Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

круг с птицей

колонка на сайте совлит

Она не долетит
Дмитрий Воденников

Все люди моего поколения помнят мультфильм «Тайны третьей планеты». Но только сейчас многое в нём стало понятным.

У меня есть приятель Николай Новодворский, который недавно всё мне объяснил. Не тот очевидный сюжет со счастливым концом (чего там объяснять?), а настоящий сюжет, про который советские создатели мультфильма умолчали.

« “Пегасу никогда не подняться…”, “Всё это добром не кончится…”, “Я ничего не думаю, я никуда не полечу…” – эти реплики бортмеханика Зелёного известны с детства, но мало кто задумывался о том, почему Зелёный, успешный и уважаемый астронавт, так грустен и тревожен. Всё, как мне кажется, очевидно, но в детском мультфильме раскрывать личность Зелёного полностью было нельзя».

Мы-то думали, что это просто характер такой – смешной. Бурчит себе и бурчит. Но дело в том, что Филидор Зелёный – физик.

«А кому, как не физику, знать о «парадоксе близнецов» (замедлении времени для космических путешественников)? В отличие от флегмосангвиника Игоря Селезнёва, профессора космозоологии, и его дочери Алисы, оптимистичной в силу юности, Зелёный с едва скрываемым ужасом осознает, что «парсеков сто», которые им предстоит махнуть по совету Громозеки до Планеты Капитанов, не говоря о последующих перелётах и подвигах, – это значит потерять всё и всех, что и кого он знал на Земле в момент вылета. Друзей, коллег, знакомых, города и любовь. Вот поэтому и печален Зелёный, оттого и отражается глубокая тоска в его светлых глазах, когда он смотрит в зеркальные подсолнухи Третьей планеты».

Я прям замер, когда прочёл.

Это же невероятно здорово. Физик Зелёный не просто смешной ворчун, нет, он знает, что никто не вернётся назад. Ну то есть, конечно, вернуться можно, но возвращаться будет уже не к кому. Физик Зеленый – девушка, которая поёт в церковном хоре. В блоковском хоре, в белом луче. И поёт он/она о бесконечно печальном.
(...)
https://sovlit.ru/tpost/oagdl6uo41-ona-ne-doletit
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Земфира поет в своей новой песне, выпущенной на днях в качестве саундтрека к фильму Ренаты Литвиновой «Северный ветер»:
Я злой человек, злой человек,
Я твой человек, твой человек.

После первой строчки нет союза «но», и все-таки мне кажется: он там подразумевается. Я злой человек (так уж случилось, меняться поздно), но я твой человек. Эллипсис, намеренный пропуск слов. Как будто это пропущенное «но» тут не нужно. Потому что неважно, что я злой к другим, что они меня все раздражают, неважно, что все вокруг гадко, стыдно и несправедливо, неважно, что мне все осточертело – я все равно не могу без тебя, и ты без меня не можешь. Я злой, но я твой.
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13466072.shtml
круг с птицей

журнал Юность

Дмитрий Воденников
НОВЫЙ ГОД КАК ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Когда-то, давным-давно (будем считать, под Новый год), к советскому психологу и врачу пришел странный пациент. То есть, конечно, ничего странного в нем не было — дяденька и дяденька, — и даже просьба у него была обычная: проверить свою память. Все мы что-то с возрастом начинаем забывать. И вот тут как раз и начинается странность: дело в том, что память пациента работала ненормально, как бы в обратную сторону: он ничего не мог забыть. Ни одного воспоминания стереть он не мог.

Как такое может быть?

В своих бумагах доктор записал его как пациента Ш. По профессии Ш. был репортером в одной из газет и несколько раз уже привел в недоумение своего начальника, когда тот с утра раздавал своей команде задание, сообщая им, куда они должны пойти и что должны узнать. Никогда Ш. не воспользовался ручкой и бумагой. Просто запоминал это и мог все запомненное без запинки повторить.

Главный редактор несколько раз пытался поймать его на неточности, но всегда оказывался в проигрыше.

Тогда он заинтересовался этой странной особенностью своего подчиненного и стал задавать Ш. вопросы о его памяти, но тот высказал лишь недоумение: разве то, что он запомнил все, что ему было сказано, так необычно? Разве другие люди не делают то же самое? Тот факт, что он обладает какими-то особенностями памяти, отличающими его от других людей, оставался для него незамеченным.

