Category: лытдыбр

круг с птицей

(no subject)

СБРОСИТЬ НАСТРОЙКИ

Однажды я уехал из дома.
Нет, это были не ссора, не побег, просто я решил жить один.
По тем временам снять отдельную квартиру было еще возможным – она не стоила как две твоих зарплаты. В 1995 (а было мне тогда 26 лет) квартира стоила 200 долларов.
Надо сказать, что у меня прекрасные отношения с моим братом, мачехой и отцом. Особенно с мачехой – я даже со второго класса называю ее «мамой». Долгое время она была моим лучшим и единственным другом.
Но так уж случилось, что вот я уехал на другой конец города (мы посидели утром с ней на нашей кухне, покурили, я взял сумки и уехал), прошло пять дней, она позвонила мне по стационарному телефону (тогда никаких мобильных не было) и сказала со справедливой обидой: «Прошла почти неделя, но ты даже не позвонил».
Сбросить настройки.
Кажется, это так называется. И мне до сих пор стыдно, что в том засохшем 1995 году я так поступил. Что это было? Почему? Я как будто вошел в воду – и вышел через несколько минут обновленным.

У Линор Горалик есть любимое мной стихотворение, симбиоз «Федориного горя» и библейского мифа о бегстве евреев из Египта. Заканчивается стихотворение так:

"Когда они все-таки добежали до реки, -
измученные, треснувшие, надбитые, -
он обернулся и сказал им: «Вот увидите,
мы войдем в воду — и выйдем из нее другими».
Но тут река расступилась".

Река расступалась неоднократно.

Совсем недавно, через двадцать четыре года после того, как я уехал жить самостоятельно, я ждал одного важного письма, но оно почему-то всё не приходило. Теперь много мессенджеров (иногда я даже с ума схожу: не помню, где мне написали, хожу потом по всем программам, ищу – может, в ватсапе, может, в почте, может, в личных сообщениях в фб или, может, вконтакте?), поэтому я просто написал организатору того своего выступления в один из них: «Я не получил вашего письма с билетами». Куратор проекта ответила: «Мне пишут, что у вас переполнена почта. Вы можете ее немного почистить?»
Я стер два «тяжелых» письма и билеты сразу пришли.
Но некоторая экстремальность поступка – это мое (мне даже один врач недавно это сказал: «Слушайте, ну вы и экстремал»). Поэтому я вдруг решил стереть из почты многое.

Сперва я стирал самые ранние, ненужные (какие-то уже давно отцветшие рабочие переговоры), сохранял от NN и MM (любовная память), потом вдруг вошел в раж и стал стирать всё не глядя: открывал новую страницу почты, ставил галочку «стереть всё» и просто нажимал.
Через тридцать минут почта опустела. Все три тысячи писем за двадцать лет полетели в забвение.

Даже это:

«И вот только тогда через сутки, уже в москве, за минуту, как пришла твоя смс-ка,
я вдруг понял, ЗАЧЕМ Я ЕХАЛ ТУДА.
Через все месяцы, все километры, через эти три дня.
Я ехал, чтоб посмотреть на тебя в упор.
И чтобы обнять.
Очень может быть, что в последний раз.
Как тогда на улице, в поднебесном аэропорту.
Просто так: не по-братски, не по-дружески, не как любовник, и не как бывший любовник.
А так просто — на десять секунд, как будто бы навсегда.
Вот интересно, стоит вся эта груда времени, все эти безумные километры одного десятисекундного объятья?»

Сбросил настройки.

(Сейчас полез на сайт со своими стихами, который завели и поддерживают одни ребята, хотел скопировать этот фрагмент – смотрю: а сайт не открывается. Что-то там у них просрочено. Тоже своего рода «сбросить настройки». Почему-то в такие моменты я чувствую не раздражение, а радость. И еще: если то, что ты написал, нужно людям, ты это все равно где-нибудь найдешь. Вот как я сейчас.)

Линор Горалик – учитель, сайт – учитель, даже переполнившаяся почта – учитель.

