Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13098007.shtml


Мой товарищ в Германии перенес инфаркт. Трудно болеть и выкарабкиваться, когда в больницу тебе не рекомендуют ложиться сами врачи. Не могут гарантировать, что она «чистая». Да, никого из ковидных там нет, но все равно может быть заражение.

Сам мой товарищ живет в собственном доме загородом, туда ехать «скорой» долго, вертолет в случае экстренных мер может быть занят, могут и не успеть – вот и посоветовали поселиться в гостинице рядом. Номер оплачивает страховая компания. На все десять этажей только два сотрудника отеля и их, постояльцев, двое (он приехал с другом).

«Когда я заболел и переехал в отель рядом с больницей̆, – пишет он мне, – у меня от длинного коридора отеля было ощущение, что я – на корабле. И этот корабль сейчас в океане, и в некоторых каютах-номерах от этого вируса сейчас умирают люди, а на некоторых этажах-палубах бунты, и мы все живем в этом фантастическом триллере.

Разные каюты, разные этажи, но у всех большое море снаружи и общий̆ ужас внутри».

— Слушайте, - сказал я. – Это же фильм Федерико Феллини «И корабль плывет».

... Все мы помним этот фильм. В 1914 году (дата понятна: прямо в фильме и начнется война) на островок Клио из Неаполя отплывает корабль «Глория Н.» с очень разными пассажирами на борту; в сущности, это Ноев Ковчег: «каждой твари по паре».

Все эти разношерстные люди собрались на борту, чтобы проводить в последний путь прах великой оперной дивы.


Начавшийся, как праздник тщеславия и позерства, их морской поход закончится катастрофой. Пока они идут по волнам, поют кочегарам в машинном чреве, улавливают запах раненного носорога (его перевозят в трюме), шарахаются от сербских беженцев (из-за них все и начнется) – в Сараево убивают эрцгерцога Фердинанда.

Время старой Европы сочтено, начинается Первая мировая.

... У Владислава Ходасевича есть нарядное стихотворение, в котором тоже возникнет животный образ. Это обезьянка.

Она ходит в красной юбке, на ее пыльной шее застегнут кожаный ошейник, этот ошейник с цепью давит ей горло.

Водит обезьянку худой серб. У серба есть бубен (вот он, тоже музыкальный, образ): обезьянка под бубен то ли пляшет, то ли просто он нужен для привлечения зевак. Стоит ужасная жара, как в той котельной лайнера, где полуголые рабочие забрасывают уголь в топку и куда, как райские птицы, на балкон (насест для птиц), набиваются на пять минут странно и пышно разодетые оперные певцы. «Спойте нам, спойте!» — просят рабочие. И певцы поют.
круг с птицей

(no subject)

БЕДНАЯ МОЯ ЦАРЕВНА

В детстве было скучно, когда дождь. Когда гроза – нет, не скучно: я ее любил. А вот когда зарядит на несколько дней, мелкий такой, то пойдет, то перестанет – вот это скучно.
Особенно на даче.
Сидишь, томишься, смотришь в окно. Тикают часы, шелестят старые газеты, бьется муха о стекло, смотрят со стен три медведя с картинки. Придет соседская собака Белка, запахнет в комнатах мокрой псиной. (Мне нравится этот запах.) Но сколько с мокрой собакой поиграешь? Да и она не бескорыстна. «Есть сахар?» - «Нет». – «Досвидос».
Выйдешь ее провожать во двор, в заросли сирени или в лесок. Чав-чав, чавкают резиновые сапоги. Кап-кап, капает с сирени или с леска на дождевик. Белка убежала, махнула на прощание хвостом. Прощай, неудачник, у меня таких, как ты, на каждом участке, и у них есть сахар! Ужасная тоска.
А сейчас не скучно.
Это меня всегда удивляло – во взрослых. Сидят в дождь, немывшиеся целую неделю, лото там раскладывают или чай пьют. Попили чай – поспали. Поспали – телевизор посмотрели, обсудили Брежнева. Как их даже печаль не берет?
Пахнет из старого шифоньера духами «Красная Москва» и «Тройным» (хорошо от комаров), бабушкиной пудрой и тленом, посидишь в бабушкиной комнате, посмотришь полчаса на плачущий сад за окном, опять пойдешь через мекающего Брежнева во двор. Там траншея. Это только в жаркие дни она траншея, а когда наполняется водой – могила. Вот мышка в ней утонула; если очень повезет, то целая белка. Только уже настоящая. Оскалилась мордочкой, сама жалкая, худая, как и ее смерть, мокрая. Быстрая белка, где твоя юркость?

… Но когда наступали хорошие дни, я выходил с сестрой ловить ящериц. Ну, конечно, это не мы ловили. Двое соседних парней (вообще-то им было лет по 13, но они мне казались ужасно взрослыми) добывали нам с сестрой этих быстротекущих зеленых и черных пресмыкающихся тварей. Ящерицы грелись на залитом солнцем фундаменте, и надо было изловчиться и их поймать. За шею или за туловище. Если схватишь за хвост: раз, она его отбросит – и извивается этот ужасный червяк, вызывая судорогу отвращения, а сама жертва с красным обрубком вместо хвоста уже скрылась в широкой трещине.
Не знаю уж, ненавидели ли нас раненые ящерицы с ампутированными хвостами, следили ли ненавидящими черными глазками за смутными гигантами, бегающими по дорожкам и цветнику, смеялись ли над ними цельносохраненные товарищи, но ящериц мы ловить любили. Даже строили для них замки из песка. Но прежде всего – оборудовали банку.

Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

Это одно из самых страшных стихотворений русской поэзии. По ламарковским ненаучным ступеням спускается Мандельштам во тьму, встречая попутно тех же ящериц.

К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.

Моя самая памятная ящерица тоже прошуршала и исчезла. Но сперва банка. Да, для нее была оборудована банка, я говорил. Высокая, из-под венгерских соленых огурцов. Банка была вымыта душистым мылом и сияла на солнце.
Туда, в эту прозрачную тюрьму, было напихано несколько камней, небольших, переливчатых, серых, чтоб ящериной царевне было привольно там жить (как будто может быть привольно жить в тюрьме). Накидано туда веток. Предполагалось, что мы туда будем впускать пойманных мух и комаров. А чтобы они не вылетели и сама принцесса не ускользнула, отверстие банки закрывалось марлей (для воздуха) и обматывалось резинкой. Живи – не хочу!

(Бедная будущая пленница, не успевшая выпустить хвост. Какая печаль тебя ждала. Скрести прозрачный, вдруг затвердевший воздух, видеть траву, землю, спасительный фундамент. Но не прорвать непонятную скользкую прозрачную стену, не вырваться из заточения. Хоть хвост десять раз отбрось.)

Роговую мантию надену,
От горячей крови откажусь,
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.
Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет – ты зришь в последний раз.

И вот первую ящерицу поймали. Это для сестры. (Мальчикам она нравилась, понятно, что я тут был довеском. Но я-то свои права знал! «Теперь мне, теперь мне!») Поймали и мне.
Это было чудовище. Огромное даже для своего отряда, жирное нечто, серого цвета (у Юли была блаженно черная, как Анна Ахматова), и вдобавок с хвостом земляного червя во рту. Он-то, червяк, ее, по-видимому, и сгубил. Сидела она на припеке, жрала червяка, не услышала, как крадется соседний мальчик Андрюша, не увидела боковым зрением, что уже занесена рука, - хвать, и попалась. Прямо с недоеденным обедом.

(Надо было бы проверить: слышат ли вообще ящерицы? И есть ли у них боковое зрение? Но мне сейчас не до этого. Вперед-вперед, печальная история моя! Насекомые с наливными рюмочками глаз уже жужжат в стеклянной темнице, ждут своего дракона)

И вообще я думаю, это была не «она», а самец. В общем, принцессой тут и не пахло.

- Поймайте мне другую! – прошептал я. Но дети жестоки. Их ждал обед: вкусная вареная картошка на дачной плите с газовым баллоном, присыпанная «своим», прямо с грядки укропом, масло на бутерброде, салат из редиски, сарделька и на десерт – только что набранная миска клубники ( у соседки Анны Иванны клубника вырастала раньше, она даже нас угощала, бледных московских интеллигентов, у которых даже клубника вовремя не покраснеет).
- В другой раз! – сказали злые мальчишки и убежали. А я остался со своим жирным серым принцем. И червем.

Он сказал: довольно полнозвучья, –
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
И от нас природа отступила –
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.
И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех...

Всё это, конечно, очень мило, но подъемный мост был неопущен не только для лирического героя стихотворения Мандельштама, но и для нас с ящерицей. И этот провал был сильнее наших сил, это точно. Это как с любовью. Вот ты ждешь ее, всё не находишь, и вдруг она пришла – и вроде взаимно, а вдруг сидишь напротив и понимаешь: зачем я здесь? почему с этим человеком? где я вообще? Мы смотрели друг на друга с пойманной ящерицей и понимали, что вместе нам не быть.
И выход был найден.
Я немного ослабил резинку на банке и приоткрыл марлю. Ящерица-самец судорожно задвигала отвратительными пальцами по стеклу, но открывшийся потолок был слишком высоко. «Рад бы в рай, да грехи не пускают».
- Меньше надо было жрать! – сказал я в банку.
Тогда я пошел за камнями. Их было много, мой неродной дедушка, который и обеспечил нам эту незаслуженную генеральскую дачу, водил машину (тоже, кстати, редкость была). Вот машина и стояла у ворот, прямо на завезенном для этой стоянки гравии. Машина была «Волгой», гравия под ней было много. Я набрал несколько камешков и вернулся к ненавистной банке.
«Вшшшик», - сказал первый камешек и скользнул в темницу. Жирная ящерица в ужасе забилась к противоположному краю.
- Дура! Это путь к свободе!
Почему я просто не перевернул банку? Не знаю.
Наверное, в моей детской голове была мысль, что так нечестно. Почему честнее было добавлять по одному камню, открыв марлю, - для меня загадка. Но было именно так.
«Вшшшик», «вшшшшик», «вшшшик». Скоро банка была полна наполовину.
Тяжело переваливаясь на криво растопыренных лапах, самец ящерицы с неизменным куском червяка во рту высунул морду из банки. Но подтянуться он не мог.
В банку были добавлены еще несколько камней.
Тогда неимоверным усилием ящерица все-таки извернулась, взгромоздилась на ободок тюрьмы и брякнулась прямо на прогретые доски крыльца. Свобода! Только мы ее и видели. Даже хвост в подарок оставлять не пришлось.

- А где ящерица? – спросили меня пришедшие с обеда соседские мальчишки.
- Она убежала, - с трагическим восторгом ответил я.
… Прошли годы. И теперь я сам отлично знал, что делать на даче в дождь. Куда-то идти? - зачем? Вот чай, вот вино, вот пряник. Правда, теперь на каждой даче душ, и Красной Москвой никто не пользуется. И «Тройной одеколон» или одеколон «Гвоздика» вполне себе заменили специальные пластины. Вставил их в устройство, всунул его в розетку, все комары ушли в осень, пригласили, так сказать, сами себя на закат.

