась Логовая. В синих сумерках на горе и внизу загорались огоньки окон. „На доске малиновой, червонной < ... >“ Так запечатлел Осип Эмильевич кусочек моего города в стихотворении, которое он прочитал на другой день», – так пишет Наталья Евгеньевна Штемпель.

И замечает потом: «По склонам вниз, к реке, нагромождаясь и набегая друг на друга, спускались одноэтажные домики. Они-то и придавали городу особый колорит и живописность».

Я не случайно сказал про «и до смерти четыре шага». Нельзя читать стихи Мандельштама, не думая о его конце. Особенно когда видишь дату. Часики тикают, страницы листаются.

... Моя подруга, совсем по другому поводу, написала (уж не знаю, правда ли, нет, но меня это поразило: потому что про меня, да какой про меня, про нас всех):

«Давно хотела вам это рассказать, мне показалось, что может быть вам когда-нибудь может понадобиться, иначе зачем бы я запомнила. В одном разговоре я услышала такую штуку – оказывается, в символике корриды есть такое понятие "concencia"(осознание). Это точка на арене, которую стремится выбрать бык, чтобы оценить ситуацию, найти оптимальное положение в бое. И основная задача тореадора не дать быку её найти. Потому что, выбрав её, бык становится непобедимым. Мне показалось это очень интересным в общих знаках корриды. Само слово происходит от correr – бег, внутри церемонии означает еще – correr una suerte – убежать,или претерпеть судьбу. В определенном смысле для быка это то же испытание рока: ему важно достойно продержаться на арене и быть не заколотым в течении 15 минут последней̆ части корриды, "терции смерти". Если это происходит – быка отправляют обратно на ферму и относятся к нему с огромным почтением. И вот эта «консенсия», «момент истины» мне очень запомнился. Я всегда была за быка».

Я тоже всегда за быка.

Давид Самойлов

В этот час гений садится писать стихи.
В этот час сто талантов садятся писать стихи.
В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи.
В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи.
В этот час миллион одиноких девиц садятся писать стихи.
В этот час десять миллионов влюблённых юнцов садятся писать стихи.
В результате этого грандиозного мероприятия
Рождается одно стихотворение.
Или гений, зачеркнув написанное,
Отправляется в гости.

Гений, зачеркнув написанное, отправляется в гости, а освобожденный бык на ферму. Может, так и Мона Лиза хотела отдохнуть от наших постоянно восхищенных глаз?

Вы помните, что однажды она была украдена из Лувра? Или это она сама – каким-то телепатическим образом – уговорила одного человека себя украсть?

Елена Шварц
ДЖОКОНДА
/на знаменитую кражу/

О маленький маляр, укравший Мону Лизу.
(А может быть она его укрАла?)
Днем в сундучке спала, а в полночь
Развертываясь, целовала.
Она ли грубого любила маляра,
Звала издалека: - Приди, украдь!
И ночью выползала из угла,
А утром забиралась под кровать.
О человек, ужель ты согрешишь?
Ведь с ней нельзя ни есть, ни пить, ни спать,
Она шуршит в потемках будто мышь,
С ней можно тенью холстяною стать,
Рисунком или краскою налиться
Взамен крови, - кто это в дверь стучится?
Кудрявый крепкозубый как вампир.
Он - Леонардо - вами насладится.

...Молодой итальянец Винченцо Перуджа устроился в музей сезонным рабочим незадолго до этой кражи. Он работал там стекольщиком, изготовлял стеклянный экран для защиты именно Моны Лизы. В этом есть известная ирония. Потому что экран не помог: однажды в свободный от посещений туристов день, Винченцо Перуджа проник в зал, снял картину со стены, вышел на боковую лестницу, вынул из рамы, завернул в куртку и спокойно вышел из музея.

Он же не для себя старался. Он хотел славы для родины. В декабре 1913 г. флорентийскому антиквару пришло письмо из Франции с предложением купить легендарную картину. «Отлично!» - сказал антиквар. И вот во Флоренцию прибыл молодой человек, заявивший о том, что решил вернуть на родину произведение итальянского искусства, похищенное французами. Антиквар провел экспертизу и, убедившись в подлинности картины, обратился в полицию.

Флорентийский суд оценил патриотизм вора. Ему дали только один год. И через полгода (сперва ее выставляли в музеях Италии) Мона Лиза вернулась во Францию. И навеки заснула там под стеклом.

Максим Каминский

* * *
Родина бесхозных душ пропащих –
в этой жизни вряд ли свижусь с ней –
бескрайний край камней кровоточащих,
живородящих каменных камней.
Кисель болот – моторы, топки, дизели,
краюха хлеба, самый край земли.
Где ж мы тут меру высшую превысили
и сразу в исполненье привели?
И вдруг наш мир – воздушная тревога?
Набат, сирены, гул со всех сторон,
а человек в нём – судорога Бога,
Его запечатлённый в камне стон?
Обескураженного вздох предсмертный Бога,
прощальной переклички перезвон.

Всё может быть. Может, и воздушная тревога, может, и обескураженный вздох. Это мы поймем попозже.
А пока...
Пусть падает снег, пусть заносит балкон, пусть на балкон прилетит голубь и посмотрит на тебя своим глупым круглым глазом. Мы нашли свой угол, мы несем свой крест. Мы пролежим полдня в кровати, даже не умываясь. Мы же не чумазые какие-то трубочисты, чтоб умываться.