Тут и выяснилось невозможное и огромное, как елка в детстве: у Ш. действительно память оказалась аномальной — он помнил все.

…У меня с памятью с детства было не слава богу: я забыл, что на конверте с пластинки Булата Окуджавы эта песня названа «Прощание с новогодней елкой». То, что все начиналось с синей кроны и малинового ствола, было неважно: мало ли какой текст начинается с описания природы. Такой природный параллелизм, или просто все начиналось на новогодней неделе. Я, только уже вырастя, как то же дерево, понял, что там, в песне, поется о елке. А мне в отрочестве казалось, что о женщине.

Синяя крона, малиновый ствол,
звяканье шишек зеленых.
Где-то по комнатам ветер прошел:
там поздравляли влюбленных.
Где-то он старые струны задел —
тянется их перекличка…
Вот и январь накатил-налетел,
бешеный, как электричка.

Вот она входит, как Настасья Филипповна, и садится, нервная, у окна. Кто эти мужчины, что толпятся вокруг, что им надо (ясно, что им надо). Ей грустно, она балованная, но знает, что когда-нибудь все кончится.

Мы в пух и прах наряжали тебя,
мы тебе верно служили.
Громко в картонные трубы трубя,
словно на подвиг спешили.
Даже поверилось где-то на миг
(знать, в простодушье сердечном):
женщины той очарованный лик
слит с твоим празднеством вечным.

Почему я не понял, что женщины той очарованный лик — это просто о женщине, даже не другой, а вообще иной, не древесной породы? Это не Настасью Филипповну они обряжали в прах и пух, а елку, дерево, минутную, недельную игрушку новогодних горожан. Это не про ту, резкую, гордую, иногда вздорную, женщину речь — это просто про ель. Метель, капель, постель. Ужель. (Если хочется чего-то пушкинского.) Это не женщину предали эти молодые повесы, не женщину, уже отплакавшую свое и знающую свой будущий удел, они отправили сперва вон из сердца и шутовского поклонения, а потом и в последний путь (чахотка, рак, истерическая склянка яда).

В миг расставания, в час платежа,
в день увяданья недели
чем это стала ты нехороша?
Что они все, одурели?!
И утонченные, как соловьи,
гордые, как гренадеры,
что же надежные руки свои
прячут твои кавалеры?

Предали? Забыли? Полюбили других?

Где вы, мальчики прежней поры? На кого вы оставили ее? Почему никто не вышел вперед, не сказал: «Это не вас я целую, это все страдание в вашем лице я целую» — почему на ней никто не женился?

Нет бы собраться им — время унять,
нет бы им всем — расстараться…
Но начинают колеса стучать:
как тяжело расставаться!
Но начинается вновь суета.
Время по-своему судит.
И в суете тебя сняли с креста,
и воскресенья не будет.

Это самое страшное — в этой песне. Она все-таки что-то сделала с собой, убежала наверх, когда поняла, что все рухнуло, все пошло прахом (не тем, первым, игрушечным, в который обряжали, а настоящим, земным, пылью неудачи), что-то выкрикнула им в побледневшие лица (а у одного лицо судорогой прошло — но все равно не вышел вперед, не сказал: «Я буду с тобой, мне все равно, что их так много. Я все страдание в тебе полюблю. Не отдам»).

Или наоборот: просто — без сцен — тихо увяла, сгорела. Платок, пятно крови, чахоточная грудь: где ваше веселье, мальчики?

(Они еще смущенно толпятся в дверях, потом по одному уходят.)

Ель моя, Ель — уходящий олень,
зря ты, наверно, старалась:
женщины той осторожная тень
в хвое твоей затерялась!
Ель моя, Ель, словно Спас на Крови,
твой силуэт отдаленный,
будто бы след удивленной любви,
вспыхнувшей, неутоленной.

И даже тут «ель моя, ель — уходящий олень» ничего мне, тому, отроческому, не подсказала. Ну опять вспомнил Окуджава про елку, закольцевал с началом, сюда же и олень, неожиданно выпрыгнувший, не считать же это за обращение. Вот где про нее, про героиню: «осторожная тень» — а все прочее только для красоты и сравнения.

