Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13098007.shtml


Мой товарищ в Германии перенес инфаркт. Трудно болеть и выкарабкиваться, когда в больницу тебе не рекомендуют ложиться сами врачи. Не могут гарантировать, что она «чистая». Да, никого из ковидных там нет, но все равно может быть заражение.

Сам мой товарищ живет в собственном доме загородом, туда ехать «скорой» долго, вертолет в случае экстренных мер может быть занят, могут и не успеть – вот и посоветовали поселиться в гостинице рядом. Номер оплачивает страховая компания. На все десять этажей только два сотрудника отеля и их, постояльцев, двое (он приехал с другом).

«Когда я заболел и переехал в отель рядом с больницей̆, – пишет он мне, – у меня от длинного коридора отеля было ощущение, что я – на корабле. И этот корабль сейчас в океане, и в некоторых каютах-номерах от этого вируса сейчас умирают люди, а на некоторых этажах-палубах бунты, и мы все живем в этом фантастическом триллере.

Разные каюты, разные этажи, но у всех большое море снаружи и общий̆ ужас внутри».

— Слушайте, - сказал я. – Это же фильм Федерико Феллини «И корабль плывет».

... Все мы помним этот фильм. В 1914 году (дата понятна: прямо в фильме и начнется война) на островок Клио из Неаполя отплывает корабль «Глория Н.» с очень разными пассажирами на борту; в сущности, это Ноев Ковчег: «каждой твари по паре».

Все эти разношерстные люди собрались на борту, чтобы проводить в последний путь прах великой оперной дивы.


Начавшийся, как праздник тщеславия и позерства, их морской поход закончится катастрофой. Пока они идут по волнам, поют кочегарам в машинном чреве, улавливают запах раненного носорога (его перевозят в трюме), шарахаются от сербских беженцев (из-за них все и начнется) – в Сараево убивают эрцгерцога Фердинанда.

Время старой Европы сочтено, начинается Первая мировая.

... У Владислава Ходасевича есть нарядное стихотворение, в котором тоже возникнет животный образ. Это обезьянка.

Она ходит в красной юбке, на ее пыльной шее застегнут кожаный ошейник, этот ошейник с цепью давит ей горло.

Водит обезьянку худой серб. У серба есть бубен (вот он, тоже музыкальный, образ): обезьянка под бубен то ли пляшет, то ли просто он нужен для привлечения зевак. Стоит ужасная жара, как в той котельной лайнера, где полуголые рабочие забрасывают уголь в топку и куда, как райские птицы, на балкон (насест для птиц), набиваются на пять минут странно и пышно разодетые оперные певцы. «Спойте нам, спойте!» — просят рабочие. И певцы поют.
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%bc%d1%8b-%d0%bd%d0%b5%d1%83%d0%b4%d0%b0%d1%87%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%b8/?fbclid=IwAR2FbfxtYJLn3pbB8lUpzniEUAK9bFS5TiKz6Ty4V7HuxS34xvU3A3Qq1tA

«…Ледяной ветер безграничных пространств бессильно кружится и рыскает; колебля пламя, светло и ярко горит свеча. Но убывает воск, снедаемый огнем. Но убывает воск…».

Олег Пшеничный, мой знакомый, написал: «Фантастический рассказ о том, как от вируса все на Земле умерли, остался только один выпускающий новостей. Он пишет новость с заголовком: «Все умерли» и перед тем, как разослать по всем каналам, закуривает сигарету и размышляет о том, что новость не прошла корректуру, некому поставить иллюстрацию и расшарить в соцсетях. «Придется всё самому», — думает он».

Вот и нам придется всё самим.

Всё действительно полетело в тартарары. Китай, куда я должен был ехать с фильмом про Вертинского; одна школа литературного мастерства, где должен был преподавать;выступление в Екатеринбурге. Коронавирус. Повсеместный карантин.

Да что там я, что там мы.
Сам Пушкин, лучший из нас, был заложником однажды такого вот коронавируса:

«Болдино, 11 октября. Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Именем неба молю, дорогая Наталья Николаевна, пишите мне несмотря на то, что вам не хочется писать. Скажите мне, где вы? Оставили ли вы Москву? Нет ли окольного пути, который мог бы меня привести к вашим ногам? Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать. Ясное дело, что в этом году (будь он проклят!) нашей свадьбе не бывать. Но, не правда ли, вы оставили Москву? Добровольно подвергать себя опасности среди холеры было бы непростительно. (…) Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. (…) Прощайте, мой прелестный ангел. Целую кончики ваших крыльев, как говорил Вольтер людям, которые не стоили вас».