* * *
Я весь день пролежал на ладони у снегопада.
Мириады предметов были рады и передавали приветы.
Я не чувствовал разницы между собою и ими.
А когда и если развяжется узелок с душою,
Я пойму, что один не в городе и не в мире,
А в том, для чего нету слов, настолько оно большое.
Есть слова о времени и о месте,
О закономерности и о законе.
Но из всех отверстий земли и неба
Прибывает то, что есть, и то, чего нету,
Прибывают гости на свадьбу безымянного света
Безымянного света и безымянного снега

(Михаил Гронас)

За этот безымянный свет и безымянный снег – спасибо.

______

(Дмитрий Воденников, колонка для sovlit: о стихах Осипа Мандельштама, Михаила Гронаса, Елены Шварц, Давида Самойлова и Максима Каминского)

https://sovlit.ru/tpost/ezurgr7zd1-i-nuzhnogo-snega
круг с птицей

интервью Литературке

Не нужно писать о себе. Не нужно писать о травме. Большинство людей совершают ошибку: они думают, что, если они напишут о своей травме, это станет стишком. Не станет. Пиши косо, пиши не о себе, даже если срываешься, даже если твоё «я» прорывается и сносит всё. Все постоянно хотят самовыразиться. Но мы, на самом деле, не настолько интересные. Через нашу обезьянью сущность прорывается то, что больше нас. Вот к этому надо очень серьёзно относиться. А к себе надо относиться проще.
Спасибо Ирине Крупиной за разговор.

https://lgz.ru/article/-50-6765-16-12-2020/inogda-oni-vozvrashchayutsya/?fbclid=IwAR2YYSzgsFYLH0TSoyB7auUXRQEhTVSmzj3gQl_b5g7nX7otR26B9G5onqo

Более десяти лет Дмитрий Воденников называл себя мёртвым поэтом – стихи от него ушли. В конце ноября 2020 года интернет-издание «COLTA.RU» опубликовало его первый после долгого молчания поэтический цикл.

– Вы снова пишете стихи. Как вы себя сейчас чувствуете?
круг с птицей

(no subject)

ПРИЗРАКИ

Вчера ночью открыл балкон, встал на порожек, и улица такая пустынная (ни одной машины не проедет, только стоят припаркованные, а раньше всегда кто-то прошумит, прошуршит шинами – вымерли они все, что ли? может, и мира уже нет, и я один остался, то ли мир призрачный, то ли я сам уже призрак, просто еще не знаю об этом).

Я так болел 16 лет,
Что не заметил основного.
А Основной спускает свет
На алкаша и на святого.
Потащишь на работу ты
Едва проснувшееся тело,
А в голове взойдут цветы.
Такое дело.
Такое дело, что отнюдь
Не надо страха.
Когда попросят что-нибудь,
Отдай рубаху.
Когда прижмутся, до конца
Останься верен.
Всю боль, всю память от отца
Пусти на север.

Там есть еще продолжение у Дмитрия Касаткина, но мне не нравится. Поэтому не покажу. Там сделан перенос последней строчки предпоследней строфы на первую строчку последней. А так делается, когда стихотворение выдыхается, а ты хочешь его все равно дописать. Такое вялое переваливание из одной строфы в другую. Не строфа, а призрак строфы. Не надо.
Но «пусти на север», но «отдай рубаху», а самое главное «такое дело» – отличные.
Мы призраки. Нас нет. Но мы как будто существуем. Зависнем же в этом внутреннем междуречье, проговорим все свои стихи до конца.
Прекрасный Сергей Жадан:
***
И что останется в итоге
от наших слов, таких напрасных?
С утра по мерзнущей дороге
увозит поезд всех несчастных.
Всех безымянных и влюбленных,
всех непокорных и настырных,
среди долин — еще зеленых,
и рек — надломленных, пунктирных.
Всех тех, кому не хватит места
под солнцем мертвых и безгрешных,
всех тех, кто из другого теста —
доверчивых, чужих и нежных.
Хочу, чтоб там, где непогода
листву колотит в хороводе,
с тобой всегда был рядом кто-то,
кто на вокзал тебя проводит.
Пусть сумрак крови не остудит,
не будет на душе ненастья,
пускай всё неслучайно будет,
ко времени и даже к счастью.
Да сменит жизнь печаль на радость,
путь не окажется тернистым,
работа пусть не будет в тягость
проводникам и машинистам.
Пусть будет легок каждый поиск
любви, похожей на святыню,
пусть ни один ушедший поезд
с маршрута не сойдет отныне.
Пусть ожидают на конечной
всех тех, кто был гоним тревогой.
Огня тоске твоей сердечной.
Тепла зиме твоей глубокой.
_____
(Перевод Игоря Белова)

Жадан – один из лучших современных поэтов. И иногда мне кажется, что все настоящие поэты пишут только про призраков. Даже если само слово у них в стихах не встречается.
А разве два человека в комнате после первого акта любви – не призраки?
А разве люди, которые уходят друг от друга по улице (вот ведь только были как будто вместе, но сейчас всё кончится, и, оказывается, ничего не изменилось), разве они не призраки?
***
Истории любви начинаются утром,
в холодной комнате, где эти двое
пытаются в слепом рассветном освещении
твёрдо смотреть друг другу в глаза,
не отводить взгляда,
не стесняться только что сказанного,
не жалеть о только что совершённом.
И когда кто-то не выдерживает —
а кто не выдерживает? он и не выдерживает —
и смотрит за её плечо,
и замечает прохожих дождя за окном —
тогда в его взгляде и появляется то,
что можно назвать любовью.
Истории любви завершаются в тот же
вечер, где-то на улице, когда им обоим становится
так одиноко, как холодным ладоням,
спрятанным в разных карманах пальто.
Какая разница, какой ладони более одиноко.
Какая разница, какой зябче.
Какая разница, на кого теперь обижаться. (...)
(Это опять Сергей Жадан.)

