Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

круг с птицей

текст для Юности

ЗВЕЗДА ПО ИМЕНИ СИНИЦА

Мы живем в разных фильмах.

Эту фразу я даже не помню, где услышал. Но это правда. И это все: приговор, безнадежность, факт. Если мы живем в разных фильмах, этого уже не переделать.

Я, например, живу в «Безымянной звезде». Был такой старый советский фильм, его снял еще молодой, сорокалетний, кажется, Михаил Козаков. Там играли такие же молодые Костолевский и Вертинская. Господи, подумал я сейчас, эти же фамилии молодым ничего не скажут. Но мне он нравился. Несмотря на все его недостатки, советские швы («наши играют иностранную жизнь»), несмотря на всю его сентиментальность. Ну не великий, да. Но что-то в нем было.

Например, там был хороший эпизод, физиологически достоверный, честный.

Вертинская играет яркую, взбалмошную барышню, которую ссаживают на провинциальной станции («в степи», как она говорит) с поезда, потому что у нее нет билета, только фишки из казино. И молодой учитель астрономии встречает ее на этой ночной станции, так как пришел забирать прибывшую из Бухареста редкую книгу по астрономии, потому что ему надо проверить, прав ли он, не почудилось ли ему, что он действительно открыл новую звезду, — и эта женщина поражает его.

«Когда я встретил вас тогда, на станции, вы были такая белая, ослепительная». Он дает ей приют на одну ночь. Рассказывает ей про свое открытие. «Вот же, вот же она, эта звезда, ну как же вы не видите?!» Влюбляется в нее.

Но эта ночь, как ей и полагается, проходит. Он бежит утром покупать ей какие-то шмотки (она же ехала в вечернем платье, с боа, с фишками), но перед этим он, уже одетый, садится на кровать и будит ее поцелуем.

И вот тут этот физиологический честный, идеально достоверный момент и наступает. Он, умытый уже, целует ее, только проснувшуюся, а она не дает ему своих губ.

Она как-то по кошачьи скользит по его губам щекой, отворачивает рот, не разрешает поцеловать с языком.

Неудивительно.

Она же только проснулась. Она не чистила зубы.

Нет, такая ослепительная женщина (потом ее именем он еще назовет открытую им звезду) никогда не даст мужчине свой слишком человеческий утренний рот. Она же не какая-то неумытая школьница, она femme fatale: она сама и есть эта самая белая звезда.

Поэтому она выскользнет под каким-нибудь благовидным предлогом в ванную комнату (там вместо душа лейка) и хоть пальцем, но эти зубы почистит.

В общем, это первое движение Вертинской уклониться — было идеальным.

Потом режиссер все-таки заставит ее утренний поцелуй Костолевскому, учителю астрономии, дать. И это, конечно, было неправильно. Потому что Вертинская по-женски эту невозможность несвежего утреннего поцелуя знала, чувствовала, а мужчина-режиссер — нет.

Ну а теперь не про поцелуй. А про саму коллизию этого фильма.

Костолевский, как мы догадались с самого начала, конечно же, потом потеряет навсегда свою ослепительную женщину.

Мы даже поссорились с одним моим товарищем, обсуждая этот фильм. (Делать как будто было нечего: лучше бы мы Тарантино обсудили.)

— Отвратительно и трусливо, — скажет он мне, посмотрев фильм. — Что он сделал, этот учитель младших и старших классов, чтоб задержать Вертинскую в своей захудалой жизни?

— Он отказался от нее, — ответил я. — Когда ее настоящий мужчина приехал в тот город на невиданном по красоте автомобиле, нашел ее («ты волновался из-за меня?», спросила она, «да», ответил он, «но недолго — я вспомнил, что у тебя, кроме игральных фишек, не было в этот вечер никаких денег, и стал планомерно объезжать все пригородные вокзалы: и я нашел тебя, я ведь всегда тебя нахожу»), учитель понял, что они с этой женщиной живут в разных фильмах. И нет у него ни такой силы, ни такого автомобиля, ни такой уверенности. А главное — нет у него этого знания, что эта белая, в шляпке и кудельках Вертинская — его. А у Козакова (это он приехал за ней на автомобиле) есть.

И дело тут не в лейке.

«Я ведь всегда тебя нахожу», это все, что мы хотим с той стороны любовной вселенной услышать. Даже не услышать, а просто почувствовать животом.

А не это все: «Там, рядом с Алголом» (ну вообще, не Алголом, а Алголем, но в фильме она почему-то называется без мягкого знака) «есть звезда, которая с этой ночи будет носить твое имя».

Кстати, о животе и залетевших птичках.

На мой балкон четвертый день прилетает синичка. (Зачем ты здесь? Я не кормлю птиц. Здесь ты ничего не найдешь.) Но она все равно прилетает.

Нервно прыгает с пола балкона на решетку, на сперва усохший, а теперь промокший букет (пусть полежит до весны, сгниет окончательно эта икебана). Это явление сюда и прыгание по букету — ее большая ошибка. Где-то там, на соседних, ее кормят, но она забыла: поэтому промахивается и залетает ко мне.

«Дура, тебя не тут любят, тебя ждут на другом. Другой человек рассыпает для тебя пшено или сало зимой вешает; может быть, это даже какая-нибудь бабушка», — говорю я.