В общем, Пушкин тоже неудачник.

Но нам бы ваши заботы, Александр Сергеевич. Нам бы кончики ваших крыльев.

Из карантинного центра в Коммунарке сбежала пациентка с коронавирусом. «У Марины Ф. по результатам первичного исследования подтвердился CoVid-19, но сидеть в карантине она не стала — сбежала налегке, прямо в тапках, в неизвестном направлении. Сейчас её по всей Москве ищут полицейские вместе с бригадой Роспотребнадзора и врачами, а у её дома на западе столицы дежурят копы — в надежде, что Марина туда вернётся».

У Сорокина была книга «Тридцатая любовь Марины». Видимо, Марина Ф. побежала искать свою тридцать первую. Уж не знаю, нашли ли ее, нет. Лучше б не нашли. За нарушение карантина несознательной даме грозит суд и принудительное размещение на неопределённый срок. А в худшем случае — уголовка.

(Пока писал это предложение – позвонили с телеканала«Культура», где я снимаюсь в одной программе в качестве литературного эксперта: сказали, что все съемки откладываются на неопределённый срок. Сбежала Марина Ф, а в карантин – меня.)
круг с птицей

колонка в журнале STORY

Дмитрий Воденников: Тонкая заячья кость

Нахим Шифрин написал недавно в ФБ: «Примета элегантного возраста состоит ещё и в том, что домашняя аптечка представлена разнообразнее, чем холодильник».
В возрасте еще не элегантном проблем не меньше. Иду мимо одной пары, слышу, как он говорит ей: «Ты меня обесцениваешь».

На самом деле это правда проблема: человек не может быть счастлив с заниженной ценой. Или вообще с ценой. Я иногда думаю, какой ад стоял на Земле, когда рабство было обычным делом. Я даже не про Эзопа («Ксанф, выпей море»), я про миллионы людей, не оставивших имени. Полегли в землю обесцененными: они, рожденные свободными, в своем первом крике вольными и яростными, подросли и узнали, что теперь крепостные или рабы.

У Уильяма Йейтса было стихотворение (совсем на другую тему). Называлось оно «Заячья косточка».

Бросить бы мне этот берег
И уплыть далеко
В тот край, где любят беспечно
И забывают легко,
Где короли под дудочку
Танцуют среди дерев —
И выбирают на каждый танец
Новых себе королев.

И там, у кромки прилива
Я нашел бы заячью кость,
Дырочку просверлил бы
И посмотрел насквозь
На мир, где венчают поп и дьячок,
На старый, смешной насквозь
Мир — далеко, далеко за волной —
Сквозь тонкую заячью кость.

Йейтс был спиритом, мистиком, он писал о другом. Но как подумаешь о всех обесцененных (рабством ли, нелюбовью, возрастом), сразу это заячью кость вспоминаешь. Через которую если посмотреть на мир, то все смешны и страшны: и поп, и дьячок, и хозяин, и нелюбящий тебя человек. И даже холодильник. Холодильник, который беднее твоей аптечки.

Но есть и другие пути, есть и победы.

... Недавно прочел у писательницы Линор Горалик (она собирает реальные истории-рассказы, у нее дар слушать и записывать, не вмешиваясь), говорит парень:

"...В десять лет я любил девочку, одноклассницу, у которой была проблема с ногой, она носила специальный ботинок с очень толстой подошвой и прямо сильно-сильно хромала. Говорили, что она "упала в детстве со скамейки", а что на самом деле было – я не знаю. Я любил ее по-настоящему, совершенно взрослой любовью, она была потрясающая – красивая и умная и музыкант, она играла на скрипке очень хорошо, ее даже два раза показывали по телевизору. Я умирал от любви и готов был на все, чтобы она перестала меня вымораживать, а она прямо сквозь зубы разговаривала со мной. Когда мы увиделись на встрече выпускников после института, у меня все еще сердце замирало, и я ей это сказал. А она сказала, что я страшно ей нравился, но она слышала, как моя бабушка, забирая меня из школы, мне сказала: "Что ты на нее стоишь смотришь? У тебя, слава богу, руки-ноги на месте. Иди вон у Светы портфель возьми". Если бы я мог, я бы в этот момент умер. Главное, я этого даже не помню, - я, видно, вообще не слышал, что мне бабушка говорила, я на нее смотрел". (Т.)

