Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

НАС МОЖЕТ ВРАЗУМИТЬ ТОЛЬКО ЧУДО

Это удивительно: они умерли в один день. И если про Александра Блока знают все, то про Аркадия Штейнберга – очень немногие. Но умерли они именно 7 августа: Блок в 1921 году, Штейнберг в 1984.
Кажется, сегодня к нам просится, как птица на ладонь, день смерти Блока, тем более что этому дню исполняется ровно сто лет, но поговорим мы о Штейнберге.
Поэт, переводчик и художник Аркадий Штейнберг, отсидевший в сталинских лагерях два раза, однажды нашел применение своему фельдшерскому лагерному опыту, и странным образом это будет иметь отношение к Блоку (а потом мы его забудем).
В лагерном госпитале, куда Штейнберга отправили после обострения сразу нескольких заболеваний, среди зеков-врачей нашлись бывшие ученики его отца, известного в свое время врача и публициста Акима Петровича Штейнберга. Они и помогли ему: не только выходили, но и пристроили на курсы младшего медперсонала.
Уже через много лет, на свободе, в семидесятые, Аркадий Штейнберг прочтет воспоминания о последних днях Блока и скажет своему будущему биографу Вадиму Перельмутеру, что симптомы блоковской болезни ему очень хорошо знакомы. Это – пеллагра. Он часто с ней сталкивался в Потьме.
Пеллагра – это заболевание, часто описываемое в книгах у Солженицына и Шаламова, авитаминоз, который возникает вследствие длительного неполноценного питания. Катастрофический недостаток витамина В3 и белков. Нет, не недостаток воздуха, как пророчил сам Блок («Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем»), а всего лишь недостаток никотиновой кислоты. Фельдшер Штейнберг был внимательней и подробней Блока.
Деталь – вот чем занимается поэт. Не самовыражением, не поиском нового смысла, поэт ищет деталь.
Однажды об этом они заговорили с Перельмутером, и Штейнберг спросил, способен ли тот сочинить стихотворение на заданную тему. «Ну разумеется». Ну тогда вот вам задание. Тема древняя: он и она. Она любит его, всем жертвует, всем пренебрегает. А потом обескураживающее открытие: так ведь он того не стоит. При этом поэтическое задание усложняется: надо не только описать всю, так сказать, коллизию неудавшегося чувства, но так по-бунински всё передать, чтоб стало понятно, что это длительная история, что дело происходит в деревне, что идет смена времен года. В общем, след от женского ботинка расплывается под дождем у крыльца, наливается водой, и собаку было бы неплохо купить, только уже не ему, а ей.
«И на всё на это, – заключил Штейнберг, – вам дается, – тут он сделал долгую паузу, как отточие обозначил, – две строчки». Помолчал, удовлетворенно наблюдая мое замешательство. И сочувственно: «Можете?» – «Нет, конечно». – «Не вы один. Я тоже не могу. А безвестный автор частушки справился с задачей играючи: «Я любила, грязь топтала. Он дурак, а я не знала». И в этом «грязь топтала» всё есть, без обмана».
Деталь – это как перочинный нож (кстати, в лагере не разрешенный), который спасительно взрежет забившееся вдруг горло стихотворения.
Штейнберг вспоминал однажды по другому случаю (ему бы, наверное, не понравилось это мое сравнение про забившееся стихотворное горло: «очень приблизительно»), как у костра один из зеков что-то неудачно куснул, подавился и упал. Тогда фельдшер Аркадий Акимович вскочил, «сунул на миг лезвие перочинного ножа в огонь и – к ужасу окружающих – воткнул острие в горло лежачему, и сделал надрез». «А потом, уже у себя, в санчасти, обработал рану и зашил. Пациент выжил – и даже дожил до освобождения».
Но иногда деталь (словесная штучка) бывает жестокой. Но от этого не менее смешной.
После первой отсидки, попавший на фронт и получивший там майора, Штейнберг ненадолго вернулся в Москву и узнал, что его товарищ поэт и переводчик Арсений Тарковский тяжело ранен и что ему отрезали ногу. Он ворвался тогда в палату к Тарковскому и раскатисто с порога спросил: «Арсик, какая нога?» «Правая». «Ну слава богу: переводить сможешь».
А иногда деталь бывает божественно приблизительной.
Так молодой Асар Эппель звонил однажды Штейнбергу и посетовал, что устал искать для очередного перевода эпитет из одного слога. И тут же услышал в ответ: – Старик, не ищите. Такой эпитет в русском языке один – «злой».
У Штейнберга есть одно беспощадное, злое стихотворение. Такой силы текст я читал только, пожалуй, у Слуцкого. Там про то, как во Львове герой стихотворения (ну какой герой: сам Штейнберг) празднует День Победы в пересыльной тюрьме, в камере. И в этот день поместилось всё: и баланда из гороха, и нищенская каша, и поверка, и отбой. И день прошел, и всем уже пора спать.

Мы прилегли на телогрейки наши,
Укрылись чем попало с головой.
И лишь майор немецкий у параши
Сидел как добровольный часовой.
Он знал, что победителей не судят.
Мы победили. Честь и место — нам.
Он побеждён. И до кончины будет
Мочой дышать и ложки мыть панам.
Он, европеец, нынче самый низкий,
Бесправный раб. Он знал, что завтра днём
Ему опять господские огрызки
Мы, азиаты, словно псу швырнём.
Таков закон в неволе и на воле.
Он это знал. Он это понимал.
И, сразу притерпевшись к новой роли,
Губ не кусал и пальцев не ломал.
(Это «и пальцев не ломал» очень странное тут, как будто перевод и неточный: поставленное в конце строки и строфы, оно утрачивает свою фразеологичность, а приобретает взамен физиологичность, причем чуть ли не дамскую: ведь мы помним, кто сидит у параши, пусть даже это и не тот случай.)