Но синичка прилетает за манной небесной именно ко мне. Вечная наша ошибка: мы пришли не туда. Вышли не на той станции, или нас просто высадили, и вот мы стоим, здесь, в степи, и знаем: мы оказались не в том месте, не в тот час. Мир как иллюзия. Жизнь как не просыпавшееся сверху пшено. Сгнившая икебана.

Но есть человек, который будет методично облетать все балконы в поиске тебя. Где ты там наглоталась пшена, политого водкой? Где ты там нагадила на балкон? Где ударилась об стекло? Где упала?

Точнее, конечно, не человек. Синиц. Мужской род. (Синичка — женский, мужской — синиц. Ну не «синица-самец» же?) Запомни: этот странный синиц — именно твой.

Наплюй на провинциального учителя, оставь ему допотопную лейку, бери шляпку, садись в автомобиль. Только человек, который методично ищет тебя на всех балконах, стоит того, чтобы быть с ним. Только он.

Другого фильма не будет.

___

Дмитрий Воденников, журнал Юность, 28 января 2021

https://unost.org/authors/zvezda-po-imeni-sinicza/?fbclid=IwAR2GDXg8TUugXesTLHehN5ZjeqADkVDWEvznKwqNZPD7-v0KP-WSGyyoOj8
круг с птицей

(no subject)

НА ПЕРВЫЙ-ВТОРОЙ

Счастье – это не покой. Счастье – очень сильная эмоция. В сущности, счастье – это стресс.
А стресса нас учили избегать.
До этой мысли я додумался, встав на рассвете и собираясь писать о Розанове. К Розанову это не имело отношения, просто параллельная мысль, но, когда я сел писать о Василии Васильевиче и гимназии, я всё думал: а как он относился к счастью, что про него писал?
Выяснилось, что примерно то же самое, что и я. (Додумались оба – с разных сторон времени – стукнулись мыслью, как лбами в метели, когда шли: он в будущее, я – в прошлое.)
Василий Васильевич считал, что люди свое предназначение в этом мире видят неправильно. Хотя бы потому, что каждый раз, когда человек пытается представить себе счастье, он страдает и мучается. То есть сам человек, его принцип, его внутреннее руководство, его инструкция, если угодно, не могут быть выражены в идее счастья.

И тут я, как назло, вспомнил, что Розанов однажды испортил жизнь одному своему ученику. Хотя и сам ученик тоже не отставал: он даже угрожал учителю. Виданное ли это дело?

«Честь имею доложить Вашему Превосходительству о следующем факте (...): ученик сего класса Пришвин Михаил, ответив урок по географии и получив за него неудовлетворительный балл, занял свое место за ученическим столом и обратился ко мне с угрожающими словами, смысл которых был тот, что если из-за географии он не перейдет в следующий класс, то продолжать учение он не станет и выйдя из гимназии расквитается со мною, «меня не будет, и Вас не будет»». Так написал Розанов в докладной записке на имя директора гимназии 20 марта 1889 года.

После чего будущий писатель Пришвин был отчислен из елецкой гимназии с волчьим билетом.
(Да-да, дело происходило в Ельце, а Елец нам город тоже не чужой – все мы помним это горькое восклицание Нины Заречной: «Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями».)
Волчий билет – это когда ты не можешь поступить ни в какое другое учебное заведение. То есть куда ни плюнь – везде тоска, везде третий класс, везде убитая чайка, везде сюжет для небольшого рассказа.

Они потом встретятся, Розанов и Пришвин, как Треплев и Нина, как Гамлет на том свете и Розенкранц. Когда уже ничего им друг от друга не будет надо, когда уже всё неважно, когда уже всё прошло.
Через двадцать лет они столкнутся в Религиозно-философском обществе, на каком-то собрании.

«Состоялось свидание с Розановым», – запишет Пришвин в своем дневнике.

«– Пришвин был тихий мальчик, очень красивый.
– А я бунтарь.
– У меня с одним Пришвиным история была.
– Это я самый.
– Как?»
Вот и встретились два врага. Одному уже 54, второму 36. Оба они писатели. Один славен, другой только еще начинает. Первый преподавал второму географию, а второй стоял у доски и не хотел отвечать первому урок. (На первый-второй рассчитайсь.)

– Это было когда-то, – скажет первый. – Я не мог поступить иначе: или вы, или я. Я написал. Вас убрали в 24 часа. Это был единственный случай. Голубчик Пришвин, простите меня, только это пошло вам на пользу!

Как мило. Они стоят друг против друга, улыбаются, пожимают руки. Но мы-то помним: волчий билет. Но мы-то помним: «меня не будет, и Вас не будет».

А еще мы помним, что, когда человек пытается представить себе счастье, он мучается и страдает. Но черт его знает: может тогда они и испытали счастье? Чувство удовлетворенной мести и чувство обретенной свободы. Счастье – это же не покой. Счастье – очень сильная эмоция. В сущности, счастье – это восторг, стресс, сильно колотящееся сердце.

Избежим же счастья.