Мы даже не замечаем, как мы много думаем о том, чего нет уже, о том, что привиделось. А может, и не существовало никогда. «Пока не стану тем, чего не стало», – бормочу я про себя: я часто это бормочу из Ахмадулиной. Там есть начало «всегда пребуду только тем, что есть», но я всегда бормочу про себя только вторую строчку. Тоже своего рода призрак, призрак строчки.
... Когда я после десятилетнего перерыва написал свои новые стихи, мне в личные сообщения стукнулся старый знакомый.
«Я хотел еще написать, что меня так пронимало последний раз на просмотре прошлогоднего фильма "1917" про двух солдат Первой мировой, которые несли донесение в соседний полк об отмене атаки на вражеские позиции. Мне почему-то так же стало жалко (в смысле горького сочувствия) ваши новые стихи – как тех пацанов, которые сквозь дым и взрывы несли уже никому не нужное донесение на никому не нужной войне. Вот сейчас в мире вирус, война и кризис, а тут ваши стихи. Прорвались.
Даже как-то в поэзию снова стал верить».
Ничего более важного про свои тексты я не читал.

СОН
Мужу одной моей коллеги
приснилось,
будто бы он идет через Красную площадь,
его останавливают двое вооруженных людей,
надевают на него наручники
и говорят:
мы принуждены вас расстрелять,
но вы сами можете избрать день своей казни:
седьмого ноября
или первого мая.
Муж моей коллеги подумал
и говорит,
знайте ли, какая незадача,
именно в эти дни
я очень занят на службе.
А жаль,
сказали вооруженные люди
и сняли с него наручники.
(Мара Маланова)

«Мне приснился сегодня странный сон, – рассказывал мне однажды мой приятель, который тоже уже стал для меня призраком. – Меня в нем беспокоило очень, что резинка на конце моей трости истерлась, и поэтому всем слышно, как она стучит по полу, когда я иду».
Мой бывший приятель – инвалид, поэтому вынужден всегда ходить с тросточкой. Его однажды даже грозились не пустить в самолет (увидели, что там, в трости, есть острый штырь для гололеда, на штырь надет набалдашник, но все равно типа холодное оружие: «надо сдать в багаж» – а куда инвалиду без палочки?), но, слава богу, потом все-таки разрешили.
Где этот дяденька, мой бывший приятель, теперь? Где стучит своей призрачной для меня уже тросточкой? Неважно. Главное, что стучит. Пусть у него будет всё хорошо.
человек человеку воздух
земля и цветок
дерево и огонь
от голоса твоего идет ток
прямо в мою ладонь
почему-то правую
а левая горяча
и я как воздух плаваю
у твоего плеча
(Опять Мара Маланова.)

На днях (еще до всех моих выходов на студёный полночный балкон, до самой еще задумки написать текст о призраках) прочитал в фб пост, который меня сразу поразил узнаванием. Я же сам всё это как будто видел в известном детском советском фильме, но не смог так сказать, не схватил, не посмел сформулировать.
Андрей Синелников: «Посмотрел сейчас «Про Красную шапочку» как некую одиссею, где главный герой – конечно, не Шапочка. Это не про ее путешествие. Герои здесь – волки. Толстый и худой. Шапочка для них – больше, чем главная героиня. Она – Рок, фатум, античный хор и рука судьбы, которая ведёт их через ряд превращений, метаморфоз, от профессоров до дам, через травму детства, переживаемую здесь и сейчас. От себя сегодняшнего – к настоящему себе. Как Одиссей в своих вынужденных трансформациях (врать ему приходилось много), они проходят через перерождение - в отличие от Шапки и других занимательных, но статичных персонажей. Чтобы в конце, замаскировавшись ветками, уйти к Вечной Матери, навсегда, в закат. Ну, как-то так».
Господи, это же очевидно. Так вот почему мне так всегда было грустно в детстве от этого фильма. И вот почему все эти пляски и песни Поплавской и бабушки, и звездочета в конце фильма мне не нравились. А этих уходящих волков было жаль.
Потому что мы все друг для друга призраки.
А что может быть сильней и печальней уходящих от тебя призраков?

Юрий Смирнов
ТРОИЦА
Три сына моих нерожденных.
Воинство.
Украшение рода.
Разные одинаково разные,
Но моя порода.
Первенец, наверное, Дима.
Уже двадцать семь.
На голову меня выше.
Подначиваю,
Почему не женат до сих пор.
Папа, я просто ищу лучшую.
Дима спит в животе своей мамы,
На кладбище,
В Алуште.
Второй точно Андрей.
Тут невозможен спор.
Андрею двадцать.
Он студент меда.
Он мед моей жизни.
Умный, хитрый, быстрый, как барс.
Андрея вырезали из жизни
И выбросили в эмалированный таз.
Жена боялась, что не родит,
Что мы не потянем погодков.
И не сказала мне об аборте.
Третий, наверное, еще возможен.
Третьего я не знаю имя.
Может, я и живу до сих пор,
Чтобы сделать его.
Осторожно,
Красиво.
Не для фамилии.
Не для пресловутого следа
В смешной Вселенной.
Просто топать куда-то вместе.
И мальчик немного стесняется
Отца старого деда.