И черт меня дернул однажды купить таксу. Вообще-то я хотел купить йоркширского терьера. А что, милое дело! Был бы как светская львица (лев). Но йорки стояли дорого, а у меня среди прочих телефонов собакопродавцов затесался и этот. «Милая веселая таксочка ищет хозяина!»
Я не хотел таксу. У моих друзей в Питере жил совершенно сумасшедший кобель, который не слушался даже хозяев. Гостей, как вы понимаете, он вообще не жаловал.
Когда я приезжал в Питер и селился у друзей, слушая шизофренический лай Гуни (а именно так звали пса) и крики «фу, нельзя, отдай!» его хозяев, я понимал, что, если заведу себе собаку, то это будет кто угодно, только не такса.
В общем, веселая таксочка была обречена.
Так уж случилось, что мне надо было в этот день поехать на радио. Радио находилось на Ямском Поле, я живу совсем в другом конце Москвы, и вот всё время, пока я ехал и шел, я звонил по двенадцати телефонам с йорширскими терьерами. Но то там цена была заоблачная, то надо было ехать смотреть щенят за город, то еще какая-нибудь другая напасть. А я уже приезжаю на свою станцию и иду по ярко освещенной родной улице, упадающей в закат. И остался только один телефон. Тот, выписанный непонятно зачем.
И я позвонил.
Так всегда бывает с твоей настоящей судьбой. Тебе ее не миновать. Ты можешь не пойти на ту вечеринку, где богом встречи было заготовлено пересечение с человеком, который войдет в твою жизнь, - значит, тебе подсунут вторую вечеринку, куда ты тоже не собирался, но зачем-то пришел.
Ты можешь всю жизнь бегать от рака и питаться правильно, и вести здоровый образ жизни, и не пить, и не курить, но в определенный срок ты обязательно заболеешь. (Или нет. Хоть обкурись и проваляйся всю жизнь на диване.)
От судьбы не уйдешь. Вот и я не укатился от нее, как обреченный на лису колобок.
- Здравствуйте, меня зовут Дмитрий, и я не собираюсь покупать у вас таксу! – так начал я разговор, и теперь мне странно, что на том конце несуществующего провода не положили трубку.
- И не надо, - был мне ответ. Так судьба всегда разговаривает, когда она Судьба.
Сияло солнце, мир был полон надежд, но не для меня: – Мы просто вам ее покажем, - опять сказал телефон.
«Ты ее уже купил», - догадалась моя тогдашняя подруга по телефону, и хотя я сказал «мне просто везут ее показать», как сомнамбула я сходил по вечереющей земле в ветеринарный магазин и купил плошку. Зачем плошку? К чему? Снова загадка.

… Продавцы опоздали. Сперва сказали, что привезут в семь, потом перезвонили, что в восемь, привезли в десять. Я спустился в загустевшее уже лето, в темноту, в фонари, подошел к машине, держа в кармане 11 тысяч. Собачка стоила дорого.
- Извините, мы опоздали.
- Ничего, показывайте собаку.
Из какой-то корзины (кажется, достав из открывающейся задней части машины, а может, и с последнего сидения, я не помню) хозяйка достала черную колбасу и показала мне. Я машинально погладил плоскую, как у змеи, голову. И черная колбаса потянулась ко мне.
- Ой, смотрите! Она вас выбрала!
Я знал, что она лжет. Кусок летней темноты (немного, правда, темнее самой темной ночной тени этого умершего уже дня) потянулся ко мне, потому что просто устал. Ехать полдня, копошиться в закрывающейся корзине, пищать. Но я взял этого щенка на руки. С каким-то сомнамбулическим отвращением протянул деньги, попросил пересчитать и ушел.

Когда я вошел в квартиру и поставил щенка на пол, он сразу же написал на паркет.
Начались наши адовые будни.
Я назвал потом таксу, которую поклялся никогда не покупать, Чуней.
Всего лишь одна буква.
Буква разницы.
Но сперва имени у нее не было.

«Вы должны помнить одно: собака не должна ни при каких обстоятельствах спать с вами. У нее есть место. Пусть там и спит. Когда вы уходите, щенка лучше всего запирать в клетку. Или, если вы хотите, чтоб у него было больше свободы, в вольер».
Я не спал всю ночь. В прямом смысле этого слова. Не то, что засыпал и просыпался. Я как оловянный солдатик (только лежачий) не заснул ни на минуту. Нет, безымянная собака в кухне не визжала: я ее убаюкал, огородив тяжелыми коробками, организовав что-то типа манежа. Который она не перескочит, не сможет: она же маленькая. И очень гордился, что такой умный. Даже уже стал писать в уме первые страницы книги "Вы все дураки, а я великий кинолог", прислушиваясь к могильной тишине через две двери.
Она спала без звука, и вдруг я поймал себя на мысли, что не сплю, потому что считаю: вот еще один час Кузя (или Машка, я еще не знал, что через два дня окончательно остановлюсь на глупом имени «Чуня», которое похоже на валенок) благополучно проспала. А вот еще один. Вот у всех в первую ночь собаки кричат, стонут, плачут и их, сломавшись на втором часу ора, берут в кровать или кладут рядом. На пол. Но у меня не забалуешь. Лежит за стеной и сопит в две дырки. (Наверное.)
Завтра будет ад, но хоть она выспится, - с неприсущим мне не-эгоцентризмом думал я.
Да, я знал, понимал, что часов в пять она меня разбудит утробным - похожим на кошачий вой - плачем. Но сердце у меня замирало от нежности. "Вот и третий час проспала", - продолжал считать я.
Когда она завопила в пять с чем-то, я злорадно подумал: "А я как будто сплю. Все равно не выберешься, я же завалил вход коробкой".
Но все же встал. Открыл дверь.
Собака выла на пороге.