У Карлоса Кастанеды в его книге о Дон Хуане (не помню уже какой) был эпизод, когда герой и его учитель пережидают бурю в пещере. Не помню, о чем они говорили, но я тогда подумал: так и надо. Учитель всегда в пещере.
Может, он ему там как раз говорил: «Человек живет только для того, чтобы учиться, а чему учиться – хорошему или плохому – зависит лишь от его природы и его судьбы».
Что ж, можно учиться и у пустоты.

… Недавно прочитал в ленте: «Давайте себе представим на минуту, что на Земле исчезают все носители информации – бумажные, электронные и любые другие. Не остается ни одного записанного слова, рисунка или символа. И перед людьми встает задача – восстановить максимум возможного».
Нет-нет, это не про пресловутое: что ты возьмешь на необитаемый остров.
Дмитрий Чернышев писал: «С большой долей вероятности будут быстро восстановлены стихи и песни известных поэтов и религиозные тексты – все, что заучивается наизусть. Легко будет восстановить детские сказки, пословицы и поговорки, анекдоты, колыбельные, кулинарные рецепты. Не будет проблем со шлягерами и с классической музыкой – у музыкантов прекрасная память. Из большой прозы сильнее всего повезет самым раскрученным авторам – тем, чьим творчеством занимаются литературоведы. Но уже здесь неизбежны серьезные лакуны. Попробуйте восстановить полное собрание сочинений Льва Николаевича. Или две тысячи пьес Лопе де Вега. От многих книг останется только примерный каркас сюжета. Десятки тысяч авторов и их произведений будут утрачены навсегда».

Мне эта идея понравилась. Сбой, катастрофа, просто вымирание и горстка людей сможет из всей сокровищницы – по памяти – восстановить только крохи. «Не более одного процента культурного наследия человечества».
«В связи с чем возникает вопрос – насколько сильно нужно все остальное, если оно не оставляет следов в нашей памяти?»
И потом замечает: «Кстати, обратите внимание на то, что попса будет восстановлена практически вся. Без потерь».

И вот еще один полезный урок. Спасибо, Дон Карлос.
Стереть всё. Всю свою жизнь. Чтобы осталось только самое важное. И пусть это будет какая-нибудь дешевая песенка: в момент нашей смерти в бреду будет звучать именно она. Или крутится какая-то не самая великая строчка.
В общем, интернет-пользователь, написавший про этот мысленный эксперимент, тоже учитель.

Как и учитель Карел Чапек. Написавший в своей пьесе «Средство Макропулоса» (еще одна невеликая пьеса) последнюю реплику.

Если помните, сюжет там такой: оперная дива, которой «как будто холодно, когда она виртуозно поет», оказывается, живет уже триста лет. Весь сюжет крутится вокруг секрета вечного нестарения, который известен только ей и еще одному человеку, и рецептом, которым хотят завладеть все остальные участники этой полукомедии, полудрамы.

В конце пьесы Эмилия Марти сжигает этот клочок бумаги и восклицает, открыв нараспашку окно: «Конец бессмертию!»

Вот они, мои учителя: Дон Карлос, стертая почта, упавший сайт, Линор Горалик и Эмилия Марти.

Но есть и другие.
Даже когда будут уничтожены все носители информации, бумажные и электронные, я вспомню финал толстовской повести «Смерть Ивана Ильича». Нет, не дословно.
Я вспомню слова: «И тогда он вдруг понял: смерти нет. Всё кончено. Тогда он потянулся всем телом куда-то вперед и провалился туда, в свет».
Проверим по условию задачи мою память.

«Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.
-- Кончено! -- сказал кто-то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. "Кончена смерть,-- сказал он себе. -- Ее нет больше".
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер».

Я проиграл.
Но тут река расступилась.

____
(«Учительская газета», сентябрь 2019)
круг с птицей

"... а он сейчас разинет рот пред идиотствами Шарло" (с)

Больше всего мне нравится снимать лица и свет.