...Впрочем, ночью не днем: днем улица оживает. Это ночью тут звучали шаги людей, которых я любил. Кого-то десять лет назад, кого-то совсем недавно. И до сих пор звучат.
А утро и день нас от всего этого берегут. Ш-ш-ш-ш, проехала машина. Ш-ш-ш-ш, проехала ей навстречу другая. Мороз и солнце. Ты еще дремлешь, друг прелестный? Не спи, все машины пропустишь.
«...вы снились мне сегодня, Дмитрий. Внезапно, в поле (!)», – пишет мне на днях в личные сообщения одна женщина.
«В нашей израильской милой деревне появился ДВ. Я, правда, просто мимо проходила, мне сказали, что русский̆ поэт приехал, но я не верила, что кто-то доберется, да еще и в пандемию, что за бред. Иду и вижу: стул прям в поле, а на стуле сидите вы. Я посмотрела на вас удивленно, со взглядом: «Дмитрий, как вас сюда занесло?» Вы пожали плечами, улыбнулись и продолжили читать свои стихи».
Пустому полю я еще стихи не читал.
Надо попробовать.

Бог точно знал, кому какая честь,
мне лишь одна, не много и не мало:
всегда пребуду только тем, что есть,
пока не стану тем, чего не стало.

Вот так звучит полностью та строфа Ахмадулиной, часть которой я бормотал в начале.
«Вы можете мне подобрать картинку к этому тексту? Что-нибудь про призрак», – спросил я у своего знакомого Дмитрия Волкоша, зная, как он хорошо чувствует всё визуальное. Однажды он остановился, присел на корточки и сфотографировал что-то у подъезда, на земле, на мерзлом асфальте. Какой-то пакет, бутылка, снег, красное и зеленое с серым. Когда он раскадрировал и показал мне, я удивился: это была настоящая абстрактная картина. Но он увидел ее в вполне тривиальном мусорном натюрморте.

(Помойка – вообще в последнее время место моего паломничества. Что-то я туда зачастил. То неделю назад я всё выбрасывал, то вчера вдруг решил освободить все ящики под раздвижной кушеткой. В девять часов вечера вынул оттуда всё, перебрал, что-то засунул обратно, а что-то затолкал в пластиковые пакеты, вынес в фонари и темноту. Сверху одного пакета лежал красно-черный шарф: мы покупали его два года назад в Берлине. Когда оставил пакеты у контейнеров (вдруг все эти приличные вещи кому-то понадобятся, какому-нибудь бомжу или просто бедному человеку: пусть кого-то согреет этот шарф, пусть он еще людям послужит), отойдя на несколько шагов, вдруг повернулся и помахал шарфу рукой. Прощай. От этого «прощай» неожиданно защемило сердце. А вот это было совсем не то, что я хотел в тот момент испытать.)
«Мне нужно, чтоб было не страшно, не грустно, а именно зыбко».
На эту мою просьбу об иллюстрациях к еще не написанному тексту о призраках Дмитрий Волкош прислал мне сразу несколько, на выбор.
Мне больше всего понравились стулья.

... Пора, толстый волк. Пора, худой. Наше первое путешествие закончилось. Но скоро начнется новое. Посидите же немного на призрачных, туманных стульях, отдохните перед дальней дорогой – и в путь...
Волки ушли, уменьшились, истаяли, превратились в точку, а я лег спать.
Утром проснулся – и засмеялся.
Перед самым пробуждением я видел угрожающий сон с абсолютно безвыходной для меня ситуацией. И просто одним усилием воли прервал его.
– Ускользнул, – усмехнулся я, когда проснулся.
А те странные существа стоят в опустевшем моем сне, тянут в никуда свои бесполезные кривые пальцы-щупальцы, ищут меня и, наверное, растерянно переглядываются.

Жалко, что я не заметил, что у одного из этих неприятных существ на шее накручен красно-черный шарф, который кто-то тайно подобрал вчера на озябшей ночной помойке.
_______
(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit, декабрь 2020, фото – Дмитрия Волкоша)

https://sovlit.ru/tpost/es56367181-prizraki

круг с птицей

(no subject)