_______

(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», декабрь 2020)

https://ug.ru/39553-2/
круг с птицей

(no subject)

ОТ НАС ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО НАША КЛИЧКА

Саше Блоку не нравилось в гимназии. Товарищи грубы, учителя чужды, всё остальное дико. Мать думала: не надо было его отдавать в гимназию в таком нежном ребячливом возрасте. Но Саша Блок потом привык. Всё там, конечно, было не как дома, где еще до поступления в гимназию его учил студент Грибовский латинскому языку. (Небольшой шаг в сторону: однажды к родителям приехали соседи, профессор Фаминцын и Менделеев со своей маленькой дочкой – тут у читателя должно стукнуть сердце, все разбрелись по саду, искали мальчика, а мальчик весь потный, в испачканном матросском костюме, в это время в овраге строит римские дороги и акведуки.) В гимназии такого, конечно, не было.

Он вообще учился неровно.

Хуже всего шла арифметика и вообще математика. (Здравствуйте, Александр Александрович, я с вами: я до сих пор нетвердо знаю таблицу умножения, ах, кого я обманываю, вам из сиреневых туманных далей сейчас всё видно: я вообще ее не знаю). Но зато по русскому языку всё шло прекрасно и гладко.

Хотя был и один, почти анекдотичный, случай. Гимназист Саша принес матери свой ученический дневник, где была запись: «Блоку нужна помощь по русскому языку». Подписано: «Киприанович». Что там за сиреневый туман всплыл тогда в голове преподавателя, мы никогда уже не узнаем. Но сам Киприанович потом еще всплывет в одном воспоминании.
Основатель и руководитель издательства «Алконост» Самуил Миронович Алянский вспомнит как-то в пустяшном разговоре, мимоходом, про первые три класса своей Введенской гимназии и что потом с четвертого уже перешел в гимназию Столбцова.

Но Блок его остановит:
– Вы учились во Введенской гимназии? Ведь я тоже там учился, я окончил Введенскую. Скажите, каких преподавателей вы там запомнили?
Алянский начнет перечислять – и вот тут и мелькнет фамилия преподавателя русского языка и латиниста Ивана Яковлевича Киприяновича, точнее, даже не фамилия, потому что никто из гимназистов ее не знал (какие хорошие детки, мало вам в дневниках замечания писали), а всего лишь привязавшаяся глупая кличка: все звали его Арноштом.
Александр Блок оживится и улыбнется: – Очень интересно. Ведь я тоже учился у Киприяновича, и Арношта очень хорошо помню. Киприянович, должно быть, при вас совсем уже старенький был, при мне уже он был седым. Знаете, я у него по русскому языку никогда больше четверки получить не мог. А у вас какая отметка была по русскому?

И вот тут основатель «Алконоста» совершит бестактность. «Пятерка». Сконфузится (о боже, боже, какая чудовищная нелепость, «моя пятерка рядом с четвёркой поэта Блока» - какие все нежные существа, ну ничего, скоро придет 1914, потом 17-й, и все узнают, что такое настоящая чудовищная нелепость) и поэтому сразу поспешит добавить, что пятерка его была не за грамоту, а за хороший почерк, который Киприянович высоко ценил.

...У Блока есть стихотворение про колокола, которого я до недавнего времени не знал. Оно совсем о другом, но там нам важен финал.

Над мировою чепухою;
Над всем, чему нельзя помочь;
Звонят над шубкой меховою,
В которой ты была в ту ночь.

Мне нравится эта шубка. Эта шубка, которая пусть на миг побеждает в памяти всю мировую чепуху, эта наша смешная или странная кличка, эта четверка по русскому языку, этот хороший почерк, который учитель Киприянович так высоко ценил.
________
(Дмитрий Воденников, колонка в «Учительской газете», ноябрь 2020)
круг с птицей

(no subject)

СБРОСИТЬ НАСТРОЙКИ

Однажды я уехал из дома.
Нет, это были не ссора, не побег, просто я решил жить один.
По тем временам снять отдельную квартиру было еще возможным – она не стоила как две твоих зарплаты. В 1995 (а было мне тогда 26 лет) квартира стоила 200 долларов.
Надо сказать, что у меня прекрасные отношения с моим братом, мачехой и отцом. Особенно с мачехой – я даже со второго класса называю ее «мамой». Долгое время она была моим лучшим и единственным другом.
Но так уж случилось, что вот я уехал на другой конец города (мы посидели утром с ней на нашей кухне, покурили, я взял сумки и уехал), прошло пять дней, она позвонила мне по стационарному телефону (тогда никаких мобильных не было) и сказала со справедливой обидой: «Прошла почти неделя, но ты даже не позвонил».
Сбросить настройки.
Кажется, это так называется. И мне до сих пор стыдно, что в том засохшем 1995 году я так поступил. Что это было? Почему? Я как будто вошел в воду – и вышел через несколько минут обновленным.

У Линор Горалик есть любимое мной стихотворение, симбиоз «Федориного горя» и библейского мифа о бегстве евреев из Египта. Заканчивается стихотворение так:

"Когда они все-таки добежали до реки, -
измученные, треснувшие, надбитые, -
он обернулся и сказал им: «Вот увидите,
мы войдем в воду — и выйдем из нее другими».
Но тут река расступилась".

Река расступалась неоднократно.