Это к вопросу о свободе.

Любовь – это свобода. Любовь – это взгляд мимо всех фильтров. Любовь – это когда вне бабушки.

... На мир, где венчают поп и дьячок,
На старый, смешной насквозь.

Смотри на настоящий мир. Смотри через заячью кость. Иначе ничего не получится. Ищи свою жизнь и свою (только свою смерть). Ищи свою победу.

Вот, кстати, интересная штука. Эрнст Хемингуэй умудрился переболеть чуть ли не всем на свете. У него когда-то была сибирская язва, была малярия, пневмония и даже, говорят, рак кожи. У него был диабет, гепатит, он получил травму позвоночника, перелом черепа, страдал разрывом почки и селезенки. Про гипертонию мы уже и не говорим. Он пережил пять войн, четыре автомобильные аварии и две авиакатастрофы. Но умер он, застрелившись из любимого ружья.

Смотри на мир через заячью кость. Смотри на только тебе понятную красоту, люби ее, беги несвободы, бойся рабства, не позволяй никому себя обесценивать, не дешевей. Не слушай бабушку.
круг с птицей

(no subject)

ЛЮБИВШАЯ ПУШКИНА

Это удивительная история.
В семье человека, убившего Пушкина, родилась девочка, которая возненавидела отца, а все стены своей комнаты украсила портретами убитого.
Древний замок с розовой черепицей, витыми лестницами такого, конечно, не ожидал. В комнате Леонии-Шарлотты Дантес (Д’Антес, как на самом деле правильно надо писать) по стенам на полках стояли книги со славянским алфавитом, а перед самым большим портретом человека с кучерявой головой грела лампада. Прям как перед иконой.
Молиться настоящим иконам православным она не хотела, католическому распятию тоже. А вот Пушкину, своему дяде, – да.
Трудно себе представить, что испытывал Жорж Дантес.
Хотя нет, нетрудно.
Отец решил, что девушка повредилась рассудком.
Особенно после того, как прослушав в политехническом институте небольшой курс, она поняла, что дуэль между отцом и дядюшкой была нечестной. Это не Александр Сергеевич, раненный уже в живот, промахнулся, а отец надел под одежду кирасу, металлический панцирь на спину и грудь.
Траектория пули и ранение – это доказывали.
После чего дочь была отравлена отцом в психиатрическую больницу. Где и провела 20 лет. Там и умерла.
20 лет в здании, где невозможно жить. Где душевнобольные, скрюченные и грязные, сидят в каменных камерах, сырых и узких. Где нет воздуха и нет света. Причем многие пациенты сидят голыми. И крысы. Крыс там было много – особенно в наводнения.
Леонии-Шарлотте было 48 лет, когда она умерла.

Зачем она устроила весь этот аттракцион? Действительно ли любила так Пушкина? Или просто ненавидела отца? Была ли Леония-Шарлотта первой акционисткой? Или, может, она действительно была больна?
Но слова Лермонтова из его «Смерти поэта», получается, сбылись дословно. «И вы не смоете всей вашей черной кровью...». По-видимому, слова про черную кровь отцу говорили прямо в лицо.
Леония Д’Антес однажды всё это отцу высказала и потом уже не могла остановиться. Д’Антеса принято презирать, но мне жаль его. Это же какой ад. Жить в доме, где тебя ненавидит собственная дочь. Д’Антес и так был человеком нелегкого характера. Свою жену он изводил (неудивительно: он же не любил ее), на людях был очень галантным, наедине ее мучил: изводил насмешками, даже над ее тоской по родине смеялся. И даже то, что она не могла ему родить сына – а только девочка, девочка, девочка. «Неловкая способность производить на свет лишь барышень, плодя нищету».