Мой любимый фотограф Ольга Паволга (Оля снимает меня, кажется, уже лет двадцать) сделала серию к моему давнишнему циклу «Стихи к сыну». Самому циклу тоже уже лет пятнадцать. Но я его люблю. Странное дело, я думал, что все последующие мои стихи будут расти из «Черновика» (есть у меня такое стихотворение), но они, обогнув этот камень, сперва потекли подземным путём, потом побежали по земле, потом полетели («Небесная лиса» была последним, что я написал десять лет назад), а потом вообще ушли, а когда вернулись, то пробили лёд в совсем другом месте. Где я и не ждал.
И вот же удивительно. Это другое место было как будто из той же точки, из которой писались «Стихи к сыну».
Ничего мы не знаем про себя. Вот совсем ничего.
Спасибо Ольге Паволге за эту серию.
_____
***
Однажды летом — ярким как открытка
с грозой и молнией в середке, без конца —
я рухнул в обморок, ударившись затылком
в свое младенчество — без мамы и отца.
Но там увидел я — что я там тоже сплю,
измученный под марлей мошкарою:
не в силах даже шевельнуть рукою,
чтобы прижать ладонь к искусанному лбу.
Со всех сторон спеленутый конвертом,
в тугом кульке и с бантом на боку
я вдруг заплакал — сорока двухлетний
в своей коляске как в своем гробу.
И я сказал вам: — Ося или Сеня,
запомни: всё, что здесь останется от нас —
каких-нибудь пять-шесть стихотворений,
осенних, гулких, яблочных, весенних,
ни от чего не защитивших нас.
— Зато — ты видел куст, смеющийся над нами,
весь в длинных катушках июльского огня:
вертлявых белок, тонущих в тумане
(то с темно-синими, то с карими глазами),
бориса дмитрича, двух братьев и меня.









круг с птицей

Колонка в блоге Storytel

https://blog-russia.storytel.com/istoriya-dnya/malo-li-chto-chelovek-v-dnevnike-napishet/?fbclid=IwAR3LLH4F8E6zNllhvagglM9CqjJpNcVeyj5c2Y97q2c8IenOQtLv9ikEUbs

Писатель и публицист Дмитрий Воденников рассказывает о дневниках Блока и Тарковского и о том, что жизнь – неизбежна.

Дмитрий Воденников
Мало ли что человек в дневнике напишет: Дмитрий Воденников о Блоке, Тарковском и о недосягаемом


Так странно видеть любимых героев прежних ситкомов на третьестепенных ролях в ситкомах нового времени.

Как будто они уже умерли, и ты видишь их в каком-то актерском Аиде.

Странно видеть первого в жизни любимого поэта в роли людоеда. Но потом ты и его поймешь.

Странно понять, что ты можешь переменить ход светил одним своим усильем воли. Но что с тебя взять? Ты же титан.

…Фейсбук подземными течениями (есть же наземные — посты, комментарии, а есть подземные — личные сообщения) принес. Чья-то мысль:

«…Всем известна легенда о том, что Смерть работает в Uber и принимает заказы тех, чье время пришло. А еще рассказывают, будто некий святой отложил уход в нирвану и стал таксовать во благо всех живых существ. Он заводит с пассажирами разговор и привозит их туда, где им действительно следует быть в эту ночь, и берет соразмерную плату: с кого рубль, с кого все оставшееся время».

По-моему, хорошо.

Жизнь ждет у миски. Человек бежит по дорожке больничного сада (я вижу сад из окна, мой дом стоит у старинной больницы). Небо серое, снег белый, кирпич больницы красный, жизнь неизбежна.

Мне написали однажды в наземном течении в фб: «А вы знаете такой эпизод, Дима? Когда утонул „Титаник“, Блок метался по Петербургу в состоянии крайней ажитации. В то время как многие люди были подавлены таким количеством жертв, он был в совершенном восторге перед силой стихии, поглотившей гигантский корабль как щепку».

Я помнил об этом, но смутно. (...)
круг с птицей

(no subject)

Букводом в Сокольниках попросил меня подобрать цитаты из себя и поэтов с писателями, которых я ценю. Для их брусочков.
Подбирать цитаты для брусочков - мое любимое занятие.
Подобрал.

Владимир Маяковский, Даниил Хармс, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Виктор Цой, Егор Летов, Борис Гребенщиков, Сергей Гандлевский, Дмитрий Воденников, Линор Горалик, Фёдор Сваровский, Станислав Львовский, Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Леонид Аронзон, Татьяна Толстая, Александр Дельфинов, Вера Полозкова, Земфира Рамазанова, Виталий Пуханов.

_____
В этот ранний час (на часах 7.30, но время неумолимо: когда вы это прочитаете, будет 7.31, 8.00, двенадцать пополудни, день спустя, неделя, кого я обманываю: неделю спустя этот пост уже никто не увидит) сообщаю вам об этом.
круг с птицей

(no subject)

ЧУДО СИНИЦЫ

Второй день мне в окно пытается влететь синица.
Видимо, Провидение дало ей задание донести до меня известие о моей близкой смерти.
Однако я закрыл форточку, и птичка вся измаялась. Даже жалко смотреть на нее.
Но пока не окончательно установилась зима (да и как же, жди от неё, опять пойдёт своими оттепелями, дождями, прогалинами), пока у нас есть еще время – плакать и благодарить, благодарить и плакать – давайте посмотрим на эту безумную пичугу. Потом подкормим ее. (Вообще это хорошая идея: подкормить вестника смерти. Сама смерть может опешить от такого поворота сюжета: заодно и отменить приговор. Хе-хе. Мы хитрые. Ну давай-давай, синичка, бейся мне в стекло. Голову, смотри, себе не проломи.)


* * *
Где очень больно, там светло,
а здесь темно и небывало.
Я спал и думал: всё прошло,
а оказалось — всё пропало.
Удушье снов, удушье слёз —
до немоты и полной муки
произносить большой мороз
и в нём клубящиеся звуки.
У этой музыки твои
зрачки сиреневые... Боже,
и ледяные соловьи
без оперения и кожи...