…Пациент Ш., конечно бы, так этот текст не считал. Он бы все услышал правильно. Он все помнил и ничего не забывал.

Невропатолог, заинтересовавшийся его необычным случаем, сперва предложил Ш. ряд слов, потом ряд чисел, а затем и ряд букв, которые он медленно читал или показывал пациенту в письменном виде. Ш. внимательно выслушивал или читал то, что ему предлагали, а потом в идеальном порядке воспроизводил все по памяти.

Это было похоже на новогодний фокус.

Когда задачу усложнили, и пациент закрыл глаза, и ему продиктовали ряд в 70 слов, а потом чисел, он все равно сделал паузу, мысленно проверил в памяти услышанное, а затем без ошибок снова воспроизвел весь этот длинный ряд. (Это как маленький Судный день: когда ангел ничего не забудет, когда ты будешь стоять перед ним, недавно умерший, а он откроет свою огромную белую снежную книгу.)

…Героиня моей песни Окуджавы (песни, которой никогда не было) тоже ничего не забыла. Предательство есть предательство, ненадежные руки гренадеров есть ненадежные: оставившие тебя руки, они разжимаются, и этого уже никогда не забыть.

И теперь, когда я наряжаю елку или вижу, как она стоит, наряженная, смешная, как любая невеста, я всегда думаю не о Новом годе, не о несбыточном, но обещанном новом счастье, а о предательстве — грядущем и не отменимом. С которым ничего нельзя поделать. И с которым, к слову сказать, никто ничего и не собирается делать.

Потому что мы уже, все тут решившие пообещать друг другу новое счастье, на это скорое будущее предательство заранее подписались.

https://unost.org/authors/novyj-god-kak-predatelstvo/?fbclid=IwAR35VIu-zc7rfOvXQ-Ev90gQpS7IQZZtEyRnR0VD8dKGruAmNdKL9zNY_CI
круг с птицей

(no subject)

Букводом в Сокольниках попросил меня подобрать цитаты из себя и поэтов с писателями, которых я ценю. Для их брусочков.
Подбирать цитаты для брусочков - мое любимое занятие.
Подобрал.

Владимир Маяковский, Даниил Хармс, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Виктор Цой, Егор Летов, Борис Гребенщиков, Сергей Гандлевский, Дмитрий Воденников, Линор Горалик, Фёдор Сваровский, Станислав Львовский, Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Леонид Аронзон, Татьяна Толстая, Александр Дельфинов, Вера Полозкова, Земфира Рамазанова, Виталий Пуханов.

_____
В этот ранний час (на часах 7.30, но время неумолимо: когда вы это прочитаете, будет 7.31, 8.00, двенадцать пополудни, день спустя, неделя, кого я обманываю: неделю спустя этот пост уже никто не увидит) сообщаю вам об этом.
круг с птицей

(no subject)

ЗАПАХ СЧАСТЬЯ

Невозможно устоять перед запахом базилика. Не того, сушеного, а настоящего – живого, фиолетового.
Шел мимо полок магазина, вдруг чувствую – запах. Он.
Стоит в горшочке, легком, как чья-то жизнь, пластмассовом, как чьи-то страсти, пахнет. Ни кинза, ни укроп, ни сиволапая петрушка – никто с ним не сравнится.
Купил.
Нес в полиэтиленовом пакете (в свальном грехе там смешались авокадо, он, сиреневый, пошлые помидоры, тупые яблоки, восторженная творожная ерунда: «сыр творожный», то есть, и не сыр никакой, не творог, так, самозванец) – и там он царил над всем. Принес домой – поставил: он стоит, как царевич. Съешь меня, съешь.

Съел.
Ни вкуса, ни смысла, один запах. Ни любовь, ни бог, так, приправа.
Сущая ерунда.

А помидор откусил – он большой, он тяжелый, родной, родимый. Он – свой. С ним и в Сибирь можно и Америку открывать. Наваришь борща или к рыбе. Красота.

Из чего я и делаю вывод, что всё, что нас манит и дразнит, – всё майя. А жизнь, она как осень, как говяжьи сосиски.
Требует основы и надежности.