И всё было бы и так уже сильным, беспощадным, детальным, злым. Если бы не вырастало в конце стихотворение еще более злое, еще более сверхдетальное, супернеотвратимое.
А мы не знали, мы не понимали
Путей судьбы, её добро и зло.
На досках мы бока себе намяли.
Нас только чудо вразумить могло.
Нам не спалось. А ну засни попробуй,
Когда тебя корёжит и знобит
И ты листаешь со стыдом и злобой
Незавершённый перечень обид,
И ты гнушаешься, как посторонний,
Своей же плотью, брезгуешь собой —
И трупным смрадом собственных ладоней,
И собственной зловещей худобой,
И грязной, поседевшей раньше срока
Щетиною на коже впалых щёк…
А Вечное Всевидящее Око
Ежеминутно смотрит сквозь волчок.
Вот оно, огромное сауроновское око, еще до всякого Толкиена, до всякого Оруэлла (Оруэлл подобное опишет в 1947-48, а Толкиен опубликует свою давно уже написанную эпопею только в 1954 году). Но оно уже с нами.
Оно калечит нас, превращает из жертв в хозяев и опять в жертв. И нет храброго хоббита, который понесет кольцо всевластия к жерлу роковой горы. И нет рядом с нами доброго друга Сэма, полуслуги, полуопекуна, который скажет: «Держитесь, мистер Фродо. Я не могу нести кольцо за вас, но зато я могу нести вас!» И нет рядом зека-фельдшера Аркадия Штейнберга, который, если ты подавишься вдруг всем этим черствым, невкусным, но таким желанным хлебом жизни, сможет тебе надрезать горло перочинным ножом и спасти. Потому что Аркадий Штейнберг умер 7 августа, а у нас у всех духовная пеллагра, и мы все загибаемся.
Чуда не будет, и, если не знаешь, какой употребить эпитет из одного слога, чтобы он как влитой влез в строку, употребляй «злой». Не прогадаешь.
Но тут появляется Сэм.
____________

(Дмитрий Воденников о том, как нам перестать топтать грязь, колонка в Газете.ру. август 2021)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13839608.shtml
круг с птицей

журнал Юность

Дмитрий Воденников
НОВЫЙ ГОД КАК ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Когда-то, давным-давно (будем считать, под Новый год), к советскому психологу и врачу пришел странный пациент. То есть, конечно, ничего странного в нем не было — дяденька и дяденька, — и даже просьба у него была обычная: проверить свою память. Все мы что-то с возрастом начинаем забывать. И вот тут как раз и начинается странность: дело в том, что память пациента работала ненормально, как бы в обратную сторону: он ничего не мог забыть. Ни одного воспоминания стереть он не мог.

Как такое может быть?

В своих бумагах доктор записал его как пациента Ш. По профессии Ш. был репортером в одной из газет и несколько раз уже привел в недоумение своего начальника, когда тот с утра раздавал своей команде задание, сообщая им, куда они должны пойти и что должны узнать. Никогда Ш. не воспользовался ручкой и бумагой. Просто запоминал это и мог все запомненное без запинки повторить.

Главный редактор несколько раз пытался поймать его на неточности, но всегда оказывался в проигрыше.

Тогда он заинтересовался этой странной особенностью своего подчиненного и стал задавать Ш. вопросы о его памяти, но тот высказал лишь недоумение: разве то, что он запомнил все, что ему было сказано, так необычно? Разве другие люди не делают то же самое? Тот факт, что он обладает какими-то особенностями памяти, отличающими его от других людей, оставался для него незамеченным.

Тут и выяснилось невозможное и огромное, как елка в детстве: у Ш. действительно память оказалась аномальной — он помнил все.

…У меня с памятью с детства было не слава богу: я забыл, что на конверте с пластинки Булата Окуджавы эта песня названа «Прощание с новогодней елкой». То, что все начиналось с синей кроны и малинового ствола, было неважно: мало ли какой текст начинается с описания природы. Такой природный параллелизм, или просто все начиналось на новогодней неделе. Я, только уже вырастя, как то же дерево, понял, что там, в песне, поется о елке. А мне в отрочестве казалось, что о женщине.

Синяя крона, малиновый ствол,
звяканье шишек зеленых.
Где-то по комнатам ветер прошел:
там поздравляли влюбленных.
Где-то он старые струны задел —
тянется их перекличка…
Вот и январь накатил-налетел,
бешеный, как электричка.

Вот она входит, как Настасья Филипповна, и садится, нервная, у окна. Кто эти мужчины, что толпятся вокруг, что им надо (ясно, что им надо). Ей грустно, она балованная, но знает, что когда-нибудь все кончится.

Мы в пух и прах наряжали тебя,
мы тебе верно служили.
Громко в картонные трубы трубя,
словно на подвиг спешили.
Даже поверилось где-то на миг
(знать, в простодушье сердечном):
женщины той очарованный лик
слит с твоим празднеством вечным.

Почему я не понял, что женщины той очарованный лик — это просто о женщине, даже не другой, а вообще иной, не древесной породы? Это не Настасью Филипповну они обряжали в прах и пух, а елку, дерево, минутную, недельную игрушку новогодних горожан. Это не про ту, резкую, гордую, иногда вздорную, женщину речь — это просто про ель. Метель, капель, постель. Ужель. (Если хочется чего-то пушкинского.) Это не женщину предали эти молодые повесы, не женщину, уже отплакавшую свое и знающую свой будущий удел, они отправили сперва вон из сердца и шутовского поклонения, а потом и в последний путь (чахотка, рак, истерическая склянка яда).

В миг расставания, в час платежа,
в день увяданья недели
чем это стала ты нехороша?
Что они все, одурели?!
И утонченные, как соловьи,
гордые, как гренадеры,
что же надежные руки свои
прячут твои кавалеры?

Предали? Забыли? Полюбили других?

Где вы, мальчики прежней поры? На кого вы оставили ее? Почему никто не вышел вперед, не сказал: «Это не вас я целую, это все страдание в вашем лице я целую» — почему на ней никто не женился?