(Кстати, я заметил, что многие фотографы и операторы, даже профессиональные, совсем не умеют видеть «рабочую сторону» человеческого лица, и вообще человеческое лицо. «Опенспейс» в своем видеоразделе, где читают стихи, как будто специально снимает читающих так, чтоб посильней изуродовать. Понятно, что это не сверхзадача редакции (пусть Глеб и Маша на меня не обижаются), но дежурный оператор часто не чувствует фактуру объекта: странно, зачем тогда вообще брать в руки камеру.
Я уже сталкиваюсь с этим превращением лиц, которые нахожу необычными и сильными в визуальном плане, в никакие, - в третий или четвертый раз.
Zoom наезжает на лицо снимаемого в таком недопустимом пределе, что это лицо становится выпуклым, как в пыточной камере смеха – были такие в советских парках отдыха и развлечений. Или плоским, как блин. Хотя нос на месте и даже губы шевелятся.
Ну да бог с этим.)


Делать фотографии мне никогда не нравилось.
Часто даже получалось, но не нравилось.

И только однажды, когда я снял на мобильный телефон тающую в свете собаку, я понял, что вот это мое.
(Между прочим, мне и сейчас кажется, что чем технически съемка хуже – тем лучше для смысла).

И на этом – дрожащем в руках - пути меня ждало несколько очевидных открытий.


……

Несколько раз я снимал (причем я совсем не умею снимать предметы и объем зданий, и даже уличную перспективу) лица людей так, как их видят только их любовники, возлюбленные и очень близкие люди.
Причем им я не был ни любовником, ни возлюбленным, ни вообще иногда близким.

Я даже вынужден был потом спрашивать: «Ваня/ Сережа/ Маша нормально отреагировали, когда увидели это?».
- Маша, Ваня, Сережа всё понимают, - отвечали мне.

(Я до сих пор не знаю, кстати, что именно они понимают).

Но во всех - наскоро сделанных доморощенных клипах (мне не важен сюжет там, не важна особая музыка, вообще ничего не важно, кроме некоторых всполохов, которые иногда получаются, иногда нет) - на меня действительно смотрят с экрана как будто те, кто со мной спали или хотят спать.
Это странный эффект. На фотографиях он почти не выходит.
Наверное, дело в долгом, не опускаемом вниз или не отводящемся в сторону, взгляде.
Долгий взгляд на движущейся пленке становится слишком значительным и интимным.
Он приобретает добавочный смысл.

(Впрочем, сам я - когда меня снимает кто-то другой - всегда взгляд отвожу. Так что - если следовать этой логике, получается, что либо я никому никакой не любовник, либо никому не хватает силы этот долгий взгляд удержать).

Впрочем, право безнаказанно долго снимать такой взгляд - тоже надо заслужить.
Так что, возможно, Ваня, Сережа и Маша правы.

Но об этом ниже.

…..

Несколько раз я снимал очевидно красивых людей, которые потом в файлах становились мне невозможно скучны. При всей сохраненной прекрасности. Мне даже лень было их отсматривать. У них было три-четыре удачных выражения, но все это был сплошной фарфор.

Или простой, как азбука, парфюмный запах.
Который выдыхается, когда исчезает сам человек.
Не держится ни на твоих волосах, ни на одежде.

(Когда люди говорят другому человеку после свиданий: "Моя рубашка пахнет тобой, твоими волосами", - они понимают, о чем я говорю.)


....

А несколько раз, когда я начинал снимать человека, - я сразу понимал, что ничего не выйдет.
Дело не в том, что он никакой или как серые пятна (я таких не видел), а в чем-то другом.

На данный момент я могу это определить только так (через пень-колоду): невозможно снимать человека, который все время сам себе себе врет.
(Это, кстати, очень хорошо видно в глазок камеры).

Или я просто сам сейчас вру. И мне просто становится скучно снимать человека. И он это чувствует.

Но даже если это так - я все равно говорю ему - этому человеку – пока у меня в руках видеомыльница - что он прекрасен.

Я всегда это говорю.
Даже когда так не думаю.

Потому что другого способа заставить человека раскрыться нет.

Человек раскрывается часто только навстречу любви (что зря, потому что можно попробовать и другие дороги).
А съемка – это насилие.

Приходится поэтому быть сверхнежным.
Даже если не любишь.

И уверен, что не полюбишь никогда.