Как она перескочила заграждения, я не знаю. На полу желтела лужа. Пеленки, специально переданные мне бывшими хозяевами собачки для этого дела, были девственны.
После чего Кузя ходила за мной по пятам целый час, отказываясь какать и писать, несмотря на все мои мольбы.
И через час я вышел в магазин.
Стояло дивное прохладное летнее утро. Ровно шесть. Было свежо.
А я вдруг стал весь мокрый от пота, потому что при повороте на Егерскую вдруг подумал, что неплотно притворил дверь в комнату, куда Машку не пускаю, а в комнате открыт балкон.
Серьезной рысью я смотался до банкомата и снял все деньги.
Обратно я бежал.

...Теперь бы мне только дождаться десяти, и я куплю настоящий загончик и все, что нужно. А нужно - многое.
К десяти привезли два манежа – тяжелые, сложные конструкции, типа решетки с четырьмя прямоугольными фракталами вверх. Только кошка на них заберется. Черепашка и собачка нет. Я огородил ими в кухне кухонный стол, придвинутый к стенке: у собаки получился дворец с крышей (там, в коробках, было постелено несколько одеял и даже положена подушка; забегая вперед – эту подушку собака описала в первую очередь) и с оградой. Дворец с решетчатым забором. Живи – не хочу. Кузя не хотела.
Я раньше думал, что ж это такое: "то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя". Какая-такая вьюга? Теперь я знаю, какая.
Чуня ухает, как гиена, кричит, как подкидыш или рыдает как Фаина Раневская ( когда я ухожу) настолько громко, это слышно даже на первом этаже. И так радуется, когда возвращаюсь, что мне приходится ходить, как стреноженный китаец (боюсь наступить, а она все мечется, она же маленькая). В общем, теперь я был какое-то бессмысленное, но суровое приложение к этой невротичке. Настолько - что когда во второй день я встречался с замечательной женщиной, продюсером, которая предложила мне два феерических поэтических проекта (ее идеи были совершенно невероятны и при этом в самое яблочко), - я так, видимо, бездарно принимал участие в разговоре, что она спросила меня: "Ты думаешь о собаке?".
- Нет, - слишком быстро ответил я.
Но ограда сторожила собаку крепко. Это я знал точно. И когда я бежал после встречи домой, я знал, что Чуня будет ждать меня на кухне, стоя в полный рост и вцепившись своими маленькими миленькими лапками в решетку.
Я ошибся.
Чуня встретила меня у входной двери. Извиваясь от радости.
Но как?
И еще была одна загадка: Чуня не пахла.
Я очень люблю запах псины. И та дачная Белка, и другие собаки, которые жили после Белки у нас, все они пахли сильно и остро. Чуня же была девственно щенячьей. И дело не в ее возрасте: она выросла и пахнет щенком до сих пор. Объяснение этому удивительному факту заключается в том, что у гладкошерстных такс нет подшерстка (кстати, у йорков его тоже нет), поэтому они до старости пахнут собачьим детством.
Но даже ее ангелоподобная природа не объясняла преодоления барьера, который был выше ее в два раза, даже когда она становилась на задние лапы. Ну не летает же она?
Поэтому я решил проверить.
В ванной комнате у меня есть внутреннее окно. Я даже читал когда-то, зачем в старых домах делали это застекленное большое окно между ванной и кухней. (Сейчас, впрочем, забыл зачем.) Вот оно и пригодилось.
Я посадил Чуню в вольер, сам вышел из кухни, вошел в ванную и, встав на край ванны, прильнул к стеклу.
- Чуня! – позвал я ее. – Иди сюда.
И тут я увидел всё. Чуня забегала по периметру, стараясь найти выход, чтоб устремиться на зов. Но выхода не было. Она стала прыгать на ограду, но ограда была слишком высока.
- Чуня! Иди сюда! Мне нужна помощь! – продолжал свое требовательное пение я.
И тогда Чуня, уцепившись передними лапами, стала карабкаться вверх. Как она это смогла сделать, мне до сих пор непонятно. Но я видел это собственными глазами: она уцепилась передними лапами за верхние твердые струны, поставила одну заднюю лапу на поперечное деление, потом вторую, еще раз переставила лапы, подтянулась и оказалась на самом вверху. Спуститься оттуда таким же способом она, естественно, не могла. Поэтому она просто брякнулась. С высоты полуметра. Как мешочек с дерьмом.
У меня потемнело в глазах.
Через секунду Чуня уже прыгала на ванну.

Здравствуй, ящерица. Наконец-то я снова встретил тебя.
______
Это первая глава из давно уже вышедшей книги "Сны о Чуне", просто сейчас тоже дождь, вот и вспомнил о ней.
круг с птицей

(no subject)

СБРОСИТЬ НАСТРОЙКИ

Однажды я уехал из дома.
Нет, это были не ссора, не побег, просто я решил жить один.
По тем временам снять отдельную квартиру было еще возможным – она не стоила как две твоих зарплаты. В 1995 (а было мне тогда 26 лет) квартира стоила 200 долларов.
Надо сказать, что у меня прекрасные отношения с моим братом, мачехой и отцом. Особенно с мачехой – я даже со второго класса называю ее «мамой». Долгое время она была моим лучшим и единственным другом.
Но так уж случилось, что вот я уехал на другой конец города (мы посидели утром с ней на нашей кухне, покурили, я взял сумки и уехал), прошло пять дней, она позвонила мне по стационарному телефону (тогда никаких мобильных не было) и сказала со справедливой обидой: «Прошла почти неделя, но ты даже не позвонил».
Сбросить настройки.
Кажется, это так называется. И мне до сих пор стыдно, что в том засохшем 1995 году я так поступил. Что это было? Почему? Я как будто вошел в воду – и вышел через несколько минут обновленным.