Совсем недавно, через двадцать четыре года после того, как я уехал жить самостоятельно, я ждал одного важного письма, но оно почему-то всё не приходило. Теперь много мессенджеров (иногда я даже с ума схожу: не помню, где мне написали, хожу потом по всем программам, ищу – может, в ватсапе, может, в почте, может, в личных сообщениях в фб или, может, вконтакте?), поэтому я просто написал организатору того своего выступления в один из них: «Я не получил вашего письма с билетами». Куратор проекта ответила: «Мне пишут, что у вас переполнена почта. Вы можете ее немного почистить?»
Я стер два «тяжелых» письма и билеты сразу пришли.
Но некоторая экстремальность поступка – это мое (мне даже один врач недавно это сказал: «Слушайте, ну вы и экстремал»). Поэтому я вдруг решил стереть из почты многое.
Сперва я стирал самые ранние, ненужные (какие-то уже давно отцветшие рабочие переговоры), сохранял от NN и MM (любовная память), потом вдруг вошел в раж и стал стирать всё не глядя: открывал новую страницу почты, ставил галочку «стереть всё» и просто нажимал.
Через тридцать минут почта опустела. Все три тысячи писем за двадцать лет полетели в забвение.
Даже это:

«И вот только тогда через сутки, уже в москве, за минуту, как пришла твоя смс-ка,
я вдруг понял, ЗАЧЕМ Я ЕХАЛ ТУДА.
Через все месяцы, все километры, через эти три дня.
Я ехал, чтоб посмотреть на тебя в упор.
И чтобы обнять.
Очень может быть, что в последний раз.
Как тогда на улице, в поднебесном аэропорту.
Просто так: не по-братски, не по-дружески, не как любовник, и не как бывший любовник.
А так просто — на десять секунд, как будто бы навсегда.
Вот интересно, стоит вся эта груда времени, все эти безумные километры одного десятисекундного объятья?»

Сбросил настройки.

(Сейчас полез на сайт со своими стихами, который завели и поддерживают одни ребята, хотел скопировать этот фрагмент – смотрю: а сайт не открывается. Что-то там у них просрочено. Тоже своего рода «сбросить настройки». Почему-то в такие моменты я чувствую не раздражение, а радость. И еще: если то, что ты написал, нужно людям, ты это все равно где-нибудь найдешь. Вот как я сейчас.)
Линор Горалик – учитель, сайт – учитель, даже переполнившаяся почта – учитель.

У Карлоса Кастанеды в его книге о Дон Хуане (не помню уже какой) был эпизод, когда герой и его учитель пережидают бурю в пещере. Не помню, о чем они говорили, но я тогда подумал: так и надо. Учитель всегда в пещере.
Может, он ему там как раз говорил: «Человек живет только для того, чтобы учиться, а чему учиться – хорошему или плохому – зависит лишь от его природы и его судьбы».
Что ж, можно учиться и у пустоты.

… Недавно прочитал в ленте: «Давайте себе представим на минуту, что на Земле исчезают все носители информации – бумажные, электронные и любые другие. Не остается ни одного записанного слова, рисунка или символа. И перед людьми встает задача – восстановить максимум возможного».

Нет-нет, это не про пресловутое: что ты возьмешь на необитаемый остров.

Дмитрий Чернышев писал: «С большой долей вероятности будут быстро восстановлены стихи и песни известных поэтов и религиозные тексты – все, что заучивается наизусть. Легко будет восстановить детские сказки, пословицы и поговорки, анекдоты, колыбельные, кулинарные рецепты. Не будет проблем со шлягерами и с классической музыкой – у музыкантов прекрасная память. Из большой прозы сильнее всего повезет самым раскрученным авторам – тем, чьим творчеством занимаются литературоведы. Но уже здесь неизбежны серьезные лакуны. Попробуйте восстановить полное собрание сочинений Льва Николаевича. Или две тысячи пьес Лопе де Вега. От многих книг останется только примерный каркас сюжета. Десятки тысяч авторов и их произведений будут утрачены навсегда».

Мне эта идея понравилась. Сбой, катастрофа, просто вымирание и горстка людей сможет из всей сокровищницы – по памяти – восстановить только крохи. «Не более одного процента культурного наследия человечества».
«В связи с чем возникает вопрос – насколько сильно нужно все остальное, если оно не оставляет следов в нашей памяти?»
И потом замечает: «Кстати, обратите внимание на то, что попса будет восстановлена практически вся. Без потерь».

И вот еще один полезный урок. Спасибо, Дон Карлос.

Стереть всё. Всю свою жизнь. Чтобы осталось только самое важное. И пусть это будет какая-нибудь дешевая песенка: в момент нашей смерти в бреду будет звучать именно она. Или крутится какая-то не самая великая строчка.

В общем, интернет-пользователь, написавший про этот мысленный эксперимент, тоже учитель.

Как и учитель Карел Чапек. Написавший в своей пьесе «Средство Макропулоса» (еще одна невеликая пьеса) последнюю реплику.
Если помните, сюжет там такой: оперная дива, которой «как будто холодно, когда она виртуозно поет», оказывается, живет уже триста лет. Весь сюжет крутится вокруг секрета вечного нестарения, который известен только ей и еще одному человеку, и рецептом, которым хотят завладеть все остальные участники этой полукомедии, полудрамы.
В конце пьесы Эмилия Марти сжигает этот клочок бумаги и восклицает, открыв нараспашку окно: «Конец бессмертию!»
Вот они, мои учителя: Дон Карлос, стертая почта, упавший сайт, Линор Горалик и Эмилия Марти.