Нет бы собраться им — время унять,
нет бы им всем — расстараться…
Но начинают колеса стучать:
как тяжело расставаться!
Но начинается вновь суета.
Время по-своему судит.
И в суете тебя сняли с креста,
и воскресенья не будет.

Это самое страшное — в этой песне. Она все-таки что-то сделала с собой, убежала наверх, когда поняла, что все рухнуло, все пошло прахом (не тем, первым, игрушечным, в который обряжали, а настоящим, земным, пылью неудачи), что-то выкрикнула им в побледневшие лица (а у одного лицо судорогой прошло — но все равно не вышел вперед, не сказал: «Я буду с тобой, мне все равно, что их так много. Я все страдание в тебе полюблю. Не отдам»).

Или наоборот: просто — без сцен — тихо увяла, сгорела. Платок, пятно крови, чахоточная грудь: где ваше веселье, мальчики?

(Они еще смущенно толпятся в дверях, потом по одному уходят.)

Ель моя, Ель — уходящий олень,
зря ты, наверно, старалась:
женщины той осторожная тень
в хвое твоей затерялась!
Ель моя, Ель, словно Спас на Крови,
твой силуэт отдаленный,
будто бы след удивленной любви,
вспыхнувшей, неутоленной.

И даже тут «ель моя, ель — уходящий олень» ничего мне, тому, отроческому, не подсказала. Ну опять вспомнил Окуджава про елку, закольцевал с началом, сюда же и олень, неожиданно выпрыгнувший, не считать же это за обращение. Вот где про нее, про героиню: «осторожная тень» — а все прочее только для красоты и сравнения.

…Пациент Ш., конечно бы, так этот текст не считал. Он бы все услышал правильно. Он все помнил и ничего не забывал.

Невропатолог, заинтересовавшийся его необычным случаем, сперва предложил Ш. ряд слов, потом ряд чисел, а затем и ряд букв, которые он медленно читал или показывал пациенту в письменном виде. Ш. внимательно выслушивал или читал то, что ему предлагали, а потом в идеальном порядке воспроизводил все по памяти.

Это было похоже на новогодний фокус.

Когда задачу усложнили, и пациент закрыл глаза, и ему продиктовали ряд в 70 слов, а потом чисел, он все равно сделал паузу, мысленно проверил в памяти услышанное, а затем без ошибок снова воспроизвел весь этот длинный ряд. (Это как маленький Судный день: когда ангел ничего не забудет, когда ты будешь стоять перед ним, недавно умерший, а он откроет свою огромную белую снежную книгу.)

…Героиня моей песни Окуджавы (песни, которой никогда не было) тоже ничего не забыла. Предательство есть предательство, ненадежные руки гренадеров есть ненадежные: оставившие тебя руки, они разжимаются, и этого уже никогда не забыть.

И теперь, когда я наряжаю елку или вижу, как она стоит, наряженная, смешная, как любая невеста, я всегда думаю не о Новом годе, не о несбыточном, но обещанном новом счастье, а о предательстве — грядущем и не отменимом. С которым ничего нельзя поделать. И с которым, к слову сказать, никто ничего и не собирается делать.

Потому что мы уже, все тут решившие пообещать друг другу новое счастье, на это скорое будущее предательство заранее подписались.

https://unost.org/authors/novyj-god-kak-predatelstvo/?fbclid=IwAR35VIu-zc7rfOvXQ-Ev90gQpS7IQZZtEyRnR0VD8dKGruAmNdKL9zNY_CI
круг с птицей

Колонка в блоге Storytel

https://blog-russia.storytel.com/istoriya-dnya/malo-li-chto-chelovek-v-dnevnike-napishet/?fbclid=IwAR3LLH4F8E6zNllhvagglM9CqjJpNcVeyj5c2Y97q2c8IenOQtLv9ikEUbs

Писатель и публицист Дмитрий Воденников рассказывает о дневниках Блока и Тарковского и о том, что жизнь – неизбежна.

Дмитрий Воденников
Мало ли что человек в дневнике напишет: Дмитрий Воденников о Блоке, Тарковском и о недосягаемом


Так странно видеть любимых героев прежних ситкомов на третьестепенных ролях в ситкомах нового времени.

Как будто они уже умерли, и ты видишь их в каком-то актерском Аиде.

Странно видеть первого в жизни любимого поэта в роли людоеда. Но потом ты и его поймешь.

Странно понять, что ты можешь переменить ход светил одним своим усильем воли. Но что с тебя взять? Ты же титан.

…Фейсбук подземными течениями (есть же наземные — посты, комментарии, а есть подземные — личные сообщения) принес. Чья-то мысль:

«…Всем известна легенда о том, что Смерть работает в Uber и принимает заказы тех, чье время пришло. А еще рассказывают, будто некий святой отложил уход в нирвану и стал таксовать во благо всех живых существ. Он заводит с пассажирами разговор и привозит их туда, где им действительно следует быть в эту ночь, и берет соразмерную плату: с кого рубль, с кого все оставшееся время».

По-моему, хорошо.

Жизнь ждет у миски. Человек бежит по дорожке больничного сада (я вижу сад из окна, мой дом стоит у старинной больницы). Небо серое, снег белый, кирпич больницы красный, жизнь неизбежна.

Мне написали однажды в наземном течении в фб: «А вы знаете такой эпизод, Дима? Когда утонул „Титаник“, Блок метался по Петербургу в состоянии крайней ажитации. В то время как многие люди были подавлены таким количеством жертв, он был в совершенном восторге перед силой стихии, поглотившей гигантский корабль как щепку».

Я помнил об этом, но смутно. (...)
круг с птицей

колонка в журнале STORY

Дмитрий Воденников: Меня больше нет
Странное дело - сновидения.

Вот, засыпая и тут же выныривая через каждые пять минут, можно увидеть несколько снов. По количеству этих просыпаний.

И каждый сон будет со своим сюжетом (коротким, но законченным).