Из ее писем видно (глухими намеками), как ей тяжело. Она даже писала их полутайно, при закрытых дверях, скрывая эти письма от мужа. («Навязчивый посетитель», так она его называет там.) А те письма, которые она знала, что он прочтет – она писала, как в Советском Союзе играла в фильмах киноактриса Любовь Орлова: вся светясь подложным счастьям и призрачным благополучием.
Есть давнишнее ее письмо, когда еще Леония-Шарлотта была маленькой; мать пишет на родину, в Полотняный завод: « Мои дети так же красивы, как и милы, и особенно, что в них замечательно, это – здоровье: никогда никаких болезней, зубки у них прорезались без малейших страданий, и если бы ты увидел моих маленьких эльзасок, ты бы сказал, что трудно предположить, чтобы из них когда-нибудь вышли худенькие, хрупкие женщины… В любую погоду, зимой и летом, он гуляют; дома всегда ходят в открытых платьях с голыми ручками и ножками, никаких чулок, только очень короткие носочки и туфельки, вот их костюм в любое время года. Все при виде их удивляются и ими восхищаются. У них аппетит, как у маленьких волчат, они едят все, что им нравится, кроме сладостей и варенья».

И вот из одной этой малютки прорезалась худенькая, хрупкая женщина, которая смогла превратить жизнь своего отца в ад.
И сладостей она не хотела. Она хотела правды.
Хотела, выяснила, сказала – и заплатила за нее.

____
(колонка в «Учительской газете», октябрь 2019)
круг с птицей

(no subject)

"Ради Бога, живите веселее, в жизни не столько горя и ужаса, сколько их выдумывают сами люди — по болезни, от скуки или по невежеству. Не ссорьтесь, не огорчайтесь, не выдумывайте ужасов. А я обнимаю вас, я счастлив, и совесть моя чиста перед всеми».
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12618577.shtml
круг с птицей

колонка в журнале Story

КОСМИЧЕСКЙ ВЕНЗЕЛЬ

Чехова привезли хоронить из Баденвейлера, маленького курортного городка на юге Германии,  в Москву в вагоне для устриц.
В вагоне был лед, Чехов умер летом, 15 июля, везти надо было далеко, так что всё понятно. Но все равно какой-то «Господин из Сан-Франциско».  И эти  устрицы долго  не давали никому покоя. 

Например, Горький бесился и письменно скрежетал зубами.

«Я так подавлен этими похоронами (…)  хожу, разговариваю, даже смеюсь, а на душе — гадко, кажется мне, что я весь вымазан какой-то липкой скверно пахнущей грязью, толстым слоем облепившей и мозг и сердце.  Этот чудный человек, этот прекрасный художник, всю свою жизнь боровшийся с пошлостью, (….) Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне «для перевозки свежих устриц» и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной».

Бедная Кукареткина! Жила себе, как могла, может, ничего  плохого в своей жизни не сделала: хорошо готовила, была верна мужу, родила детей,  муж умер, потом и она умерла – и стала  деталью.  Комическим вензелем. Доказательством  всегдашнего ужаса русской жизни. Всего лишь из-за смешной фамилии. «…и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной». Бугага.
Было бы написано на ближайшей могиле «Апполинария Успенская»,  никто бы и не дернулся. И тут, караул, каракули,  кукареку.
А еще –  устрицы. Точнее, вагон из-под них.

Но нам, как всегда, интересны эти усмешки судьбы.

Я так умею воздухом дышать,
как уж никто из них дышать не может.
Ты это прочитай, как водится, прохожий,
у самого себя на шарфе прочитай.
Когда ж меня в моем пальто положат —
вот будет рай, подкладочный мой рай.


Я не хочу, чтоб от меня осталось
каких–то триста грамм весенней пыли.
Так для чего друзья меня хвалили,
а улица Стромынкой называлась?


…Когда Чехов умирал  в Баденвейлере, в ночь с 14 на 15 июля 1904, к нему вызвали врача. Врач прибыл к больному, поднялся на второй (плохо освещенный) этаж и увидел Чехова. Врач, наверное, и не знал, кто это такой – Чехов,  как и не знал того, что всему предшествовало.
А предшествовало вот что.
Чехов умирал в гостинице. В этом доме, который и не дом, а так, пристанище, Чехов метался в бреду, разговаривая  в своем тумане с каким-то японским матросом,  и  вдруг несколько раз явственно  повторил слово «устрицы». Потом резко очнулся и впервые сам именно в этот момент попросил послать за врачом.

Что это было? Почему устрица? Что за дурные рифмы, о которых Чехов не мог догадаться?