(Юрий Казарин)

Мне эти стихи наизусть прочел, сидя у меня на кухне, поэт Евгений Горон (ударение на первый слог). «Как хорошо, - сказал я. – Этого стихотворения я не знал. Но Юрий Казарин вообще крутой поэт».

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

Это опять из его стихотворений.

В одном интервью он очень хорошо сказал: «Нам обещали, что будет век роботов, а оказался век связи. Сегодня у тебя в кармане всё: телефон, телеграф, компьютер. И вот это ощущение, что у тебя в кармане и в ухе есть всё – иллюзия, жуткая иллюзия, потому что на самом деле ты расчеловечиваешься, когда имеешь максимальный контакт сразу со всеми, с любой страной, с любым временем, как тебе кажется».
Я тоже давно думаю эту мысль. Мы слишком много говорим, и слишком на виду. А надо говорить как птицы, надо правильно расставить ударенье, иногда – просто биться в чье-то стекло. Птичка-птичка, чего тебе? Сала?

человек всматривается в окно,
за окном темно, начинается дождь,
человек думает: что за блажь, все равно не придешь, почему же дрожь,
почему же дрожь, отболело, и все равно
почему же дрожь, отболело, и все равно
человек думает: что за блажь, все равно не придешь, почему же дрожь...
за окном темно, начинается дождь,
человек всматривается в окно...

(Сергей Шестаков)

Человек, всматривающийся в окно, не знает еще, что дождь скоро сменится снегом. Что запоют другие птицы, ледяные соловьи; что у них не будет ни оперения, ни кожи.

напиши на открытке, на чеке из булочной, напиши
хотя бы слово, одно какое-нибудь, например, "привет",
пока не отняли карандаши, не отключили свет
последний, белый, пока мерцает еще в глуши
последний, белый пока мерцает еще в глуши,
пока не отняли карандаши, не отключили свет,
хотя бы слово одно, какое-нибудь, например, "привет",
напиши на открытке, на чеке из булочной напиши...

снег засыпает улицы все, засыпает снег, засыпает сам
все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам,
только и есть на свете, что тайный снег
снов этих синих, зеленых и карих всех
снов этих, синих, зеленых и карих, всех,
только и есть на свете, что тайный снег,
все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам
снег засыпает, улицы все засыпает снег, засыпает сам...

Смотрите, какой повтор. Один в один. «Снов этих синих, зеленых и карих всех». Отличается только запятой. Но эта запятая всё и делает. Поэтому и повтор может позволить себе быть, стукнуть в окно. Чудо поэзии, сказал бы я, если бы не боялся сказать стилистическую пошлость. Поэтому просто говорю (вслух): «Чудо синицы».

... Немного в сторону.

Есть хорошо известное стихотворение у Осипа Мандельштама, которое он адресовал Марии Петровых. (Наверное, эти стихи он тоже называл «изменническими».) «Мастерица виноватых взоров, /Маленьких держательница плеч, / Усмирен мужской опасный норов, /Не звучит утопленница-речь».

Мандельштам был влюблен в Петровых. А она в него – нет. Речь, конечно, звучала, но ледяные соловьи в душе не Петровых не пели: даже оделись, наверное, в шубки и шарфики, никакой голой кожи, одно сплошное оперение.

Сестра Петровых вспоминала, что поэт поэтессе был неприятен. Чисто физически.

«Помню один эпизод, рассказанный мне Марусей. Она была дома одна, пришел Осип Эмильевич и, сев рядом с ней на тахту, сказал: “Погладьте меня”. Маруся, преодолевая нечто близкое к брезгливости, погладила его по плечу. “У меня голова есть”, – сказал он обиженно».

(Вот и моя синица. Может, она не сала хочет? А чтоб я ее приручил, впустил в дом? Дал ей приют где-нибудь в коробке, прорезав для этого специальную дырку – как дупло. Положил бы ей вату туда, опилки. Пережди зиму, я буду тебя кормить. Иногда бы аккуратно прикасался бы одним пальцем к ее маленькой верткой голове. Гладил бы.)

Но вообще удивительная история с Петровых и Мандельштамом. В тебя влюблен поэт – невозможного дара. Огромный. А тебе даже противно прикоснуться к его голове. Стихи, которые в этой голове, тебе важны и ценны, а сама голова (волосики, виски, залысины) тебе отвратительны.
И он тут еще сидит, вертит этой головой, как птичка. «Погладьте меня, погладьте!» Ты не знаешь, какая у него впереди зима. Может, если бы знала, погладила бы.

В Петровых, как известно, был в то же время влюблен и другой легендарный персонаж. Лев Гумилев.
Они даже с Мандельштамом как бы «делили» Петровых. (Как можно делить то, что ни тебе, ни тебе не принадлежит?) В 1936 году Петровых вышла замуж за Виталия Головачева. Которого через год арестовали и посадили на пять лет. В лагере в 1942 году муж Петровых и умер. Отмучился, отлетел.