***

Когда я ем
Я глух
И нем к протестам совести
И к воплощенью красоты приближен
И должен быть за это награжден.
Когда доел -
Подавлен и унижен
Мне бремя тела тяжело нести
И я в тисках грозящей стопудовости
Своим стыдом к дивану пригвожден.

Это стихи Анны Русс.
Про нее пишут, что она как детский сперва поэт приучена к дисциплине (дети долго читать всякую сложную муть не будут, отвлеклись – и побежали за бабочкой или лизать снег). Поэтому и во взрослых своих стихах она нас берет за шкирку. ««Взрослая» поэзия Анны Русс может поначалу показаться «не свободной». Однако, как представляется, это и есть та самая «свобода как познанная необходимость», высокий класс «игры в бисер»».

Лучше таких, как я, принимать наружно,
Не допуская внутрь. Как детский тальк или йод.
Мне ж от тебя вообще ничего не нужно.
Все, что мне нужно, бог мне и так дает.
Солнышко греет, почва меня питает,
К телу рубашки, к чаю достаточно сухаря.
Да, и еще,
Под воротник загляни. Пуговки не хватает?
Знай — если что, то это я ее срезала втихаря.

Пуговки всегда не хватает. Всегда не хватает одной пуговки для счастья. Или до счастья.

А вот пишет Евгений Никитин (у него есть совершенно потрясающее стихотворение «О счастье»).

Если бы я снимал кино,
там тоже был бы огромный скелет.
Но не левиафана.
Мой собственный скелет на берегу Яузы,
у прогнивших мостов, у каменных
шашлычных столов, похожих на алтари.

Я бы смотрел
на ландшафт, просвечивающий
сквозь белые ребра и гигантские
роговые очки без стекол, и думал:
почему у меня нет дома?

Мой дом отнял бы не чиновник, не батюшка,
а собственные родители.
Папа передал бы все второй жене,
мама продала бы квартиру, уехала из страны.
А я, то есть персонаж фильма,
жил бы в съемном жилье с дырявыми стенами,
с ванной, где монтажной пеной заделаны трещины,
ведущие прямо к соседям, с тараканами,
выползающими по ночам на свои литературные
пирушки посреди убогой кухни, со стеллажами,
полными советских пластинок, со старым матрасом,
занимающим остаток жилплощади.

Из окна я бы видел Медведково,
ровные, одинаковые дома,
безысходные, как духовные скрепы.
У меня были бы жена и дочь.
Я бы заботился о них и, по сути,
был бы совершенно счастлив.
Это был бы фильм о счастье.

Все говорят: «современные поэты не умеют писать о счастье, да и вообще поэты не умеют о счастье писать». Ну посмотрите же: вот же стихотворение именно о счастье. Просто оно не ваше. Вам трудно представить – самих себя, уверенных, что ваше счастье – это всего лишь ваш собственный скелет на берегу Яузы (или где там еще) у прогнивших мостов, у каменных шашлычных столов, похожих на алтари. И тем не менее, возможно, счастье это именно, когда так.

...В записях Юлии Пятницкой «Дневник жены большевика» было, под одной датой, помеченной 1937-ым годом: «Я выяснила, что горе имеет какой-то запах, от меня и от Игоря одинаково пахнет, хотя я ванну принимаю каждый день, от волос и от тела. Вчера я даже подушила комнату, но пришла бабушка с папиросой гладить рваные наволочки для дедушки, который принимал ванну. Игорь гладил ему простыни».

Если горе имеет запах, то и счастье имеет запах.

Максим Жегалин:

Вот один человек приходит,
Или сам берёшь и приходишь,
И стоишь, и думаешь - вроде
Тот, а может - не тот.
Но однажды приходит природа,
Точная как математика,
Угаданные в секунду -
Кожа, запах, живот.

И ведь это действительно так. Мы опознАем друг друга по запаху.

Или вот у Евгения Горона:

Будто лев,
Цирковой и косматый,
Что чует свободу
Меж прутьями,
Стоя в клетке,
Вынюхивал

Верхние ноты,
Тонкие запахи:
Мяту,
Корицу,
Плющ.