Это приницип (раскрытия лица навстречу) не работает в эмоционально напряженных моментах (там действует другой механизм: лицо раскрывает ситуация), но меня сейчас это не сильно интересует.
Я не хочу и не кормлюсь - хотя и умею - чужими страхами и чужой яростью, равно как и болью. Такую прикормку, как правило, получает подавляющее большинство, которым требуется вливание эмоций со стороны телевизора или жесткого онлайн-репортажа. У меня хватает своих страхов и своей ярости.
Так недавно посмотрев наконец "Заводной апельсин" я понял со всей ясностью, что большинство кинематографистов (в отличие от Кубрика) и писателей, пишущих о насилии, ничего в насилии не понимают.
В отличие от меня.

Для них это все игрушечные тычинки и мягкие пистолетики. Даже если они сами от этих пистолетиков в конечном итоге случайно и погибают. Они вообще в этом смысле нежны как дети.

Ну и отлично.

....

Но главное (самое главное) другое: когда я снимаю людей или свет я совершенно холоден. За редким исключением. И равнодушен.

Счастье возникает позже.

Когда они оживают.



_________


…Когда приехали сегодня телевизионщики для какого-то интервью, то я их сразу предупредил, что тоже сам буду снимать их. Параллельно.
Еще я им сказал, что так как я болею ангиной - то чая им не дам.

Второе они приняли смиренно и радостно.
Первое – смущенно.

Я их понимаю.

Думаю, первый раз они были в такой непривычно некомфортной ситуации. По эту сторону рампы.

Когда я выключил свою мыльницу, и сказал, что теперь можно писать и меня, - мне показалось, что, попав в привычную тень (лапма же светит им только в затылок, и только снимаемому в лицо), они в первый раз почувствовали себя свободными.

Этого, кстати, мне уже не понять: я везде себя чувствую одинаково.


И что-то мне подсказывает, что именно поэтому я снимаю лица лучше – чем они…
И уж тем более свое.

Хотя снимать себя - это вообще не трудно.






* * *

Мне невозможно быть собой,
Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой
Идет безрукий в синема.

Мне лиру ангел подает,
Мне мир прозрачен, как стекло,
А он сейчас разинет рот
Пред идиотствами Шарло.

За что свой незаметный век
Влачит в неравенстве таком
Беззлобный, смирный человек
С опустошенным рукавом?

Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой
Безрукий прочь из синема
Идет по улице домой.

Ремянный бич я достаю
С протяжным окриком тогда
И ангелов наотмашь бью,
И ангелы сквозь провода

Взлетают в городскую высь.
Так с венетийских площадей
Пугливо голуби неслись
От ног возлюбленной моей.

Тогда, прилично шляпу сняв,
К безрукому я подхожу,
Тихонько трогаю рукав
И речь такую завожу:

"Pardon, monsieur, когда в аду
За жизнь надменную мою
Я казнь достойную найду,
А вы с супругою в раю

Спокойно будете витать,
Юдоль земную созерцать,
Напевы дивные внимать,
Крылами белыми сиять,-

Тогда с прохладнейших высот
Мне сбросьте перышко одно:
Пускай снежинкой упадет
На грудь спаленную оно".

Стоит безрукий предо мной,
И улыбается слегка,
И удаляется с женой,
Не приподнявши котелка.


Владислав Ходасевич
круг с птицей

небольшая поэма

Н.Л.У в Н. (продолжение)

(....)

5.

...Полетим на юг Москвы посмотреть -  как там Оленька здоровая живет,
полетим с тобой на запад посмотреть – как там Ирочка счастливая живет,
и на север полетим посмотреть, как там Сеня с Сашей в Питере живет,
Рома, Настенька и Светочка живет
(у меня уже такой большой живот,
что осталось только несколько минут) –
ну живут - и слава богу, что живут.

А собака уже тает и тает.