ПАМЯТИ ТЕСТЯ

В суете простых скоротечных дел
я случайно куртку его надел
и пошел в ларек покупать муку
по размытой глине и по песку.
Дождь с утра грозился - и вот пошел.
Я в кармане куртки его нашел
шапку из материи плащевой,
по краю прошитую бечевой.
Он сложил ее, как бы я не смог, -
я бы просто смял, закатал в комок,
обронил в лесу, позабыл уйдя,
никого б не выручил от дождя.
Там очки - для его, а не чьих-то глаз,
валидол, который его не спас,
пара гнутых проволок - потому,
что так нужно было ему.
Дождь всё лил, сводя ручейки в ручей,
и в сиротстве бедных его вещей,
в каждой мелочи проступала смерть,
как когда-то из вод - твердь.
И с тех пор доныне влекут меня
две стихии - воздуха и огня,
что умеют двигаться в никуда -
без названия и следа.

Это стихотворение Леонида Костюкова как будто не имеет отношения ко всему предыдущему рассказу про судьбу Петровых и ее мужа, но на самом деле оно и о них.
Погладь меня. Найди мою шапку. Вспомни меня.

А потом уходи. По своим дела. Без меня.

Граф Альмавива уходит красиво -
через овраг и в соседний борок.
Что за разиня, шепчет Розина.
Граф Альмавива рыжебород.
Напевает арию группы "Ария",
завернувшись в маменькино манто.
Больше не барин, больше не пария,
больше не ангел, больше никто.
Его дело не выиграно, не выгорело,
перед ним неведомая страна,
и тысячи Фигаро кажут фигу ему
из каждого распахнутого окна.
Пляски с ножами, интриги с пажами -
пусть это кушает кто-то другой.
А граф Альмавива шагает в пижаме,
и хвойный валежник хрустит под ногой.

(Игорь Караулов)

Кстати, о Мандельштаме, уходах и обо всем прочем.
Сейчас же всё перекопано: новые станции метро, новый транспорт.

Едем недавно с одной девушкой, со станции NN до станции MM, а там тоже метро ремонтируют, поэтому на станции NN надо выйти, сесть на бесплатный автобус "М" и доехать до MM поверху. Такой вот путь через одиночную букву.

Выходим из метро, идем на остановку, девушка говорит: – Россия гибнет! Посмотри, до чего довели страну! Сейчас мы замерзнем в ожидании бесплатного автобуса!

Не успевает сказать, как бесплатный автобус сразу подходит, за ним второй, третий.

– Сейчас будет давка, мы погибнем! Надо бежать из этой страны! – продолжает девушка.

На входе в двери бесплатного автобуса – на тротуаре – стоят специально обученные люди, которые помогают пассажирам войти, потом отсекают идущих следом, направляют их в другие, уже подошедшие, автобусы.

Вошли и мы, едем. В автобусе много места, даже можно сесть.

– Скоро будут строить лагеря! – восклицает девушка. – Нас посадят в теплушки и повезут валить лес!

– Да, – отвечаю я. – И сейчас ты как раз в одной из теплушек.

...Господи, прости ты нас всех.
Мы даже не понимаем, какие же мы счастливые: что нам дали возможность просто прожить свою жизнь, ничего не забрали, никого не увели. Не отняли карандаши, не отключили свет. И мы можем просто написать или сказать кому-то это свое «привет». И даже позволить себе повтор строчки, которая отличается всего лишь одной запятой. (Но как же поменяется от этого смысл.)

А то, что бились в чье-то окно, а нам не открыли, так это не страшно.


_______
(Дмитрий Воденников, колонка для сайта sovlit, декабрь 2020)

https://sovlit.ru/tpost/2yoahgcuo1-chudo-sinitsi
круг с птицей

(no subject)

КОГДА Я СТАНУ ОВЕЧКОЙ

«Добро пожаловать в календарь!» – пишет мне какая-то случайно отрытая программа.
Круто. В календарь меня еще не приглашали. В Париж приглашали, в Лондон приглашали, в Таллинн с двумя третями двойных согласных приглашали, а вот в календарь – нет.

***
Словно брось в кипяток - и заварится лето густое,
Сух и плотен ноябрь.
Всю дорогу брикет киселя грызем с тобой на двоих,
Нам весело, кисло,
Скулы свело.
Паровозик ромашковый тянет столыпины в лимб,
А как будто - каникулы, лагерь, первая смена.
В щели - ветер, лизол. Скоро,
Скоро зима.

(Сергей Круглов)

В календаре – всё не как у людей. Я вижу, как я прихожу в календарь, вытираю ноги о коврик января, снимаю пальто, вешаю его на февраль-вешалку, на кухне меня ждет мартовское чаепитие. Соленый чизкейк: 200 г крекеров, 50 г тертого пармезана, 50 г сливочного масла, для крема - 300 г сливочного сыра (например, Филадельфия), 300 г мягкой брынзы, 300 г обезжиренного мягкого творога, 3 зубчика чеснока.
Святые угодники! Видели ли вы когда-нибудь соленый чизкейк? (Туда еще большой соленый огурец полагается.) Такого мы не понимаем. Но как заманчиво, когда всё вверх ногами. Когда уже непонятно, кто ты сам такой. То ли человек, то ли чизкейк, то ли овечка.

Когда бы женский мой хребет
Покрылся шкурою овечьей –
В комках, зигзагах и кудряшках,
Струилось бы руно по рёбрам
И мне колени щекотало,
А белопенные ручьи
Мне прикрывали бы копытца,

Когда бы ты, мой милый, стал
Тончайшим ивовым лукошком,
Лучи бы солнца сквозь тебя
Играли, блики составляя,
И золотые эти ромбы –
Обрезки шепелявых звёзд –
Живот овечий мне кололи,

То я, на сладостных ногах,
Кривых, горячих, слабых, скотских
Вздымала б вверх своё лукошко
И таяла б под ним, как галька,
Что тает в сумраке тирренском!