А можно проплавать всю ночь, как кит, в глубине и выплыть ни с чем.

Пруст и хотел, чтоб его книга была, как такой ныряющий сон. Монотонный, тяжелый, непрерывный, но редкий, не ливневый. Он даже требовал от издателей, чтобы они публиковали его роман без отступов, чтоб не было абзацев, даже в диалогах. Не надо никаких красных строк, пусть всё будет в сером туманном мареве. Андрэ Моруа в книге «В поисках Марселя Пруста» пишет, что Пруст хотел, чтобы текст его книги шел непрерывно, как бы заполнял собой всю страницу, не оставляя воздуха. «В непрерывный текст входит больше слов». Но издатели помогли, сделали текст по старинке. Зря.

Подумал (некстати: перепрыгивая абзац), что вот невозможно после сорока (и уж точно пятидесяти) любить Цветаеву. Кроме последнего:

В мыслях об ином, инаком,
И ненайденном, как клад,
Шаг за шагом, мак за маком —
Обезглавила весь сад.

Так, когда-нибудь, в сухое
Лето, поля на краю,
Смерть рассеянной рукою
Снимет голову — мою.

Или ее – совсем последнее:

Пора снимать янтарь,
Пора менять словарь,
Пора гасить фонарь
Наддверный…

Это февраль 41-ого.

Это очень точное: «меня больше нет». А до этого – всё игра, надрыв, своеволие на любовь в несколько месяцев, или всего лишь год (но разве это срок?) После сорока (и уж точно пятидесяти) можно любить только Ахматову.

Она-то знала, что такое любовная долгая история. С обычным печальным концом.

Не недели, не месяцы – годы
Расставались. И вот наконец
Холодок настоящей свободы
И седой над висками венец.

Больше нет ни измен, ни предательств,
И до света не слушаешь ты,
Как струится поток доказательств
Несравненной моей правоты.

И эта усмешка на «несравненной моей правоте». Какая уж тут правота может быть несравненной. Пилила несколько часов, нервно вскрикивала, угрожала. «Аня, мне спать пора». А она все пилит и пилит.

Это стихотворение глубже, чем кажется. Саморазоблачительней.

Или вот совсем пронзительное – из этого же цикла.

И, как всегда бывает в дни разрыва,
К нам постучался призрак первых дней,
И ворвалась серебряная ива
Седым великолепием ветвей.

Нам, исступленным, горьким и надменным,
Не смеющим глаза поднять с земли,
Запела птица голосом блаженным
О том, как мы друг друга берегли.

Опять это неудачное «не смеющим глаза поднять с земли». Лучше бы было «не смеющим и глаз поднять с земли». Но уж как получилось, так получилось.

И это самозабвенное пенье. О том, как было всё в начале, как действительно берегли. А теперь – нет. Это не птичий голос, это голос женщины. Лучшие любовные стихи. Куда там до них «Попытке ревности» (хотя они инструментально изощренней). «Попытка ревности» – о том, чего не состоялось. А тут – месяцы, годы. И вот холодок по душе. Даже весело.

(Расставаясь, мы будем шептать про себя именно ахматовские строчки. Не цветаевские.)

Вернемся опять к Прусту. «Я ничего не слышал в тех случаях, когда меня одолевал особенно тяжелый сон, – в него проваливаешься, как в яму, и бываешь безмерно счастлив оттого, что скоро вылез оттуда, огрузневший, объевшийся, переваривающий все, что тебе подносили, подобно нимфам, кормившим Геркулеса, расторопные вегетативные силы, работающие с удвоенной энергией во время нашего сна. Такой сон называют свинцовым; когда просыпаешься, несколько минут тебе потом кажется, что ты и сам превратился в простую свинцовую куклу. (...) Когда я просыпался окончательно, мой взгляд притягивало осиянное солнцем небо, а в постели удерживала свежесть последних предзимних ясных и холодных утр, и, чтобы увидеть деревья, на которых листья обозначались лишь двумя-тремя золотыми или розовыми мазками, как бы висящими в воздухе на незримой нити, я поднимал голову и вытягивал шею, не вылезая из-под одеяла; точно куколка, которая должна превратиться в бабочку, я представлял собой двойное существо, разным частям которого требовалась особая среда; моим глазам достаточно было одних красок, без тепла; грудь, напротив, ощущала потребность в тепле, а не в красках».

... Странное дело – сновидение.

В ночь смерти Пруст продиктует своей помощнице и секретарю Селесте добавления и исправления к «Поискам утраченного времени», потом устанет. Скажет: – Кажется, мне труднее диктовать, чем писать. Это всё из-за дыхания.

А потом возьмет перо и больше часа продолжит писать сам.

В память Селесты врежутся потом стрелки часов, которые покажут время, когда перестало двигаться перо, – ровно три с половиной часа ночи. Он скажет Селесте: – Я слишком устал. Достаточно, Селеста. Больше нет сил.

Больше нет сил. Не недели, не месяцы – годы расставались, и вот наконец.

Кто-то, как Пруст, мечтает о круглой идеальной книге. И пусть мы не напишем ее, но мы всегда помнили: эта книга – наша. Поэтому не стоит портить финал. Для Пруста, которому постоянно не хватало места для дополнительных пометок и правок, Селеста, например, придумала подклеивать к черновикам сложенные гармошкой листы, но мы-то знаем, что обойдемся без всякой Селесты. Мы сами эти дополнительные листы.

Странное дело – сновидение.

Когда твое здоровье ухудшится, и ты то забудешь закончить письмо, то отправишь его оборванным на полуслове, то дважды убьешь какого-нибудь персонажа романа или воскресишь уже погибшего, тогда ты поймешь, что всё кончено. Не недели, не месяцы, годы. Зато теперь – холодок и седой над висками венец.

Ты будешь постоянно простужаться, пить черт знает как лекарства (слишком много), сожжешь себе пищевод и желудок сухим адреналином.