У Линор Горалик есть любимое мной стихотворение, симбиоз «Федориного горя» и библейского мифа о бегстве евреев из Египта. Заканчивается стихотворение так:

"Когда они все-таки добежали до реки, -
измученные, треснувшие, надбитые, -
он обернулся и сказал им: «Вот увидите,
мы войдем в воду — и выйдем из нее другими».
Но тут река расступилась".

Река расступалась неоднократно.

Совсем недавно, через двадцать четыре года после того, как я уехал жить самостоятельно, я ждал одного важного письма, но оно почему-то всё не приходило. Теперь много мессенджеров (иногда я даже с ума схожу: не помню, где мне написали, хожу потом по всем программам, ищу – может, в ватсапе, может, в почте, может, в личных сообщениях в фб или, может, вконтакте?), поэтому я просто написал организатору того своего выступления в один из них: «Я не получил вашего письма с билетами». Куратор проекта ответила: «Мне пишут, что у вас переполнена почта. Вы можете ее немного почистить?»
Я стер два «тяжелых» письма и билеты сразу пришли.
Но некоторая экстремальность поступка – это мое (мне даже один врач недавно это сказал: «Слушайте, ну вы и экстремал»). Поэтому я вдруг решил стереть из почты многое.

Сперва я стирал самые ранние, ненужные (какие-то уже давно отцветшие рабочие переговоры), сохранял от NN и MM (любовная память), потом вдруг вошел в раж и стал стирать всё не глядя: открывал новую страницу почты, ставил галочку «стереть всё» и просто нажимал.
Через тридцать минут почта опустела. Все три тысячи писем за двадцать лет полетели в забвение.

Даже это:

«И вот только тогда через сутки, уже в москве, за минуту, как пришла твоя смс-ка,
я вдруг понял, ЗАЧЕМ Я ЕХАЛ ТУДА.
Через все месяцы, все километры, через эти три дня.
Я ехал, чтоб посмотреть на тебя в упор.
И чтобы обнять.
Очень может быть, что в последний раз.
Как тогда на улице, в поднебесном аэропорту.
Просто так: не по-братски, не по-дружески, не как любовник, и не как бывший любовник.
А так просто — на десять секунд, как будто бы навсегда.
Вот интересно, стоит вся эта груда времени, все эти безумные километры одного десятисекундного объятья?»

Сбросил настройки.

(Сейчас полез на сайт со своими стихами, который завели и поддерживают одни ребята, хотел скопировать этот фрагмент – смотрю: а сайт не открывается. Что-то там у них просрочено. Тоже своего рода «сбросить настройки». Почему-то в такие моменты я чувствую не раздражение, а радость. И еще: если то, что ты написал, нужно людям, ты это все равно где-нибудь найдешь. Вот как я сейчас.)

Линор Горалик – учитель, сайт – учитель, даже переполнившаяся почта – учитель.

У Карлоса Кастанеды в его книге о Дон Хуане (не помню уже какой) был эпизод, когда герой и его учитель пережидают бурю в пещере. Не помню, о чем они говорили, но я тогда подумал: так и надо. Учитель всегда в пещере.
Может, он ему там как раз говорил: «Человек живет только для того, чтобы учиться, а чему учиться – хорошему или плохому – зависит лишь от его природы и его судьбы».
Что ж, можно учиться и у пустоты.

… Недавно прочитал в ленте: «Давайте себе представим на минуту, что на Земле исчезают все носители информации – бумажные, электронные и любые другие. Не остается ни одного записанного слова, рисунка или символа. И перед людьми встает задача – восстановить максимум возможного».
Нет-нет, это не про пресловутое: что ты возьмешь на необитаемый остров.
Дмитрий Чернышев писал: «С большой долей вероятности будут быстро восстановлены стихи и песни известных поэтов и религиозные тексты – все, что заучивается наизусть. Легко будет восстановить детские сказки, пословицы и поговорки, анекдоты, колыбельные, кулинарные рецепты. Не будет проблем со шлягерами и с классической музыкой – у музыкантов прекрасная память. Из большой прозы сильнее всего повезет самым раскрученным авторам – тем, чьим творчеством занимаются литературоведы. Но уже здесь неизбежны серьезные лакуны. Попробуйте восстановить полное собрание сочинений Льва Николаевича. Или две тысячи пьес Лопе де Вега. От многих книг останется только примерный каркас сюжета. Десятки тысяч авторов и их произведений будут утрачены навсегда».

Мне эта идея понравилась. Сбой, катастрофа, просто вымирание и горстка людей сможет из всей сокровищницы – по памяти – восстановить только крохи. «Не более одного процента культурного наследия человечества».
«В связи с чем возникает вопрос – насколько сильно нужно все остальное, если оно не оставляет следов в нашей памяти?»
И потом замечает: «Кстати, обратите внимание на то, что попса будет восстановлена практически вся. Без потерь».