Каждый звук

В этой черной,
И синей,
И серой,
И сущей,
Что после сгорит в кармин,

В еще одну горькую астру
Угрюмого дня, —

Принимал
За свидетельство,

Знак
Твоего
Присутствия.

... Нам тут важна эта тема только – запаха. Верхняя нота, сердцевина запаха, шлейф.

Верхние ноты аромата – это первый аккорд, это воздух, это первое впечатление. Но они летучи, не вечны. Раз – и испарились. Молекулярная структура, ах, какая же ты дура: ударила в нос, унеслась, исчезла.

Читаю тут на одном парфюмерном сайте (о, мой базилик, тебя не съесть, не присвоить, только понюхать) их привычную тарабарщину: «Верхние нотки околдовывают ощущением новизны, дают шанс духам или наоборот портят репутацию. Помните, как часто вы пробовали аромат только для того, чтобы сразу его забыть. А причина крылась в том, что открывающие ноты не смогли произвести на вас неизгладимого впечатления. Крайне важно, чтобы они не только привлекали вас, но и плавно переходили в сердце аромата».

Что может быть важнее, чем перейти в сердце?

Кислый лимончик, цедра апельсина, бергамот, вы уже улетели, но мы вас помним. Нежный грейпфрут (мы говорим, грейпфрукт), ягоды, травы, какие-нибудь лаванда или шалфей.
Средние ноты (их еще называют «сердечные», а мы это помним, как свой номер телефона) придут, когда испаряться верхние. Это и есть смысл аромата. Они с вами надолго – не любовник, не мимолетный друг, не пьяный поцелуй в гостиничном номере. Это муж. Или жена. Прилепись же к ней или нему. Они мягко и осторожно вас обволокут: то ли благоуханные цветы, то ли фрукты, то ли дурманные специи. Мускатный орех, корица, кардамон, – простой обыватель и не разберет.
Ну а базовые ноты (царские «шлейфовые»), они придут, как последний привет, к вам только тогда, когда полностью покинут верхние. «Глазам не верю, неужели в самом деле ты пришел? Моя потеря, ты нашлась, войди скорее в дом родной!» В общем, «всё сложно». Кедр, сандаловое дерево, ваниль, амбра, пачули, дубовый мох. (Господи, еще и мох.)
...Или вот, например, костус. Вы когда-нибудь слышали это слово? Я нет.

***
Когда же зряшное, несказанное слово,
хоть бы какое хворенькое слово,
хоть бы тупое, кругленькое слово,
короткой памяти длину надставит,
когда же хоть какое-нибудь слово
восставит ту с нестиранной косою,
с немытыми носками под подушкой.
Когда уже плевать какое слово,
напомнит ту, которую не помню,
которую дразнила до психоза,
чтоб от себя отвадить униженье.
Когда любое слово из помета
меня пометит в книге угрызений,
как чья-то фрикционная собака, —
тогда скажу — не та, не та, — но Маша (...).

(Рада Орлова.)

Вот костус и есть это зряшное, но сказанное слово. Им торговали еще в первом веке нашей эры. Целых 120 римских кораблей целый год совершали походы в Индию, чтобы закупить, в частности, и эту специю. Черный перец, нард и его, костус.

Глупое растение, похожее на сорняк. То ли лопух, то ли репейник, то ли чертополох. Семейство сложноцветных.

Сперва корни высушат, потом перед извлечением душистых веществ замочат, измельчат, потом благодаря дистилляции с паром получат из корней эфирное масло: очень вязкую жидкость желтоватого цвета. Но и тут всё не слава богу. Масло упорствует, отделяется от воды очень плохо и медленно, да еще частями еще и норовит раствориться в воде. «Решают эту проблему экстракцией смеси неполярным растворителем».
Божечки ты мой. Как же они все до этого додумались-то в первом веке нашей эры? Я бы прошел мимо этого корня и не заметил.