Пруст глотал попеременно то успокаивающие, то тонизирующие медикаменты, что приводило его к головокружениям и обморокам, – как итог: к осени 1922-го 51-летний мужчина лишился даже сил встать с постели. (О боже, мне как раз 51.)

Потом какой-то дурак обидится на тебя. «Однажды Прусту напишет некий Гарри Сван, недовольный тем, что у прустовского героя такая же фамилия». Тогда автор всерьез задумается о смерти: «он вдруг осознал, что весь массив отправленных им писем будет опубликован — и так переживал по этому поводу, что даже консультировался со знакомыми юристами о возможности запретить публикацию писем. Но — быстро смирился: внимание к своей персоне он все-таки любил».

Андре Жид, пришедший к нему, записал потом в дневнике: «Когда-то я был уверен, что Марсель использует свою болезнь только как предлог не выходить из дома и заниматься романом, но теперь я вижу: он на самом деле болен».

Ты перестанешь есть, будешь пить только кофе с молоком, очередная простуда в октябре 1922 года свалит тебя с ног, перерастет в пневмонию и абсцесс в легких, потом будет заражение крови.

«В ночь с 17 на 18 ноября он допоздна давал служанке Селесте Альбаре указания, что делать с рукописями, а под утро попросил не выключать в комнате свет — потому что боится стоящей в углу женщины в черном. Только когда он оказался в почти полном забытьи, к нему смог попасть врач — лишь для того, чтобы сделать укол камфоры и неудачно поставить банки, вызвав у больного лишние страдания».

Когда доктор уйдет, Марсель Пруст умрет.

Странное дело – сновидение.

В 1837-1907 годы в Англии стала набирать популярность глупая салонная игра, когда каждый избранный должен был ответить на несколько вопросов в специальном альбоме под названием «Альбом для записи мыслей, чувств и т.д.». Эта игра быстро распространилась по всей Европе и стала вирусной.

Она бы умерла давно, если бы не Пруст. Познер до сих пор использует ее в своих передачах.

«Какие добродетели Вы цените больше всего?

Качества, которые Вы больше всего цените в мужчине?

Качества, которые Вы больше всего цените в женщине?

Ваше любимое занятие?

Ваша главная черта?

Ваша идея о счастье?

Ваша идея о несчастье?

Ваш любимый цвет и цветок?

Если не собой, то кем Вам бы хотелось бы быть?

Где Вам хотелось бы жить?

Ваши любимые писатели?

Ваши любимые поэты?

Ваши любимые художники и композиторы?

К каким порокам Вы чувствуете наибольшее снисхождение?»

Ну и так далее.

... Я пишу этот текст, и вдруг на меня выпрыгивает стихотворение. Я помню его, я читал его уже давно, но каждый раз оно как будто сейчас и внове.

Анна Цветкова

* * *

Всей нежностью всей жизнью всей надеждой
давя виски проламывая тьму
я вспоминаю вдруг о чём-то прежнем
чего никак обратно не возьму

а свет горчит и к вечеру стихает
как будто в нём причина всех разлук
и мнится жизнь бессмертная другая
та что однажды выпала из рук

кричу тебе до хрипоты до срыва
о том что знать о смерти не хочу
а небо ливнем яблони укрыло
как будто ждёт когда я замолчу

за бедность слив и летних пчёл гуденье
исчезну я но что-то будет вслед
скажи мне только мой хороший где я
и дай почувствовать весь этот свет

Знаков препинания там нет, Пруст хотел, чтоб его книга была, как такой ныряющий сон, монотонный, тяжелый, непрерывный, но редкий, не ливневый, и иногда я тоже хочу спать под этот ливень и больше никогда не просыпаться.

___
https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-menya-bolshe-net/
круг с птицей

(no subject)

15 июля умер Чехов.
____
КОСМИЧЕСКИЙ ВЕНЗЕЛЬ

Чехова привезли хоронить из Баденвайлера, маленького курортного городка на юге Германии, в Москву, в вагоне для устриц.
В вагоне был лед, Чехов умер летом, 15 июля, везти надо было далеко, так что всё понятно. Но всё равно какой-то «Господин из Сан-Франциско». И эти устрицы долго не давали никому покоя.

Например, Горький бесился и письменно скрежетал зубами.
«Я так подавлен этими похоронами (…) хожу, разговариваю, даже смеюсь, а на душе – гадко, кажется мне, что я весь вымазан какой-то липкой, скверно пахнущей грязью, толстым слоем облепившей и мозг, и сердце. Этот чудный человек, этот прекрасный художник, всю свою жизнь боровшийся с пошлостью, (…) Антон Павлович, которого коробило всё пошлое и вульгарное, был привезён в вагоне «для перевозки свежих устриц» и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной».

Бедная Кукареткина. Жила себе как могла, может, ничего плохого в своей жизни не сделала: хорошо готовила, была верна мужу, родила детей, муж умер, потом и она умерла – и стала деталью. Комическим вензелем. Доказательством всегдашнего ужаса русской жизни. Всего лишь из-за смешной фамилии. «…и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной». Бугага.
Было бы написано на ближайшей могиле «Апполинария Успенская», никто бы и не дёрнулся. А тут караул, каракули, кукареку.
А ещё устрицы. Точнее, вагон из-под них.

Но нам, как всегда, интересны эти усмешки судьбы.

Я не хочу, чтоб от меня осталось
каких–то триста грамм весенней пыли.
Так для чего друзья меня хвалили,
а улица Стромынкой называлась?