Но есть и другие.
Даже когда будут уничтожены все носители информации, бумажные и электронные, я вспомню финал толстовской повести «Смерть Ивана Ильича». Нет, не дословно.
Я вспомню слова: «И тогда он вдруг понял: смерти нет. Всё кончено. Тогда он потянулся всем телом куда-то вперед и провалился туда, в свет».

Проверим по условию задачи мою память.

«Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.
- Кончено! - сказал кто-то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. "Кончена смерть,-- сказал он себе. -- Ее нет больше".
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер».

Я проиграл.
Но тут река расступилась.
____
(Дмитрий Воденников, «Учительская газета», сентябрь 2019)
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПЛАЧУЩИЕ ИВЫ ЯПОНСКОГО ЛЬВА

Когда ивы скорбят, цветы плачут. Ива плакучая клонится, значит, такого же оттенка, как и зима. Лед капризничает, вода талая – как эхо. Вода ничья, и я, и я, и я.

Если бы грустный японец хотел написать что-то про зимнюю иву и разрыв, он, не как я, нагромоздил бы длинные бессмысленные русские слова, он поступил бы иначе.

Всего семнадцать слогов, первая строчка – 5 слогов, вторая – 7, третья – опять 5. Впрочем, мог бы и записать хайку про иву в строчку. Но количество слогов все равно бы не прибавилось.

«Даже кашляя,
Я остаюсь
В одиночестве».

Кашлял сегодня в ночи (долгая простуда), не знал, что кашляю как новатор. Автор стихотворения про кашель и одиночество Одзаки Хосай (1885-1926), алкоголик и неудачник, стал свидетелем и участником революции в хайку. Там осталось всего три слога в каждой строке (в переводе нет смысла их считать, я уже считал, там больше, но в оригинале было только по три).
Кашляя в одиночестве в своем стихотворении, Одзаки Хосай не знал, что кашляет как старый князь Болконский, но старый Болконский тоже, в свою очередь, не знал, что когда-то будет сокращен до хайку.

... В 1886 году (обратите внимание на эту дату: Одзаки Хосай только еще лежит в однолетней своей колыбели) в Японии вышел русский роман, в переводе получивший название «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».
Мы никогда не догадались бы, кто автор этой довольно тонкой русской книги.
Переводчик романа Мори Тай в предисловии объяснил, что в оригинале было слишком много лишнего, поэтому он взял на себя смелось выкинуть оттуда всё ненужное и оставить лишь главное – а именно любовную линию.

Так Япония узнала «Войну и мир».

Все, связанное с этим удивительным фактом про толстовскую эпопею, включая последнюю фразу, я узнал благодаря цитате из лекции А. Садоковой, посвященной японской культуре эпохи Мейдзи в одном из блогов.

Полез проверять.

Нашел. Это словно баобаб, переведенный как сакура.

Первые переводы русских произведений, и так уже сделанные с английских изданий, искажались еще больше в связи со своеобразной традицией японского перевода. Менялась листва, чикались ветки, сокращались количество древесных годовых колец. Это вообще, в принципе, нельзя назвать переводом: иностранные книги просто вольно пересказывались.

Итак, ни войны, ни мира – длинный столбец иероглифов как название. В предисловии Мори Тай рассказывает, какое сильное впечатление на него произвел этот русский роман. Он его перечитывает несколько раз и всякий раз находит места, которые снова потрясают его. Над судьбами главных героев он плачет, «как слабая женщина или дитя».

Эти герои проживают свои отношения и чувства как явления природы. Поэтому так много тут времен года, деревьев, цветов и бабочек. И все эти деревья, и бабочки, и времена года приобретают устойчивый символический смысл. Первая глава романа имеет название «Ива, стряхивающая снег, — возмущение праздной жизнью Шерер» (вы узнали, конечно, это имя). Вторая – «Цветок, плачущий под дождем, — тоска Лизы о муже». Четвертая – «Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, завидует любви Николая и Сони».

Боже мой, боже мой. Это же мы. Это мы – обезумевшие бабочки от холодной росы. Так и буду теперь просить себя называть.
Текст первой части романа занимает в переводе всего 174 страницы. (Русские школьники должны за это поставить Мори Таю памятник, я считаю.) После чего идет послесловие, где кратко рассказывается о событиях, которые произойдут в последующих томах – их, я напомню, четыре. Но оставшихся томов не воспоследовало. Напрасно Мори Тай интриговал и рассказывал кратко о грядущих событиях, как раньше рассказывали в многосерийных советских фильмах о новых поворотах сюжета. Издание продолжения не имело. То ли издательство прогорело, то ли сам переводчик убедился в непосильности этой затеи.

Неудивительно, что у многих японцев Толстой запечатлелся в уме как человек с седой бородой, будто сразу таким он явился на свет, как Будда, как полубог, как учитель. Они воспринимали Толстого личностью, стоящей где-то очень высоко, недосягаемо для простых людей. Говорят даже, раньше японцам казалось, что не было у Толстого ни юности, ни детства, что он всегда был таким мудрым и старым. И уж точно никогда не кашлял в одиночестве. Потому что ни кашля, ни одиночества для таких людей нет: они говорят со звездами, слышат слова ветра и океана.