Прибывший  доктор стал его успокаивать и попросил принести шампанского. Чехов сразу все понял. «Я умираю», - наверное, подумал он. Чехов же был врач  и знал эту старинную врачебную традицию. «У постели умирающего коллеги врач непременно предложит шампанского, чтобы сделать уход того более легким и светлым». Чехов выпил всё шампанское, сказал, что давно этого не делал, повернулся – и умер.  В этот момент Ольга Леонардовна даже  не заметила, что  он перестал дышать. Потому что в этот момент в комнату невесть откуда влетела бабочка:  огромная, черная, ночная, стала метаться судорожной тенью, обжигая крылья о стекло электрической лампочки,  и Ольга Леонардовна ее принялась выгонять.
Шампанское, бабочка – всё это понятно. Даже пошло. Но эти устрицы. Этот повтор судьбы.

Вот это и было гениальным.

"Мне положительно нечего делать, и я думаю только о том, что бы мне съесть и что выпить, и жалею, что нет такой устрицы, которая меня бы съела в наказание за грехи".

Так написал Чехов  в письме врачу Николаю Оболенскому  5 ноября 1892 г., и еще не знал, что это  будет уже не комический вензель, а вселенский.

_______

[Дмитрий Воденников, колонка для журнала STORY  ]
круг с птицей

колонка в журнале Story

Дмитрий Воденников
КЛУБКИ РАЗНОГО ЦВЕТА

Любая женщина - как свежая могила:
из снов, из родственников,
сладкого, детей...
Прости её. Она тебя любила.
А ты кормил - здоровых лебедей.


Одна моя знакомая рассказала где-то в сети: «У меня была забавная (или грустная, если вдуматься) история. Мы привезли своего малыша в больницу с острым приступом крупа. Был он в розовой пижамке. Две медсестры, у которых в руках был его чарт с явно мужским именем, упорно называли его "она". Когда я сказал одной из них, что ребенок мужского пола, она удивленно возразила: "Но он ведь в розовой пижамке!"»
Мы сразу рождаемся цветными. У нас разного цвета глаза, разного цвета кожа, в руках – у нас клубки разного цвета судьбы. У кого-то – черная (гибель в восемнадцать лет, тяжелая болезнь в зрелости или одинокая старость). У кого-то – разноцветная с люрексом (пропляшешь всю жизнь, пропоешь стрекозой, а влюбленные в тебя муравьи будут корячиться на тебя и еще спасибо скажут). У кого-то – скушная, как пряжа из бабушкиной кофты.
И только у певчих птиц – типа Эдит Пиаф – клубок серебряный. Это их голос, их судьба, их возможность стать больше самих себя. Поющие женщины – благословенны. Ни один мужчина, ни один Паваротти – с ними не сравнится.

Но детским призракам (я это точно знаю) -
не достучаться им -
до умного - меня...
А ты - их слышишь - тёплая, тупая,
непоправимая - как клумба, полынья.


У Эдит Пиаф есть песня, которую я очень люблю. Она называется «Я ни о чем не жалею». Нет, я ни о чем не жалею, поет она. Ни о хорошем, что у меня было. Ни о плохом. Мне всё безразлично.
Собственно, это песня о просветлении. Когда ты на всё уже смотришь, как будто сверху. С каких-то запредельных крыш. И все измены, вся ненависть, вся ревность, все предательства, твои и чужие, это только ноты, черные закорючки, по которым ты пропел свою партию. Они могли быть лучше, могли быть тоном выше, чище спеты, но уж как получилось.

Стихотворение - простое, как объятье -
гогочет, но не может говорить.
Но у мужчин - зато -
есть вечное занятье:
жён, как детей, - из мрака - выводить.

И каждый год - крикливым, птичьим торгом
я занимаюсь в их - живой - груди:
ту женщину,
наевшуюся тортом,
от мук, пожалуйста, - избавь и огради!


Ты так быстро говоришь, что даже теряешь гласный звук в слове «стихотворения». Но мы же на самом деле так говорим в обычной речи, не до конца проговаривая, не по-написанному. Значит, так тому и быть.

Все стихтворения -
как руки, как объятья.
(...от пуха, перьев их - прикрой меня - двумя!)
Да, у мужчин - другие есть занятья,
но нет других - стихотворений - у меня.