Она могла дышать и говорить,
но те слова, что ранее сбирались
в хрустальный шар магического свойства,
— теперь прыгучей дробью ударялись
о стенки кокона, и ранили саму,
и столько причиняли беспокойства,
что больше возлюбила тишину
и сны-воспоминания о рокоте.
Во снах он звался как-то по-иному
и духом бестелесным плыл по комнате.
А сестры подлые твердили — он дракон,
убей его, не то пожрет того,
кому отец он. Огненный светильник
она в ночи над спящим занесла,
но в черные бурлящие масла
срывалась вниз, как плод половозрелый,
одна слеза. И тотчас просыпалась
она от боли. Над ее скулой
горел ожог — коричневая умбра.
И вечер был, и было утро,
и день второй.
А третий день настал, когда осталась
одна способность к испаренью влаги.
За стенами шумел пчелиный рой.
И с шелестом растительной бумаги
связующая нитка раскаталась
и бросила ее на перегной.

(Это опять фрагмент из стихотворения Рады Орловой. Найдите ее тексты, они того стоят.)

...Говорят, запах правильно подготовленного костуса очень мягкий, древесно-цветочный, «немного напоминающий ирис и ветивер, немного жирно-восковой, но без прогорклых неприятных нот».
Это ведь сказано про стихи.
Настоящие стихи – древесно-цветочные, немного жирно-восковые, но без прогорклых неприятных нот.
Как написала одна самодеятельная поэтесса, которой уже нет в живых (сейчас бы ей было лет семьдесят): «Как ты меня любить устал/ Привыкла я грустить/ Стихами развлекаясь».

Вот и я тоже привык.
И грустить, и развлекаться. Прочитаю текст, поднесу пальцы к лицу (хотя касался только клавиш), принюхаюсь. Точно. Древесно-цветочные, немного жирно-восковые, но нет неприятных прогорклых нот. Ну нет этих нот. Ни неприятных, ни прогорклых.
______
(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit, ноябрь 2020)


https://sovlit.ru/tpost/x963549ds1-zapah-schastya
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

На зеленом условном холме сидят условные красные люди. Один красный условный мужчина стоит. Он играет на скрипке. За желтой скрипкой, стоящей фигурой и плечами сидящих – синее условное небо.

Это Матисс. Его работа «Музыка». Мы все ее видели, и если не в Эрмитаже, то на репродукциях в книгах и интернете — точно.

Но мы никогда не видели ее по-настоящему.

Оказывается, это картина с заживо погребенными.
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12987157.shtml


круг с птицей

(no subject)

http://literratura.org/issue_non-fiction/3556-dmitriy-vodennikov-o-tosklivoy-volynke-i-grammofonnoy-igolke.html

Чем тут «ужасен» граммофон? Тем, что он устарел и стал пошлостью почти сразу, как только появился. Мещане, дачники, пустые досуги.
У Тэффи этих граммофонов полно. В одном проходном рассказе мелькает: «Попросил меня сыграть на рояле что-нибудь церковное. – Да я не умею. – Ну, и очень глупо. Церковное всегда надо играть, чтоб соседи слышали. Купи хоть граммофон».

Всё в одной связке: «церковное всегда надо играть, чтоб соседи слышали», которое играют на рояле и которое играет теперь граммофон. Ах, мой милый Августин, всё прошло, всё.

У Андрея Платонова в его записных книжках встретилось: «Гордость: отец сажает 10-летнюю дочку, надевает ей очки, открывает окно, заводит граммофон, пьет чай. Прохожие завидуют: дочь в очках – образованная, граммофон – богатство, чай пьет с сахаром».
Пройдет лет двадцать-тридцать – и у Ахмадулиной граммофон уже выйдет очищенным из огня и пыли времени, как Феникс (и может быть этой пылью и очищенный, как чистили раньше песком самовар), прощенный и простительный, как символ всего, на что она хотела бы быть похожа – по крайней мере, чего бы не устыдилась.


О, для раската громового
так широко открыт раструб.
Четыре вещих граммофона
во тьме причудливо растут.

Я им родня, я погибаю
от нежности, когда вхожу,
я так же шею выгибаю
и так же голову держу.

Я, как они, витиевата,
и горла обнажен проем.
Звук незапамятного вальса
сохранен в голосе моем.

Не их ли зов меня окликнул
и не они ль меня влекли
очнуться в грозном и великом
недоумении любви?


Впрочем, Ахмадулина – какой с нее спрос? У Берберовой в ее книге «Курсив мой» есть более показательное:

— Советское дитя! — сказала мне однажды в 1920 году одна барыня, взяв меня за подбородок и сверля меня глазами.
— Что вы хотите, Марья Иванна, мы едим перловую кашу, танцуем под граммофон и носим рвань.