В принципе, можно было на этом закончить. Но я закончу на своем, мелком и смертном.

Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, – это я.
____
(Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2020)
круг с птицей

Колонка в блоге Storytel

https://blog-russia.storytel.com/istoriya-dnya/solnechnye-ulitsy-bez-kontsa-dmitriy-vodennikov-ob-iosife-brodskom/?fbclid=IwAR0JiUljO6Q9dPsJJgcqR_3E49ih5gnOOQu5ja7bvLqbrWWXBJABX8N1Ivc

«…Упрямый, настойчивый, ленивый. Грубый. Мешает проведению уроков, шалит. Домашние задания письменные выполняет очень плохо, а то и совсем не выполняет. Тетради имеет неряшливые, грязные, с надписями и рисунками. Способный. Может быть отличником, но не старается».

Это характеристика на ученика Иосифа Бродского, когда он учился в четвертом классе.

На следующий год характеристика немного лучше: «много читает», «хорошо рисует».

Но и это не помогло. В седьмом классе Бродский остается на второй год. В восьмом классе — встает и выходит за дверь.
круг с птицей

колонка в «Учительскую газету», апрель 2020

КРУПНАЯ МОРДОЧКА МЕЛКОГО БЕСА
Дмитрий Воденников

Что ты там шуршишь, прячешься за стульями, выглядываешь из-под кровати? То прикинешься тряпкой, лентой, веткой, то по полу катаешься, то обернешься собачкой, столбом пыли на улице, то спрячешься за несуществующем в те времена интернет-ником?
Недотыкомка.
Странное существо. То ли пень, то ли волк. Это про тебя еще до всякого Сологуба Пушкин писал. Бесы у него, Александра Сергеича, возникают тоже из пыли, только снежной.
Удивительно, как много вообще в русской литературе бесов. Вот и тут: откололся и мелкий бес от «Бесов» Достоевского, вылез из другого его же романа «Идиот» (помните, там было в третьей части, в главе пятой, чудовищное насекомое, о котором говорит Ипполит в своей исповеди?)
«Я заснул, (...) и видел, что я в одной комнате (но не в моей). (...) в этой комнате я заметил одно ужасное животное, какое-то чудовище. Оно было вроде скорпиона, но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее (...), оно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца, к хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста толщиной не больше десятой доли вершка».

Мы читаем «Мелкого беса» Сологуба и нам мерещатся не только недотыкомки, но и разные типы Передоновых. Вот Смердяков, вот человек из подполья Достоевского, а вот чеховский учитель Беликов (Передонов ведь тоже учитель). Но Ардалион Борисович куда страшнее. Беликов боится, «как бы чего не вышло», Передонов же хочет, чтоб что-нибудь как раз, наоборот, вышло. Например, порка.

... Сама идея романа пришла в голову Сологубу, когда он узнал из газет историю одного черниговского инспектора гимназий, некого Китченко, реального, по-видимому, «тронутого маньяка». Тот любил сечь. Было у него такое не тайное наслаждение. «Вопль и плач детей оглашал все здание гимназии. <...> итого 34 ученика ежедневно наказывались розгами. Насладившись истязанием детей в гимназии, Китченко отправлялся в общую ученическую квартиру; здесь повторялась та же история».

Но Ардалион Передонов пошел дальше своего прототипа: он приходит даже в дом своего ученика, чтобы по настоянию матери высечь сына. ««Мерзавец»», - скажет потом ему поруганный розгой мальчик, когда однажды догонит его на улице, проследив от самой гимназии. Тень мальчика, у которого не нашлось своего Гамлета (да и какой у мальчика может быть Гамлет).
Кстати, о тени.
В воспоминаниях о Китченко есть один чудовищный эпизод. Однажды на общую ученическую квартиру поступил новый ученик, учащийся 2-го класса Джогин. «Розовый, кругленький и красивый мальчик — кровь с молоком и отлично выдержанный. Китченко придрался к нему уже на третий день поступления и так высек, что, когда наказанный явился обратно, лица на нем не было; несколько дней мальчик плакал с утра до вечера, ночи не спал от страха. (...) После этого случая Китченко так привязался к Джогину, что сек его за каждую мелочь, что к концу первого года от Джогина осталась только тень, — полнота и розовый цвет лица были съедены Китченко. Когда в начале июля приехала мать Джогина и увидела своего сына, с нею сделался обморок; она так рыдала, глядя на него, что все ученики прослезились. Это была такая сцена, которая на всю жизнь осталась в памяти присутствовавших, все дети понимали и разделяли ужас матери. И никто из родителей не жаловался на этого мучителя!»

... Шуршит, шуршит недотыкомка по углам и под кроватью, хихикает, хрюкает, прячется и снова показывает свою серую мордочку, безликая, гадкая, юркая.
Потом они вырвутся, все эти бесы, в кульминации романа, в апофеозе «передоновщины», в главе про маскарад, где завистливые пьяные гости стали срывать маску с победительницы (на самом деле переодетый мальчик, что тоже важно): дьявольское наваждение, звериные маски, мелкие бесы, страшный сон Татьяны из «Евгения Онегина».