И вот еще один полезный урок. Спасибо, Дон Карлос.
Стереть всё. Всю свою жизнь. Чтобы осталось только самое важное. И пусть это будет какая-нибудь дешевая песенка: в момент нашей смерти в бреду будет звучать именно она. Или крутится какая-то не самая великая строчка.
В общем, интернет-пользователь, написавший про этот мысленный эксперимент, тоже учитель.

Как и учитель Карел Чапек. Написавший в своей пьесе «Средство Макропулоса» (еще одна невеликая пьеса) последнюю реплику.

Если помните, сюжет там такой: оперная дива, которой «как будто холодно, когда она виртуозно поет», оказывается, живет уже триста лет. Весь сюжет крутится вокруг секрета вечного нестарения, который известен только ей и еще одному человеку, и рецептом, которым хотят завладеть все остальные участники этой полукомедии, полудрамы.

В конце пьесы Эмилия Марти сжигает этот клочок бумаги и восклицает, открыв нараспашку окно: «Конец бессмертию!»

Вот они, мои учителя: Дон Карлос, стертая почта, упавший сайт, Линор Горалик и Эмилия Марти.

Но есть и другие.
Даже когда будут уничтожены все носители информации, бумажные и электронные, я вспомню финал толстовской повести «Смерть Ивана Ильича». Нет, не дословно.
Я вспомню слова: «И тогда он вдруг понял: смерти нет. Всё кончено. Тогда он потянулся всем телом куда-то вперед и провалился туда, в свет».
Проверим по условию задачи мою память.

«Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.
-- Кончено! -- сказал кто-то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. "Кончена смерть,-- сказал он себе. -- Ее нет больше".
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер».

Я проиграл.
Но тут река расступилась.

____
(«Учительская газета», сентябрь 2019)
круг с птицей

"... а он сейчас разинет рот пред идиотствами Шарло" (с)

Больше всего мне нравится снимать лица и свет.

(Кстати, я заметил, что многие фотографы и операторы, даже профессиональные, совсем не умеют видеть «рабочую сторону» человеческого лица, и вообще человеческое лицо. «Опенспейс» в своем видеоразделе, где читают стихи, как будто специально снимает читающих так, чтоб посильней изуродовать. Понятно, что это не сверхзадача редакции (пусть Глеб и Маша на меня не обижаются), но дежурный оператор часто не чувствует фактуру объекта: странно, зачем тогда вообще брать в руки камеру.
Я уже сталкиваюсь с этим превращением лиц, которые нахожу необычными и сильными в визуальном плане, в никакие, - в третий или четвертый раз.
Zoom наезжает на лицо снимаемого в таком недопустимом пределе, что это лицо становится выпуклым, как в пыточной камере смеха – были такие в советских парках отдыха и развлечений. Или плоским, как блин. Хотя нос на месте и даже губы шевелятся.
Ну да бог с этим.)


Делать фотографии мне никогда не нравилось.
Часто даже получалось, но не нравилось.

И только однажды, когда я снял на мобильный телефон тающую в свете собаку, я понял, что вот это мое.
(Между прочим, мне и сейчас кажется, что чем технически съемка хуже – тем лучше для смысла).

И на этом – дрожащем в руках - пути меня ждало несколько очевидных открытий.


……

Несколько раз я снимал (причем я совсем не умею снимать предметы и объем зданий, и даже уличную перспективу) лица людей так, как их видят только их любовники, возлюбленные и очень близкие люди.
Причем им я не был ни любовником, ни возлюбленным, ни вообще иногда близким.

Я даже вынужден был потом спрашивать: «Ваня/ Сережа/ Маша нормально отреагировали, когда увидели это?».
- Маша, Ваня, Сережа всё понимают, - отвечали мне.

(Я до сих пор не знаю, кстати, что именно они понимают).

Но во всех - наскоро сделанных доморощенных клипах (мне не важен сюжет там, не важна особая музыка, вообще ничего не важно, кроме некоторых всполохов, которые иногда получаются, иногда нет) - на меня действительно смотрят с экрана как будто те, кто со мной спали или хотят спать.
Это странный эффект. На фотографиях он почти не выходит.
Наверное, дело в долгом, не опускаемом вниз или не отводящемся в сторону, взгляде.
Долгий взгляд на движущейся пленке становится слишком значительным и интимным.
Он приобретает добавочный смысл.

(Впрочем, сам я - когда меня снимает кто-то другой - всегда взгляд отвожу. Так что - если следовать этой логике, получается, что либо я никому никакой не любовник, либо никому не хватает силы этот долгий взгляд удержать).

Впрочем, право безнаказанно долго снимать такой взгляд - тоже надо заслужить.
Так что, возможно, Ваня, Сережа и Маша правы.

Но об этом ниже.

…..

Несколько раз я снимал очевидно красивых людей, которые потом в файлах становились мне невозможно скучны. При всей сохраненной прекрасности. Мне даже лень было их отсматривать. У них было три-четыре удачных выражения, но все это был сплошной фарфор.

Или простой, как азбука, парфюмный запах.
Который выдыхается, когда исчезает сам человек.
Не держится ни на твоих волосах, ни на одежде.

(Когда люди говорят другому человеку после свиданий: "Моя рубашка пахнет тобой, твоими волосами", - они понимают, о чем я говорю.)


....

А несколько раз, когда я начинал снимать человека, - я сразу понимал, что ничего не выйдет.
Дело не в том, что он никакой или как серые пятна (я таких не видел), а в чем-то другом.

На данный момент я могу это определить только так (через пень-колоду): невозможно снимать человека, который все время сам себе себе врет.
(Это, кстати, очень хорошо видно в глазок камеры).

Или я просто сам сейчас вру. И мне просто становится скучно снимать человека. И он это чувствует.