…Когда Чехов умирал в Баденвайлере, в ночь с 14 на 15 июля 1904 года, к нему вызвали врача. Врач прибыл к больному, поднялся на второй, плохо освещённый этаж и увидел Чехова. Врач, наверное, и не знал, кто это такой – Чехов, как и не знал того, что всему предшествовало.
А предшествовало вот что.
Чехов умирал в гостинице. В этом доме, который и не дом, а так, пристанище, Чехов метался в бреду, разговаривая в своём тумане с каким-то японским матросом, и вдруг несколько раз явственно повторил слово «устрицы». Потом резко очнулся и впервые сам именно в этот момент попросил послать за врачом.
Что это было? Почему устрицы? Что за дурные рифмы, о которых Чехов не мог догадаться?
Прибывший доктор стал его успокаивать и попросил принести шампанского. Чехов сразу всё понял. «Я умираю», – наверное, подумал он. Чехов же был врач и знал эту старинную врачебную традицию. «У постели умирающего коллега-врач непременно предложит шампанского, чтобы сделать уход того более лёгким и светлым». Чехов выпил всё шампанское, сказал, что давно этого не делал, повернулся – и умер. В этот момент Ольга Леонардовна даже не заметила, что он перестал дышать. Потому что в этот момент в комнату невесть откуда влетела бабочка: огромная, чёрная, ночная, стала метаться судорожной тенью, обжигая крылья о стекло электрической лампочки, и Ольга Леонардовна её принялась выгонять.

Шампанское, бабочка – всё это понятно. Даже пошло. Но эти устрицы, этот повтор судьбы.
Вот это и было гениальным.

«Мне положительно нечего делать, и я думаю только о том, что бы мне съесть и что выпить, и жалею, что нет такой устрицы, которая меня бы съела в наказание за грехи».
Написал Чехов в письме врачу Николаю Оболонскому 5 ноября 1892 года и ещё не знал, что это будет уже не комический вензель, а вселенский.
____
(Дмитрий Воденников, колонка в журнале STORY, июль 2019 года)
круг с птицей

(no subject)

УВИДЕТЬ СВЕТ В КОНЦЕ КАРАНТИНА

То ли мне привиделась стрекоза, то ли я привиделся стрекозе.
«Есть мистический смысл во многих жизнях, - так написал однажды поэт Вячеслав Иванов, — но не всеми он верно понимается. Он дается нам часто в зашифрованном виде, а мы, не расшифровав, отчаиваемся, как бессмысленна наша жизнь».

Покачнулось что-то в нашей жизни, не знаем, как дальше жить, что будет. Пандемия, люди лишаются работы, уходят в отпуска, сидят дома.
Но не все.

«Житель Руанды нарушил карантин и пошел рыбачить. Его съел крокодил». Читаю я в новостях. А люди уже придумали (от отчаяния) новые тексты-пересмешки.

«НОВЫЙ ХАРМС
А бабушка Спиридонова нарушила карантин, спилась и пошла по дорогам. А Михайлов нарушил карантин, перестал причесываться и заболел паршой. А Круглов нарушил карантин, нарисовал даму с кнутом и сошел с ума. А Перехрёстов получил телеграфом четыреста рублей, нарушил карантин и так заважничал, что его вытолкали со службы. Хорошие люди и не умеют дома усидеть».

Автор – Александр Туров.

Это очень по-нашему. Когда мы нервничаем, мы смеемся.

Но еще до всех этих событий, никак не связанно с коронавирусом, почти незамеченной прошла информация: умерла Валентина Гагарина.
Многие и не знали, не помнили, что она была. Как-то Гагарин затмил всё собой.
Я смотрю небольшой импровизированный некролог у одного из блогеров: «Большинство людей наверняка и не знали, что жена Юрия Гагарина до сих пор жива. А я вот много лет уже был заворожен этим человеком. Сначала меня поразила ее красота, какая-то абсолютно несоветская для того времени».
И там комментарии. Какая-то глупая тетка пишет: «Царство ей небесное! Соединится с мужем!»

Гагарин, я вас любила.

«Он обернулся простой такой
И белозубый, незнакомый,
Пригладил волосы рукой,
Пока еще не сведен оскомой
Добрый-добрый рот его,
Нежной-нежной щетиной рыжей
Касался, пусть бы был никто,
Прощай, прощай, родной, бесстыжий.
Жизнь била, била, да.
Жизнь крыла спалила
Гагарин, я Вас любила».

Это песенку, наверное, многие помнят: группа Ундервуд.
Кругом бушует коронавирус, всем теперь не до этого. Ну умерла и умерла. А я читаю комментарии под той, старой уже записью о ее смерти:
«Царствие Небесное». (Опять. Гагарин бы в гробу перевернулся.) «Скромная женщина, ездила на велосипеде на свою дачу, я её часто видела. Всегда здоровались!» «Пишут, что у неё до сих пор жив попугай, которого муж ей привёз откуда-то, и что она никогда не давала интервью».

Но среди всей этой обычной послесмертной ерунды вдруг пронзительное: «Вечного космоса».

Это царапает.

Вот так и надо прощаться с женой космонавта. Гагарин, я вас любила.

... Зашел тут в парикмахерскую (волосы отросли, а потом, чем черт не шутит, может, вообще их, салоны, на неопределенный срок закроют).
«Сделайте мне не коротко и не длинно», - говорю. – «Пожалуйста, не филируйте. С боков снимите меньше. На челке оставьте больше».
Принеси то, не знаю чего. Хочу того, чего на свете нет.
Но мастер увидел уже однажды свет в конце туннеля, поэтому сделал всё, как надо.
Пока стриг, разговорились.
Туннель он видел, а Париж нет.
«Вам надо съездить в Париж. Просто так, чтоб его увидеть».
«Ну куда теперь съездишь?»
И то верно.

Никуда теперь не уехать. Мир схлопнулся. То ли мне привиделась стрекоза, то ли я привиделся стрекозе.

«Как будто правда, что Млечный Путь
Господь спустил ему на лампасы
Его погоны горят, как ртуть,
Он так прекрасен, что нас колбасит.
Белым светом наполнен он,
Добрый, славный себе смеется,
Душа его, как полигон,
Ему светло и ей поется:
Жизнь била, била, да.
Жизнь крыла спалила,
Гагарин, я Вас любила».