Но откуда взялся он сам, этот Передонов? Точнее, его фамилия.
Считается, фамилия эта образована от латинского глагола perdo, имеющего значение: губить, уничтожать, убивать, расстраивать, разрушать, портить, разорять, помрачать, тратить, проигрывать, терять. Только неблагозвучно это всё на наш русский лад: вот и появляется между «р» и «д» хитрая узкая мордочка гласного звука. Появляется и подмигивает.
Хе-хе.
круг с птицей

(no subject)

Была в позднее советское время помадка-нашлепка на мороженом, розочка.
Вафельный стаканчик без розочки - 19 копеек.
С розочкой - 20.

Нечасто она в продажу поступала, но если поступала, - вот она дверь в чудесную страну из занюханной каморки папы Карло. .
"Тебе с розочкой? Или без?"

Папа, это все равно, как спросить: "тебе жизнь с бессмертием или нет?", "тебе любовь с прощением?", "ты хочешь выучиться на слесаря или высшее образование?"

С розочкой, папа, с прощением, высшее образование, новую курточку, театр, Мальвину с Артемоном и бессмертие.

Много новых сладостей теперь есть вокруг, мы о таких и не мечтали. "Постучите ложечкой по карамельной корочке, потом кушайте крем-брюле".
Какая ложечка, когда крем-брюле это тоже было всего лишь мороженое?

Или вот шоколадный фондан.

"Вы давно просили фондан с базиликом — шоколадный десерт с жидким центром, который подают горячим из печи".

Мы не просили.
Мы и не знали, что он такой есть.
Какой жидкий центр?
Только кекс Весенний, там с центром всё в порядке. Твердый, как генеральная линия партии, внизу, рядом с коркой - одна изюмина. Ой, нет, две.

А уж что там, в этом фондане, может быть базилик - об этом мы и в страшном сне не слыхали. Мы больше по петрушке, ну или вот, допустим, укроп.

Но всё это лирика. Всё утекло и истаяло.
Теперь в супермаркет ходишь, как в музей. Всё равно всё не посмотришь: положил в тележку Мону Лизу, туда же немного фасованного Ван Гога, рядом булькает маленький Гоген, но это только часть. Ах, мы уже устали, давай уже пойдем, всего не купишь!

Это точно: не купишь. Ванильное мороженое, шоколадное, двухслойное, шербет, фруктовый лед.

А стаканчика с разноцветной помадкой-розочкой нет.

Где ты, Мисюсь? - спрашивал Чехов. Где счастье, где дом с мезонином, где все?

"Больше я уже не видел Волчаниновых", - так начинается прощальный абзац этого рассказа Антона Павловича.

Вот и я.
Больше я нигде не видел розочку-помадку на вафельном стаканчике за 20 копеек. И никогда уже не увижу.

Чехову еще повезло.
круг с птицей

(no subject)

СБРОСИТЬ НАСТРОЙКИ

Однажды я уехал из дома.
Нет, это были не ссора, не побег, просто я решил жить один.
По тем временам снять отдельную квартиру было еще возможным – она не стоила как две твоих зарплаты. В 1995 (а было мне тогда 26 лет) квартира стоила 200 долларов.
Надо сказать, что у меня прекрасные отношения с моим братом, мачехой и отцом. Особенно с мачехой – я даже со второго класса называю ее «мамой». Долгое время она была моим лучшим и единственным другом.
Но так уж случилось, что вот я уехал на другой конец города (мы посидели утром с ней на нашей кухне, покурили, я взял сумки и уехал), прошло пять дней, она позвонила мне по стационарному телефону (тогда никаких мобильных не было) и сказала со справедливой обидой: «Прошла почти неделя, но ты даже не позвонил».
Сбросить настройки.
Кажется, это так называется. И мне до сих пор стыдно, что в том засохшем 1995 году я так поступил. Что это было? Почему? Я как будто вошел в воду – и вышел через несколько минут обновленным.

У Линор Горалик есть любимое мной стихотворение, симбиоз «Федориного горя» и библейского мифа о бегстве евреев из Египта. Заканчивается стихотворение так:

"Когда они все-таки добежали до реки, -
измученные, треснувшие, надбитые, -
он обернулся и сказал им: «Вот увидите,
мы войдем в воду — и выйдем из нее другими».
Но тут река расступилась".

Река расступалась неоднократно.

Совсем недавно, через двадцать четыре года после того, как я уехал жить самостоятельно, я ждал одного важного письма, но оно почему-то всё не приходило. Теперь много мессенджеров (иногда я даже с ума схожу: не помню, где мне написали, хожу потом по всем программам, ищу – может, в ватсапе, может, в почте, может, в личных сообщениях в фб или, может, вконтакте?), поэтому я просто написал организатору того своего выступления в один из них: «Я не получил вашего письма с билетами». Куратор проекта ответила: «Мне пишут, что у вас переполнена почта. Вы можете ее немного почистить?»
Я стер два «тяжелых» письма и билеты сразу пришли.
Но некоторая экстремальность поступка – это мое (мне даже один врач недавно это сказал: «Слушайте, ну вы и экстремал»). Поэтому я вдруг решил стереть из почты многое.

Сперва я стирал самые ранние, ненужные (какие-то уже давно отцветшие рабочие переговоры), сохранял от NN и MM (любовная память), потом вдруг вошел в раж и стал стирать всё не глядя: открывал новую страницу почты, ставил галочку «стереть всё» и просто нажимал.
Через тридцать минут почта опустела. Все три тысячи писем за двадцать лет полетели в забвение.