Но даже если это так - я все равно говорю ему - этому человеку – пока у меня в руках видеомыльница - что он прекрасен.

Я всегда это говорю.
Даже когда так не думаю.

Потому что другого способа заставить человека раскрыться нет.

Человек раскрывается часто только навстречу любви (что зря, потому что можно попробовать и другие дороги).
А съемка – это насилие.

Приходится поэтому быть сверхнежным.
Даже если не любишь.

И уверен, что не полюбишь никогда.

Это приницип (раскрытия лица навстречу) не работает в эмоционально напряженных моментах (там действует другой механизм: лицо раскрывает ситуация), но меня сейчас это не сильно интересует.
Я не хочу и не кормлюсь - хотя и умею - чужими страхами и чужой яростью, равно как и болью. Такую прикормку, как правило, получает подавляющее большинство, которым требуется вливание эмоций со стороны телевизора или жесткого онлайн-репортажа. У меня хватает своих страхов и своей ярости.
Так недавно посмотрев наконец "Заводной апельсин" я понял со всей ясностью, что большинство кинематографистов (в отличие от Кубрика) и писателей, пишущих о насилии, ничего в насилии не понимают.
В отличие от меня.

Для них это все игрушечные тычинки и мягкие пистолетики. Даже если они сами от этих пистолетиков в конечном итоге случайно и погибают. Они вообще в этом смысле нежны как дети.

Ну и отлично.

....

Но главное (самое главное) другое: когда я снимаю людей или свет я совершенно холоден. За редким исключением. И равнодушен.

Счастье возникает позже.

Когда они оживают.



_________


…Когда приехали сегодня телевизионщики для какого-то интервью, то я их сразу предупредил, что тоже сам буду снимать их. Параллельно.
Еще я им сказал, что так как я болею ангиной - то чая им не дам.

Второе они приняли смиренно и радостно.
Первое – смущенно.

Я их понимаю.

Думаю, первый раз они были в такой непривычно некомфортной ситуации. По эту сторону рампы.

Когда я выключил свою мыльницу, и сказал, что теперь можно писать и меня, - мне показалось, что, попав в привычную тень (лапма же светит им только в затылок, и только снимаемому в лицо), они в первый раз почувствовали себя свободными.

Этого, кстати, мне уже не понять: я везде себя чувствую одинаково.


И что-то мне подсказывает, что именно поэтому я снимаю лица лучше – чем они…
И уж тем более свое.

Хотя снимать себя - это вообще не трудно.






* * *

Мне невозможно быть собой,
Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой
Идет безрукий в синема.

Мне лиру ангел подает,
Мне мир прозрачен, как стекло,
А он сейчас разинет рот
Пред идиотствами Шарло.

За что свой незаметный век
Влачит в неравенстве таком
Беззлобный, смирный человек
С опустошенным рукавом?

Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой
Безрукий прочь из синема
Идет по улице домой.

Ремянный бич я достаю
С протяжным окриком тогда
И ангелов наотмашь бью,
И ангелы сквозь провода

Взлетают в городскую высь.
Так с венетийских площадей
Пугливо голуби неслись
От ног возлюбленной моей.

Тогда, прилично шляпу сняв,
К безрукому я подхожу,
Тихонько трогаю рукав
И речь такую завожу:

"Pardon, monsieur, когда в аду
За жизнь надменную мою
Я казнь достойную найду,
А вы с супругою в раю

Спокойно будете витать,
Юдоль земную созерцать,
Напевы дивные внимать,
Крылами белыми сиять,-

Тогда с прохладнейших высот
Мне сбросьте перышко одно:
Пускай снежинкой упадет
На грудь спаленную оно".

Стоит безрукий предо мной,
И улыбается слегка,
И удаляется с женой,
Не приподнявши котелка.


Владислав Ходасевич
круг с птицей

небольшая поэма

Н.Л.У в Н. (продолжение)

(....)

5.

...Полетим на юг Москвы посмотреть -  как там Оленька здоровая живет,
полетим с тобой на запад посмотреть – как там Ирочка счастливая живет,
и на север полетим посмотреть, как там Сеня с Сашей в Питере живет,
Рома, Настенька и Светочка живет
(у меня уже такой большой живот,
что осталось только несколько минут) –
ну живут - и слава богу, что живут.

А собака уже тает и тает.


...Мне тут снилось однажды: далекий израильский дом,
(всего-то пять дней мы и были с тобою вдвоем),
ты мне всё говорил: ты же темный, как кошкины сны,
потеряешься в городе этом, найдет полицейский, а ты только «мяу» да «ы-ы».
Даже улицы, где ты прописан, ты не знал и, уверен,  не знаешь.
А ну отвечай – ведь не знаешь?
И я отвечаю: - Не знаю.
.. но зато я узнал, сколько было в нас волчьей любви...
Пять уж лет как проснулся,
а я только «мяу» да «ы-ы».

Collapse )

круг с птицей

интервью для ozon'а

круг с птицей

(no subject)

Это просто удивительно... Увидел в ленте, как mi3ch ругает строчки Вознесенского из Юноны и Авось. В частности, "безнадежные карие вишни".
Я не о том, что ругает или хвалит (мне как-то все равно).
А дело в том, что понял, что всегда понимал эти строчки совсем не так, как надо было.
Когда все оказалось вырванным из контекста - просто строчка - я понимаю, что речь идет о глазах.
Очень простой образ. Карие глаза - похожи на вишни - круглые - зрачки круглые - не мигая смотрят- слезятся от ветра. Не могут не смотреть.
Все ясно.