Впереди апрель, когда-то мной любимый, как свет в конце туннеля, как вечный космос, и кажется, я его опять полюблю.


___
(Дмитрий Воденников, колонка в «Story»)
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%bc%d1%8b-%d0%bd%d0%b5%d1%83%d0%b4%d0%b0%d1%87%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%b8/?fbclid=IwAR2FbfxtYJLn3pbB8lUpzniEUAK9bFS5TiKz6Ty4V7HuxS34xvU3A3Qq1tA

«…Ледяной ветер безграничных пространств бессильно кружится и рыскает; колебля пламя, светло и ярко горит свеча. Но убывает воск, снедаемый огнем. Но убывает воск…».

Олег Пшеничный, мой знакомый, написал: «Фантастический рассказ о том, как от вируса все на Земле умерли, остался только один выпускающий новостей. Он пишет новость с заголовком: «Все умерли» и перед тем, как разослать по всем каналам, закуривает сигарету и размышляет о том, что новость не прошла корректуру, некому поставить иллюстрацию и расшарить в соцсетях. «Придется всё самому», — думает он».

Вот и нам придется всё самим.

Всё действительно полетело в тартарары. Китай, куда я должен был ехать с фильмом про Вертинского; одна школа литературного мастерства, где должен был преподавать;выступление в Екатеринбурге. Коронавирус. Повсеместный карантин.

Да что там я, что там мы.
Сам Пушкин, лучший из нас, был заложником однажды такого вот коронавируса:

«Болдино, 11 октября. Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Именем неба молю, дорогая Наталья Николаевна, пишите мне несмотря на то, что вам не хочется писать. Скажите мне, где вы? Оставили ли вы Москву? Нет ли окольного пути, который мог бы меня привести к вашим ногам? Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать. Ясное дело, что в этом году (будь он проклят!) нашей свадьбе не бывать. Но, не правда ли, вы оставили Москву? Добровольно подвергать себя опасности среди холеры было бы непростительно. (…) Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. (…) Прощайте, мой прелестный ангел. Целую кончики ваших крыльев, как говорил Вольтер людям, которые не стоили вас».

В общем, Пушкин тоже неудачник.

Но нам бы ваши заботы, Александр Сергеевич. Нам бы кончики ваших крыльев.

Из карантинного центра в Коммунарке сбежала пациентка с коронавирусом. «У Марины Ф. по результатам первичного исследования подтвердился CoVid-19, но сидеть в карантине она не стала — сбежала налегке, прямо в тапках, в неизвестном направлении. Сейчас её по всей Москве ищут полицейские вместе с бригадой Роспотребнадзора и врачами, а у её дома на западе столицы дежурят копы — в надежде, что Марина туда вернётся».

У Сорокина была книга «Тридцатая любовь Марины». Видимо, Марина Ф. побежала искать свою тридцать первую. Уж не знаю, нашли ли ее, нет. Лучше б не нашли. За нарушение карантина несознательной даме грозит суд и принудительное размещение на неопределённый срок. А в худшем случае — уголовка.

(Пока писал это предложение – позвонили с телеканала«Культура», где я снимаюсь в одной программе в качестве литературного эксперта: сказали, что все съемки откладываются на неопределённый срок. Сбежала Марина Ф, а в карантин – меня.)
круг с птицей

колонка в журнале STORY

Дмитрий Воденников: Тонкая заячья кость

Нахим Шифрин написал недавно в ФБ: «Примета элегантного возраста состоит ещё и в том, что домашняя аптечка представлена разнообразнее, чем холодильник».
В возрасте еще не элегантном проблем не меньше. Иду мимо одной пары, слышу, как он говорит ей: «Ты меня обесцениваешь».

На самом деле это правда проблема: человек не может быть счастлив с заниженной ценой. Или вообще с ценой. Я иногда думаю, какой ад стоял на Земле, когда рабство было обычным делом. Я даже не про Эзопа («Ксанф, выпей море»), я про миллионы людей, не оставивших имени. Полегли в землю обесцененными: они, рожденные свободными, в своем первом крике вольными и яростными, подросли и узнали, что теперь крепостные или рабы.

У Уильяма Йейтса было стихотворение (совсем на другую тему). Называлось оно «Заячья косточка».

Бросить бы мне этот берег
И уплыть далеко
В тот край, где любят беспечно
И забывают легко,
Где короли под дудочку
Танцуют среди дерев —
И выбирают на каждый танец
Новых себе королев.

И там, у кромки прилива
Я нашел бы заячью кость,
Дырочку просверлил бы
И посмотрел насквозь
На мир, где венчают поп и дьячок,
На старый, смешной насквозь
Мир — далеко, далеко за волной —
Сквозь тонкую заячью кость.

Йейтс был спиритом, мистиком, он писал о другом. Но как подумаешь о всех обесцененных (рабством ли, нелюбовью, возрастом), сразу это заячью кость вспоминаешь. Через которую если посмотреть на мир, то все смешны и страшны: и поп, и дьячок, и хозяин, и нелюбящий тебя человек. И даже холодильник. Холодильник, который беднее твоей аптечки.

Но есть и другие пути, есть и победы.

... Недавно прочел у писательницы Линор Горалик (она собирает реальные истории-рассказы, у нее дар слушать и записывать, не вмешиваясь), говорит парень:

"...В десять лет я любил девочку, одноклассницу, у которой была проблема с ногой, она носила специальный ботинок с очень толстой подошвой и прямо сильно-сильно хромала. Говорили, что она "упала в детстве со скамейки", а что на самом деле было – я не знаю. Я любил ее по-настоящему, совершенно взрослой любовью, она была потрясающая – красивая и умная и музыкант, она играла на скрипке очень хорошо, ее даже два раза показывали по телевизору. Я умирал от любви и готов был на все, чтобы она перестала меня вымораживать, а она прямо сквозь зубы разговаривала со мной. Когда мы увиделись на встрече выпускников после института, у меня все еще сердце замирало, и я ей это сказал. А она сказала, что я страшно ей нравился, но она слышала, как моя бабушка, забирая меня из школы, мне сказала: "Что ты на нее стоишь смотришь? У тебя, слава богу, руки-ноги на месте. Иди вон у Светы портфель возьми". Если бы я мог, я бы в этот момент умер. Главное, я этого даже не помню, - я, видно, вообще не слышал, что мне бабушка говорила, я на нее смотрел". (Т.)