Эдит Пиаф, маленькую, невзрачную, с ломаной судьбой,   звали воробышком Парижа. Она пела эту свою «Я ни о чем не жалею», раскидывала маленькие руки, теряла любимых, голос, пила, воскресала,  потом умерла. А потом эту ее  песню перепела Тамара Гвердцители. С другим текстом, текстом про саму Пиаф. «Летит, летит, воробушек Парижа». Да-да, опять этот воробышек, бессмертный воробышек любви. И в самом патетическом месте, в конце (финал песни всегда летит вверх), Тамара Гвердцители пропела, ломая синтаксис русского языка: «И песня, песня будет жить, когда в ней столько – когда в ней столько - неба».
И действительно. Так много неба.

...Ты мне протягиваешь - руку наудачу,
а я тебе - дырявых лебедей.
Прости меня.
Я не пишу, я плачу -
над бедной-бедной - девочкой - моей...


Прости меня.
круг с птицей

колонка в журнале Story

БУДЬ НаВСЕГДА ЦВЕТКОМ ГОРЯЧИМ В МЫЛЕ
Дмитрий Воденников


Меня цепляют вещи. Подошел включить компьютер, включил его, пошел прочь – круглая ручка выдвижного письменного стола захватила прореху на рваных джинсах, рванулась за мной, оказался привязанным. Прореха порвалась еще больше.
Вещи не лгут.
Цепляются за тебя, не дают уйти.

Ну что — опять? —
(в последний раз?) цветком горячим в мыле,
как лошадь загнанная, вздрагивать во сне? —
да все всё поняли уже, всё — уяснили,
а ты — всё о себе да о себе.


Лет пятнадцать назад у меня умирала бабушка: инсульт. Я пришел к ней в больницу и не знал, что говорить. Я каждый день приходил и каждый день не знал.
- Что так просто сидеть? – сказала в один из этих солнечных дней раздраженная тетка (она пришла навещать свою разбитую  инсультом родственницу). – Помыть ее надо!
Я не знал, как я могу мыть свою бабушку. Да она бы и не позволила.  Бабушка была профессором, выпустила в советские времена книгу (тут важно, что в советские: тогда книги абы как не выходили), книга сразу стала бестселлером в области туберкулезной рентгенологии, быстро пропала из продажи. У бабушки был ужасный характер: она могла так коротко сказать обидное, причем не намереваясь обидеть, что ты потом помнил обиду лет десять.
Бабушке мы наняли  медсестру. Чтоб она ее мыла, приходила несколько раз в день, следила за ней.
- М-м-м-м-м, - говорила бабушка.
- Баб Саша, чего ты хочешь? Принести чего-нибудь в следующий раз?
«Иди!» - говорила бабушка жестом. Одна рука у нее двигалась.
Бабушку раздражали наши жалкие потуги. Бабушка хотела умереть.

Будь — навсегда — цветком горячим в мыле,
будь — этой лошадью, запрыгнувшей в себя,
тогда своей рукой
своей ладонью сильной
мне легче будет вытянуть — тебя.


И однажды я к бабушке опоздал (не в смысле, что она умерла –  так я тоже опоздал, но через неделю) – мне просто надо было перед больницей заехать в одно место: забрать книгу. Евгений Евтушенко как раз выпустил толстенный том: «Строфы Века».  «Строфы века» —  это такая легендарная антология русской поэзии XX  столетия, выпущенная в 1995 г. (о, значит не пятнадцать лет назад я ехал тогда к бабушке, а все 23 года назад).  В нее вошли 875 авторов. Был среди этих 875-ти и я.

И вот я приехал, нагруженный как летний ослик, вошел в палату, задал дежурные вопросы (с неестественно оптимистичным лицом), бабушка что-то промычала, а так как говорить с неговорящим человеком трудно, я сказал, чтоб как-то занять паузу: «Вот ездил забирать книгу. Евтушенко меня опубликовал.  Смотри, какая толстая! Прям гроб».

Когда человек оказывается,  к своему и не только своему несчастью,  лежачим больным, у него возникает много физических проблем. Например, газы. Бабушка, я знаю, мучилась газами, и медсестра мне говорила: «Их приходится специально выводить».