Не мигая, слезятся от ветра,
безнадежные карие вишни.
Возвращаться плохая примета,
я тебя никогда не увижу.


Но ужас в том, что вот уже лет 20 я думал, что речь идет о деревьях.
Дом (дача), зябко, ты меня на рассвете разбудишь, а ты меня проводить выйдешь, уходит (и наверное, навсегда), она выходит босая на зябкий порожек, а уже октябрь, холодно уже, сад облетел (отсюда и "качнутся бессмысленной высью" - а что еще может качнуться бессмысленной высью? - небо в ветках, высокое серое осеннее небо), а в саду вишни (ну прям как у дяди вани, но это я уже сейчас понимаю).
Как японские гравюры.

И качнется бессмысленной высью
пара фраз, залетевших отсюда:
"Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу".


Вишням холодно. Они уже голые. Стоят и смотрят, как двое прощаются. Вишням все равно. Они не мигают. Просто глядят. Вишен много (целый сад). Они все видели. И не такое.
Трудно каждую осень засыпать. Стоять голым садом, безнадежной шеренгой.

(Я еще думал: как здорово, что эпитет неправильный. Вишни коричневые (кора), а не карие. Но тут почти как глаза. Глаза у деревьев карие. Смотрят изнутри. Внутренние глаза.
Да, собственно, это уже не ясно, КТО вообще говорит. Вишни говорят "я тебя никогда не увижу", человек говорит, небо говорит, слезящийся воздух).

Да и сам человек видит этот прозрачный пейзаж, расчерченный сад. Соседский забор вдалеке (это же переделкино). Деревянный дом.
Я тебя никогда не забуду.

....
....

В общем, никаких там человеских круглых глаз не было.
И тут, конечно, виноват не Вознесенский.



* И вот - возникает - законный вопрос: интересно, я всю литературу так - через рукав - прочитал?
И не значит ли это, что есть какая-то параллельная реальная русская литература, которую я просто не знаю. И ответ выходит неутешительный )



Апдейт:

Хотя почему я думал, что это переделкино, когда:

Эту воду в мурашках запруды,
это Адмиралтейство и Биржу
я уже никогда не забуду
и уже никогда не увижу.
-

тоже остается загадкой.
круг с птицей

(no subject)

...только сейчас вспомнил, что ночью мне приснился сон о неудаче. Утром я подумал, что в ночь перед рождеством (на рождество) часто снятся вещие сны. В моем случае - это был мелкий сон, мелкая неудача (нет смысла конкретизировать). Но я подумал, что надо быть настороже и вовремя разгадать.
(...Разумеется, благополучно забыл об этом.)

Уже к вечеру мне поступило одно предложение, от которого я не колеблясь отказался (оно было мне действительно неудобным, да и ненужным).
И только сейчас понял, что сон был именно об этом. Забавно.

здесь есть кто-нибудь?
круг с птицей

(no subject)

...я вот уже два дня хочу писать некоторые записи на своем личном блоге (скорее всего на сайте).
Во-первых, потому что некоторые вещи мне кажутся здесь неуместными.
Во-вторых, потому что я в любом случае буду давать на них ссылки (ибо как показывает опыт, по ссылкам ходит только 1/3 читающих жж, а значит, круг сужается и ты по крайней мере знаешь, для кого пишешь).
А может, я просто хочу опять всё начать сначала.

А вот как раз ссылку с сайта на ЖЖ я бы хотел закрыть. Вряд ли люди со стороны могут понять наши тут с вами порядки.

Иными словами, пора развести потоки.

*хотя живой гипотетический диалог ребят, которые мне сайт поддерживают и на которых эта лишняя головная боль по созданию блога как раз и ляжет, я себе примерно представляю:
- Наш-то совсем уже одурел. Теперь блог ему подавай.
- (задумчиво) Интересно, а чаю с какавой ему еще случайно не надо?
- (философски) Нет, судя по всему - чаю с какавой пока еще нет.


горько, очень мне горько - слушать такие гипотетические разговоры..)
круг с птицей

всё скопом (после записи "свободного входа")

1. мне очень понравился Глеб Самойлов из Агаты Кристи. Первый раз я почувствовал поколение - через голову поэтического цеха ( с которым я его почти не чувствую). Самое забавное, что мой брат, который младше меня на 11 лет, всегда любил эту группу.
Мой брат вообще прекраснее меня.
2. Ирина Богушевская, спасибо Вам. Вы были замечательной.
3. Также спасибо Жене (я знаю, что вы читаете мой жж), пресс-аташе "Эксмо", приведшей Аксенова и заодно принесшей мне газету Акция со статьей о моем выступлениее в "разговорчиках".
4. Аня, и вам, разумеется, спасибо - за ее написание.

5 - и самое главное:
В завершении всего Настя (линейный продюсер программы) потеряла пропуск, и я вынужден был спускаться и улыбаться милиционерам.
А когда я вызволил Настю (и нашел у неулыбавшихся мне в ответ милиционеров ее пропажу), у меня порвалась молния на рюкзаке. Да так, что мне пришлось его нести - как ребенка.

* по законам закольцованного сюжета - мой сосед сверху (которого, я как известно, ненавижу) ждал меня в моем собственном доме у лифта.
- Вот рюкзак порвался, - чтоб только что-то сказать, сказал я.
- Все когда-нибудь рвется, умирает, гниет, - с каким-то странным удовольствием сказал сосед, глядя исключительно на меня (а не на рюкзак).
- Мудро! - это единственное, что я смог из себя выдавить.


а вы говорите, не пейте красное вино, Д.В.
- Ну как его тут не пить