Это к вопросу о свободе.

Любовь – это свобода. Любовь – это взгляд мимо всех фильтров. Любовь – это когда вне бабушки.

... На мир, где венчают поп и дьячок,
На старый, смешной насквозь.

Смотри на настоящий мир. Смотри через заячью кость. Иначе ничего не получится. Ищи свою жизнь и свою (только свою смерть). Ищи свою победу.

Вот, кстати, интересная штука. Эрнст Хемингуэй умудрился переболеть чуть ли не всем на свете. У него когда-то была сибирская язва, была малярия, пневмония и даже, говорят, рак кожи. У него был диабет, гепатит, он получил травму позвоночника, перелом черепа, страдал разрывом почки и селезенки. Про гипертонию мы уже и не говорим. Он пережил пять войн, четыре автомобильные аварии и две авиакатастрофы. Но умер он, застрелившись из любимого ружья.

Смотри на мир через заячью кость. Смотри на только тебе понятную красоту, люби ее, беги несвободы, бойся рабства, не позволяй никому себя обесценивать, не дешевей. Не слушай бабушку.
круг с птицей

(no subject)

ЛЮБИВШАЯ ПУШКИНА

Это удивительная история.
В семье человека, убившего Пушкина, родилась девочка, которая возненавидела отца, а все стены своей комнаты украсила портретами убитого.
Древний замок с розовой черепицей, витыми лестницами такого, конечно, не ожидал. В комнате Леонии-Шарлотты Дантес (Д’Антес, как на самом деле правильно надо писать) по стенам на полках стояли книги со славянским алфавитом, а перед самым большим портретом человека с кучерявой головой грела лампада. Прям как перед иконой.
Молиться настоящим иконам православным она не хотела, католическому распятию тоже. А вот Пушкину, своему дяде, – да.
Трудно себе представить, что испытывал Жорж Дантес.
Хотя нет, нетрудно.
Отец решил, что девушка повредилась рассудком.
Особенно после того, как прослушав в политехническом институте небольшой курс, она поняла, что дуэль между отцом и дядюшкой была нечестной. Это не Александр Сергеевич, раненный уже в живот, промахнулся, а отец надел под одежду кирасу, металлический панцирь на спину и грудь.
Траектория пули и ранение – это доказывали.
После чего дочь была отравлена отцом в психиатрическую больницу. Где и провела 20 лет. Там и умерла.
20 лет в здании, где невозможно жить. Где душевнобольные, скрюченные и грязные, сидят в каменных камерах, сырых и узких. Где нет воздуха и нет света. Причем многие пациенты сидят голыми. И крысы. Крыс там было много – особенно в наводнения.
Леонии-Шарлотте было 48 лет, когда она умерла.

Зачем она устроила весь этот аттракцион? Действительно ли любила так Пушкина? Или просто ненавидела отца? Была ли Леония-Шарлотта первой акционисткой? Или, может, она действительно была больна?
Но слова Лермонтова из его «Смерти поэта», получается, сбылись дословно. «И вы не смоете всей вашей черной кровью...». По-видимому, слова про черную кровь отцу говорили прямо в лицо.
Леония Д’Антес однажды всё это отцу высказала и потом уже не могла остановиться. Д’Антеса принято презирать, но мне жаль его. Это же какой ад. Жить в доме, где тебя ненавидит собственная дочь. Д’Антес и так был человеком нелегкого характера. Свою жену он изводил (неудивительно: он же не любил ее), на людях был очень галантным, наедине ее мучил: изводил насмешками, даже над ее тоской по родине смеялся. И даже то, что она не могла ему родить сына – а только девочка, девочка, девочка. «Неловкая способность производить на свет лишь барышень, плодя нищету».

Из ее писем видно (глухими намеками), как ей тяжело. Она даже писала их полутайно, при закрытых дверях, скрывая эти письма от мужа. («Навязчивый посетитель», так она его называет там.) А те письма, которые она знала, что он прочтет – она писала, как в Советском Союзе играла в фильмах киноактриса Любовь Орлова: вся светясь подложным счастьям и призрачным благополучием.
Есть давнишнее ее письмо, когда еще Леония-Шарлотта была маленькой; мать пишет на родину, в Полотняный завод: « Мои дети так же красивы, как и милы, и особенно, что в них замечательно, это – здоровье: никогда никаких болезней, зубки у них прорезались без малейших страданий, и если бы ты увидел моих маленьких эльзасок, ты бы сказал, что трудно предположить, чтобы из них когда-нибудь вышли худенькие, хрупкие женщины… В любую погоду, зимой и летом, он гуляют; дома всегда ходят в открытых платьях с голыми ручками и ножками, никаких чулок, только очень короткие носочки и туфельки, вот их костюм в любое время года. Все при виде их удивляются и ими восхищаются. У них аппетит, как у маленьких волчат, они едят все, что им нравится, кроме сладостей и варенья».

И вот из одной этой малютки прорезалась худенькая, хрупкая женщина, которая смогла превратить жизнь своего отца в ад.
И сладостей она не хотела. Она хотела правды.
Хотела, выяснила, сказала – и заплатила за нее.

____
(колонка в «Учительской газете», октябрь 2019)
круг с птицей

(no subject)

"Ради Бога, живите веселее, в жизни не столько горя и ужаса, сколько их выдумывают сами люди — по болезни, от скуки или по невежеству. Не ссорьтесь, не огорчайтесь, не выдумывайте ужасов. А я обнимаю вас, я счастлив, и совесть моя чиста перед всеми».
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12618577.shtml