И вот я показываю бабушке этот «гроб», а она вдруг оживляется: «Давай! Давай сюда!» - «говорит» требовательной рукой, единственно двигающейся. Я удивился, но даю. Бабушка устраивает эту тяжеленную книгу на животе.  «Ей хочется, чтоб она своим весом надавила на живот: чтоб газы вышли», -  думаю я, и помогаю ей эту  книгу плашмя уложить. «Отойди!» - раздраженным жестом «говорит» бабушка. «Всё не то!»
Поставила себе ее на живот, как всем книгам стоять положено. «Открой!» - «говорит». Тут я догадался.  Открываю на нужной странице, она потянулась всем корпусом, хватаясь здоровой рукой за перила кровати, посмотрела удовлетворенно на мою крупно набранную фамилию, промычала что-то, откинулась обратно, махнула рукой, «сказала»: «Я устала. Уходи».
Меня тогда это поразило. Бабушка умирала и знала об этом:  она была врач. Но, даже умирая, она хотела напоследок гордиться мной. Потому что сама знала, что такое издать книгу. Получается, что меня никто так не любил, как бабушка. Хотя я никогда об этом не догадывался.

Спасибо, господи, за яблоню — уверен:
из всех стихотворений и людей
(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —
меня никто не прижимал сильней.


Зато — с другим рывком,
в блаженном издыханье,
все потеряв, что можно потерять:
пол, имя, возраст, родину, сознанье —
я все — забыл, что я хотел сказать.


И мне не нужно знать
(но за какие муки,
но за какие силы и слова!) —
откуда
— этот свет, летящий прямо в руки,
весь этот свет
— летящий прямо в руки,
вся эта яблоня, вся эта — синева…

Спасибо тебе, Александра Васильевна.


 
круг с птицей

(no subject)

Смотрю фильм "Море внутри" и вдруг понимаю (не про то, не про это, не про пятое и десятое, хотя и про то, и про десятое там есть), что единственное, что требуется от мужчины - это сделать выбор.
И уже не петюкать.
И в этом его героизм и сила.

А у женщины (которая глубже и как бы полнее, и полноценней) - еще сто пятьдесят других задач и возможностей. Но у мужчины - только одна: сделать выбор.

И от этого так жалко мужчину (он ограничен очень), и такая нежность к женщине (которая такая глупая и часто бездарная в своих ста-возможностях), что вся история смерти и эвтаназии отходит на второй план.


*кстати, я был сделал эвтаназию человеку, которого бы любил и который просил бы меня об этом.
круг с птицей

Небесная лиса улетает в небеса

OPENSPACE.RU
С Новым 2010 годом!
Дмитрий Воденников. Небесная лиса улетает в небеса. Фрагменты небольшой поэмы Дмитрий Воденников. Небесная лиса улетает в небеса. Фрагменты небольшой поэмы

По просьбе OPENSPACE.RU поэт прочитал отрывки из своего нового произведения и предоставил для публикации его текст в объеме, существующем на сегодняшний день

Дальше ›




НЕБЕСНАЯ ЛИСА УЛЕТАЕТ В НЕБЕСА
Фрагменты небольшой поэмы

Если лечь ногами строго на юг — то приснится тебе Санкт-Петербург.
Если лечь ногами спать на восток — то приснится тебе Владивосток.
Ну а ляжешь спать на север головой — то придет к тебе пустынный прибой.
А придет к тебе пустая полоса —
значит, дом твой улетел в небеса.


1.

Если где он и есть — этот странный летающий дом,
с занавеской и ветром в кровати, — лихой и горбатый,
то он был только там, где мы спали с тобою вдвоем,
как с отцом, как с сестрой, как с лисой, как с собакой и с братом,
через стенку с Васильевной Анной (соседкою) — в сердце моем.


— Я тебя не отдам, — говорил, — я тебя никому не отдам,
в белых брюках твоих: ни грохочущим грузовикам,
ни случайности глупой, ни смерти, ни сожравшим твой мозг лопухам,
а вот девочке — с нежною шеей и именем Аня —
отдам.


Только слишком уж явно
лиса усмехнулась — в усы,
только были у нашей лисы два хвоста невъебенной красы,
только слишком уж крупная рана — на шее у Ани цвела,
а сегодня Васильевна Анна — соседка — во сне умерла.


— Ты заметил,
как слишком по-русски
всю жизнь тосковала лиса? —
Улетает сегодня
лисица твоя в небеса.


(продолжение)




Картинки - Михаил Марголис