(Светлана Богданова)

А в календаре уже и апрель.
Сухие улицы, апрельская пустота, звук мяча, безе.
В мае календарь зарастает алым, синим и желтым. Трудно создаваемые морковные торты. Химическое «Полено». Или, например, наполеон.
Летом как-то полегче: эклеры, коврижка, бисквит в мультиварке.
Потом осень (нам не по силам «Ленинградский» «в домашних условиях»), потом зима (элементарный торт без выпечки, но можно попробовать и посложнее: масляный крем, тройной корж).

Вывалились из календаря – «больше не зовите!»: шапку по пути потеряли, галстук набекрень, душа нараспашку.
Но телефон не может упокоиться и теперь приглашает меня в приложение «Советы». Вот только этого мне не хватает для полного счастья: мало мне в этой жизни советовали.

**
куда ни шло чего ни жгло
чему в отместку ни болело
и становилось бело-бело
и тяжело
но камень стыл и скоро спал
и слыло облако прощаньем
и по-над ласточьим песчаным
по щёкам скал
стекал испуг и заходил
туман за край и было слепо
и жадно до великолепий
и древних сил
и древо прирастало кроной
и кроме крынки молока
была воздетая рука
и посторонний
искрился взгляд
пестрел вразбег
трамвайный
обострённый
провод
и обретался
веский повод
и вязкий
снег

(Александра Герасимова)


...В свое время прочитал в ленте фейсбука (даже потом выложил это – и вот оно и приплыло в «воспоминаниях», есть там такая функция, не все же «календарю» над нами изгаляться):

«Встретился с пожилым, 80-летним знакомым. Говорил о том, что с годами время убыстряется:
- В детстве - час, это же была целая вечность. Фраза мамы: "Можно, но через час", означала: "никогда!". А сейчас день проносится так, что не успеваешь оглянуться. Опустил голову в работу часов в 10 утра. Смотришь на время - уже полшестого вечера.
- Поживите с моё, - смеется знакомый. - Идёшь после выходных в аптеку за лекарствами. Вернулся домой, выложил из сумки таблетки, пошёл на кухню кипятить чайник. И уже четверг».

Господи, как же мне это нравится, это же про нас.

***
и пока ещё есть немного его с полслова
с полу-маковку полу-зёрнышко полстишка
стрекозиного этого выстраданного смешка
на бутоне слезоточиво-красноголовом
ничему не перечь потому что ничто не суть
столько всякого назывного тебе не в пору
просто слушай грызёт кору короед и споры
мухомора с боровиком в студяном лесу
не улягутся в полоумном ночном часу
вот и мы два качания пихтовых на весу
два озноба окоченелых в земле корений
двух (у самого рта) нераспробованных
стихотворений

(Это опять Александра Герасимова.)

...Анна Ахматова в 1958 году (то есть уже старая) писала в Москве в своих листках из дневника.

"В ночь под 20-е ноября видела во сне Х в Безымянном переулке. Он дал мне белый носовой платок, когда я выходила от Вали, чтобы вытирать слезы, и бродил со мной в темноте по переулку. Я была в каких-то лохмотьях, м.б., в старой серой шубе на рубашке".

Тут мне кажется показательным, что весь акцент перемещен не на встречу, а на детали: платок, он белый, самого Гумилева не видно во сне. И самое главное: в лохмотьях, старая шуба на рубашке.

Ты встречаешь во сне прежнего возлюбленного и думаешь, что всё - слишком поздно, он убит, твоя жизнь прошла, на тебе уродская бедность, ты идешь и плачешь. И эта ужасная старая шуба! На рубашке. Зачем мы приснились себе именно так.

Игорь Ильин

ЧЕТВЕРТОЕ ДЫХАНИЕ

Мы прослушали, дети, отрывок стихотворения,
скажет учитель,
расскажите мне, что вы почувствовали,
что вы услышали, поняли?
Опишите мне, дети, ваши эмоции и ощущения.
И наперебой дети будут смело рассказывать сказки,
будут весело петь небылицы и дружно смеяться.
А один мальчик спросит,
почему у автора стихотворения
такая некрасивая могила?
Потому, ответит учитель,
что он не был известным,
не был раскрученным лауреатом,
литератором не был,
не гонялся за славой, не имел привилегий,
он был моим другом,
он писал стихи.
Мальчик задумается и произнесет:
я стану поэтом.
И не станет.
Станет литератором.
Труды его войдут в школьную программу.
Пройдет еще много лет.
Много-много других зим и лет.
Занесет все могилы, весь мрамор и все гранитные обелиски.
Настанет новое время.
И встретятся снова
мальчик, поэт и учитель.
Мимо пройдут друг друга, не поздороваются.
Лишь дыхание странное за спиной
почувствует каждый,
чьё-то четвертое.

_______
(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit ноябрь 2020, о стихах Сергея Круглова, Александры Герасимовой, Светланы Богдановой и Игоря Ильина)

https://sovlit.ru/tpost/zbpnpy1zz1-kogda-ya-stanu-ovechkoi