Диагноз поставлен, слово найдено, вопрос снят.
круг с птицей

(no subject)

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d1%81%d0%b5%d1%80%d0%b4%d1%86%d0%b5-%d0%b0%d1%80%d0%b1%d1%83%d0%b7%d0%b0/?fbclid=IwAR0nF7S7UdFN5yViemHpGg4Yqk9Edx6EhnxVGwyDqVANcHgPYeJld9hiTTs

На днях умер Марк Захаров. Я хожу по улицам с плеером: там у меня крутятся песенки. Года три назад, когда началась моя последняя – лучшая любовь – хотел закачать туда трек из «Юноны и Авось»: «Ты меня на рассвете разбудишь». Ну вот была у меня такая глупая идея. Хотел найти именно тот вариант с высоким каноном, когда вторым голосом за уже прозвучавшей строчкой «Ты меня никогда» выпевался повтор. Но всё было не то: другое пение, не те певцы.

И качнутся бессмысленной высью
Пара фраз, залетевших отсюда:
Я тебя никогда не увижу
Я тебя никогда не забуду

Вот именно тут этот канон и возникает. Да, грубо, да, душещипательно, да, стыдно даже в этом признаться.

А потом сознательно плюнул. Не хочу, чтоб эта песня у меня была. Она у меня точно закрепилась за тобой. Не хочу представлять, что это о тебе, когда певцы этот канон поют. Выбросил все варианты из плеера.
круг с птицей

Колонка на сайте миллионер.ру

У Хулио Кортасара есть короткий рассказ «Мы так любим Гленду». Там поклонники стареющей актрисы, чтоб уберечь ее от оскудения таланта, которое становилось для них всё очевидней, приходят к выводу, что лучше ее убить.

И их замысел — это не месть постаревшей целлулоидной возлюбленной, их замысел бескорыстен: они просто не хотят смотреть. Они слишком много вложили в нее любви, чтобы видеть теперь, что их жизнь напрасна. Она перестала светить — она должна умереть. Потому что она не человек, а энергоноситель. А они — кормятся светом.

Пугачева – не Гленда. Ее не убьешь. В ней есть такая сила духа, что зрителям всё равно: хрипит она, забыла ли слова (она два раза забыла слова на этом последнем шоу: это к вопросу о том, как шел концерт – вживую или нет). Она сама кого хочешь убьет.

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b6%d0%b8%d0%b2%d0%b8/?fbclid=IwAR1jptOSMubwKa6Ef8k_soHOLhVPs4UufRZOer-1HKJqAUZ-sVqqId7aXYk
круг с птицей

Колонка для сайта "миллионер.ру"

http://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d1%81%d0%be%d1%81%d0%b8%d1%81%d0%ba%d0%b0-%d0%b2-%d0%bf%d1%8b%d0%bb%d0%b8/?fbclid=IwAR3g2gWZUmPGqchUNyEgYF_xzwNZZ4u7epOkC98brKED37CQblWpLtPgx48

Но что там стрелы и Себастьян! Анна Ахматова, например, любила ходить с прорехой на халате (прям по шву) от самого верха бедра.

Лидия Корнеевна Чуковская записала однажды, как АА вспоминала про свою юность: «Я ходила в туфлях на босу ногу и в платье на голом теле – с прорехой вот тут, по всему бедру до самого колена, и, чтобы не было видно, придерживала платье вот так рукой».

«Я подумала, – сумрачно заметила Лидия Корнеевна, – что и в пятьдесят я частенько вижу ее в халате с прорехой по всему бедру».

А Алла Пугачева в конце брежневского времени, когда ее достали запреты, а концерт на День милиции давали в прямом эфире, решила выйти на сцену в узком сером платье на молнии и потом его в конце песни расстегнуть. Но не успела. Брежнев неожиданно умер и концерт отменили.

Об этом Алла Борисовна рассказала уже в наши дни на телеканале «Дождь».

— А под платьем – боди? – спросила Пугачеву невинная Ксения Собчак.

— Зачем боди? – усмехнулась Пугачева.