...Мне тут снилось однажды: далекий израильский дом,
(всего-то пять дней мы и были с тобою вдвоем),
ты мне всё говорил: ты же темный, как кошкины сны,
потеряешься в городе этом, найдет полицейский, а ты только «мяу» да «ы-ы».
Даже улицы, где ты прописан, ты не знал и, уверен,  не знаешь.
А ну отвечай – ведь не знаешь?
И я отвечаю: - Не знаю.
.. но зато я узнал, сколько было в нас волчьей любви...
Пять уж лет как проснулся,
а я только «мяу» да «ы-ы».

Collapse )

круг с птицей

(no subject)

Это просто удивительно... Увидел в ленте, как mi3ch ругает строчки Вознесенского из Юноны и Авось. В частности, "безнадежные карие вишни".
Я не о том, что ругает или хвалит (мне как-то все равно).
А дело в том, что понял, что всегда понимал эти строчки совсем не так, как надо было.
Когда все оказалось вырванным из контекста - просто строчка - я понимаю, что речь идет о глазах.
Очень простой образ. Карие глаза - похожи на вишни - круглые - зрачки круглые - не мигая смотрят- слезятся от ветра. Не могут не смотреть.
Все ясно.

Не мигая, слезятся от ветра,
безнадежные карие вишни.
Возвращаться плохая примета,
я тебя никогда не увижу.


Но ужас в том, что вот уже лет 20 я думал, что речь идет о деревьях.
Дом (дача), зябко, ты меня на рассвете разбудишь, а ты меня проводить выйдешь, уходит (и наверное, навсегда), она выходит босая на зябкий порожек, а уже октябрь, холодно уже, сад облетел (отсюда и "качнутся бессмысленной высью" - а что еще может качнуться бессмысленной высью? - небо в ветках, высокое серое осеннее небо), а в саду вишни (ну прям как у дяди вани, но это я уже сейчас понимаю).
Как японские гравюры.

И качнется бессмысленной высью
пара фраз, залетевших отсюда:
"Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу".


Вишням холодно. Они уже голые. Стоят и смотрят, как двое прощаются. Вишням все равно. Они не мигают. Просто глядят. Вишен много (целый сад). Они все видели. И не такое.
Трудно каждую осень засыпать. Стоять голым садом, безнадежной шеренгой.

(Я еще думал: как здорово, что эпитет неправильный. Вишни коричневые (кора), а не карие. Но тут почти как глаза. Глаза у деревьев карие. Смотрят изнутри. Внутренние глаза.
Да, собственно, это уже не ясно, КТО вообще говорит. Вишни говорят "я тебя никогда не увижу", человек говорит, небо говорит, слезящийся воздух).

Да и сам человек видит этот прозрачный пейзаж, расчерченный сад. Соседский забор вдалеке (это же переделкино). Деревянный дом.
Я тебя никогда не забуду.

....
....

В общем, никаких там человеских круглых глаз не было.
И тут, конечно, виноват не Вознесенский.



* И вот - возникает - законный вопрос: интересно, я всю литературу так - через рукав - прочитал?
И не значит ли это, что есть какая-то параллельная реальная русская литература, которую я просто не знаю. И ответ выходит неутешительный )



Апдейт:

Хотя почему я думал, что это переделкино, когда:

Эту воду в мурашках запруды,
это Адмиралтейство и Биржу
я уже никогда не забуду
и уже никогда не увижу.
-

тоже остается загадкой.
круг с птицей

(no subject)

...я вот уже два дня хочу писать некоторые записи на своем личном блоге (скорее всего на сайте).
Во-первых, потому что некоторые вещи мне кажутся здесь неуместными.
Во-вторых, потому что я в любом случае буду давать на них ссылки (ибо как показывает опыт, по ссылкам ходит только 1/3 читающих жж, а значит, круг сужается и ты по крайней мере знаешь, для кого пишешь).
А может, я просто хочу опять всё начать сначала.

А вот как раз ссылку с сайта на ЖЖ я бы хотел закрыть. Вряд ли люди со стороны могут понять наши тут с вами порядки.

Иными словами, пора развести потоки.

*хотя живой гипотетический диалог ребят, которые мне сайт поддерживают и на которых эта лишняя головная боль по созданию блога как раз и ляжет, я себе примерно представляю:
- Наш-то совсем уже одурел. Теперь блог ему подавай.
- (задумчиво) Интересно, а чаю с какавой ему еще случайно не надо?
- (философски) Нет, судя по всему - чаю с какавой пока еще нет.


горько, очень мне горько - слушать такие гипотетические разговоры..)
круг с птицей

(no subject)

когда-то - в юности - у меня было четкое осознание того, что меня обманули: и дали одну жизнь, а я мог жить одновременно четыре (ну три, если много - четыре).
теперь у меня нет такого ощущения, даже наоборот -
мне кажется, что это я кого-то обманул, не используя стольких дорог, потому что путь - с определенной минуты - только один

а сил все равно много

*даже сейчас, когда я, кажется, заболеваю, а завтра надо ехать сниматься, слушать чужой самодовольный литературоцентричный бред, желательно - не сорваться, сидеть с гудящей гриппозной головой и горячей изнутри кожей, и все равно - я боюсь только соплей и шмыганья носом... Мне даже нравится думать, что я заболею.
**однажды - на стройке театра (на красной пресне), куда я ходил заниматься акробатикой (а нас в межсезонье принуждали строить общее здание спесивцевской студии - были у него такие фашистские идеи, макаренские замашки), я в ярости четыре часа таскал два огромных ведра с песком, потому что поспорил, что этот театр (ну какую-то часть какой-то сраной стены) "обналичу" песком именно я.
(То ли меня кто-то дразнил, потому что мальчик я был неприлично гибкий, но совершенно не сильный... То ли мне просто не понравилось, как другие халтурят, а я не люблю халтуру). В конечном счете - акробатикой я долго потом не мог заниматься (там ладони - очень важны, чтоб с разбега на мат и желательно на середину), а ребята-студийцы решили, что я с прибабахом...
И в сущности, не ошиблись...


а иногда мне кажется, что я не выдержу и минуты.
круг с птицей

эссе о поэзии

заезжал в билингву, на чтения, заодно купил из только что вышедшей поэтической серии ОГИ - Олега Шатыбелко (книга "Воот") и Евгению Риц (книга "Возвращаясь к легкости")
Предисловие к книге Шатыбелко когда-то писал именно я, и даже когда-то его в этом жж выкладывал. Но минуло уже так много дней, а в этой проблеме (проблеме неудобства поэзии) ровным счетом ничего не изменилось...
Поэтому я и решил освежить вашу память. Ну и свою - заодно...


Дмитрий Воденников


О ПОЭЗИИ


Поэзия - неуместна.

На заре своей юности я читал книгу Алексеевич "У войны не женское лицо". Там был примерно такой отрывок из свидетельства одной очевидицы, пережившей немецкую оккупацию (отрывок я привожу по памяти, так что приношу всем свои извинения за возможные неточности):

В какой-то из очередных своих диких забав группа фашистских солдат натравила на пятилетнюю девочку овчарку, а когда собака стала рвать девочку на части, они слушали, как она кричит, и смеялись. Все солдаты были удивительно красивыми парнями. Теперь, когда я вижу, - вспоминала женщина - как красивые мужчины смеются ( в кафе, на остановке трамвая или просто на улице), я чувствую страх и дурноту.

Так вот - когда я теперь иногда читаю (все реже и реже), КТО, ЧТО И КАК пишет в газетах, в интернете и просто в жж о современной поэзии, мне тоже почему-то становится противно и страшно.

Collapse )
круг с птицей

эссе о поэзии

"Я никому не желаю ни болеть, ни терять своих близких.
Я даже никому не желаю читать и понимать стихи.
Потому что это тоже выносит тебя за пределы твой личный безответственности. А это очень мало кто может вынести.
Я просто хочу, чтоб вы знали, что бессмысленные слова тем и хороши, что от них легко откреститься. А любая личная ответственность забавна и глупо выглядит. Поэтому поэт так сейчас - силен и беззащитен - одновременно.

Потому что он - один из немногих, кто в наше время лично отвечает за свои слова. Как бандит, как предприниматель средней руки, как солдат, попавший в не им развязанную бойню."


(.....)
И в этом смысле не стоит бояться позора.
Потому что поэзия - всегда неуместна..


Collapse )