Даже это:

«И вот только тогда через сутки, уже в москве, за минуту, как пришла твоя смс-ка,
я вдруг понял, ЗАЧЕМ Я ЕХАЛ ТУДА.
Через все месяцы, все километры, через эти три дня.
Я ехал, чтоб посмотреть на тебя в упор.
И чтобы обнять.
Очень может быть, что в последний раз.
Как тогда на улице, в поднебесном аэропорту.
Просто так: не по-братски, не по-дружески, не как любовник, и не как бывший любовник.
А так просто — на десять секунд, как будто бы навсегда.
Вот интересно, стоит вся эта груда времени, все эти безумные километры одного десятисекундного объятья?»

Сбросил настройки.

(Сейчас полез на сайт со своими стихами, который завели и поддерживают одни ребята, хотел скопировать этот фрагмент – смотрю: а сайт не открывается. Что-то там у них просрочено. Тоже своего рода «сбросить настройки». Почему-то в такие моменты я чувствую не раздражение, а радость. И еще: если то, что ты написал, нужно людям, ты это все равно где-нибудь найдешь. Вот как я сейчас.)

Линор Горалик – учитель, сайт – учитель, даже переполнившаяся почта – учитель.

У Карлоса Кастанеды в его книге о Дон Хуане (не помню уже какой) был эпизод, когда герой и его учитель пережидают бурю в пещере. Не помню, о чем они говорили, но я тогда подумал: так и надо. Учитель всегда в пещере.
Может, он ему там как раз говорил: «Человек живет только для того, чтобы учиться, а чему учиться – хорошему или плохому – зависит лишь от его природы и его судьбы».
Что ж, можно учиться и у пустоты.

… Недавно прочитал в ленте: «Давайте себе представим на минуту, что на Земле исчезают все носители информации – бумажные, электронные и любые другие. Не остается ни одного записанного слова, рисунка или символа. И перед людьми встает задача – восстановить максимум возможного».
Нет-нет, это не про пресловутое: что ты возьмешь на необитаемый остров.
Дмитрий Чернышев писал: «С большой долей вероятности будут быстро восстановлены стихи и песни известных поэтов и религиозные тексты – все, что заучивается наизусть. Легко будет восстановить детские сказки, пословицы и поговорки, анекдоты, колыбельные, кулинарные рецепты. Не будет проблем со шлягерами и с классической музыкой – у музыкантов прекрасная память. Из большой прозы сильнее всего повезет самым раскрученным авторам – тем, чьим творчеством занимаются литературоведы. Но уже здесь неизбежны серьезные лакуны. Попробуйте восстановить полное собрание сочинений Льва Николаевича. Или две тысячи пьес Лопе де Вега. От многих книг останется только примерный каркас сюжета. Десятки тысяч авторов и их произведений будут утрачены навсегда».

Мне эта идея понравилась. Сбой, катастрофа, просто вымирание и горстка людей сможет из всей сокровищницы – по памяти – восстановить только крохи. «Не более одного процента культурного наследия человечества».
«В связи с чем возникает вопрос – насколько сильно нужно все остальное, если оно не оставляет следов в нашей памяти?»
И потом замечает: «Кстати, обратите внимание на то, что попса будет восстановлена практически вся. Без потерь».

И вот еще один полезный урок. Спасибо, Дон Карлос.
Стереть всё. Всю свою жизнь. Чтобы осталось только самое важное. И пусть это будет какая-нибудь дешевая песенка: в момент нашей смерти в бреду будет звучать именно она. Или крутится какая-то не самая великая строчка.
В общем, интернет-пользователь, написавший про этот мысленный эксперимент, тоже учитель.

Как и учитель Карел Чапек. Написавший в своей пьесе «Средство Макропулоса» (еще одна невеликая пьеса) последнюю реплику.

Если помните, сюжет там такой: оперная дива, которой «как будто холодно, когда она виртуозно поет», оказывается, живет уже триста лет. Весь сюжет крутится вокруг секрета вечного нестарения, который известен только ей и еще одному человеку, и рецептом, которым хотят завладеть все остальные участники этой полукомедии, полудрамы.

В конце пьесы Эмилия Марти сжигает этот клочок бумаги и восклицает, открыв нараспашку окно: «Конец бессмертию!»

Вот они, мои учителя: Дон Карлос, стертая почта, упавший сайт, Линор Горалик и Эмилия Марти.

Но есть и другие.
Даже когда будут уничтожены все носители информации, бумажные и электронные, я вспомню финал толстовской повести «Смерть Ивана Ильича». Нет, не дословно.
Я вспомню слова: «И тогда он вдруг понял: смерти нет. Всё кончено. Тогда он потянулся всем телом куда-то вперед и провалился туда, в свет».
Проверим по условию задачи мою память.

«Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.
-- Кончено! -- сказал кто-то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. "Кончена смерть,-- сказал он себе. -- Ее нет больше".
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер».

Я проиграл.
Но тут река расступилась.

____
(«Учительская газета», сентябрь 2019)
круг с птицей

Колонка на сайте "миллионер.ру"

Женщины, выгнавшие изменивших мужей, выбрасывают их пиджаки и рубашки, вымарывают (вырезают) их лица на фото. (Теперь просто удаляют фото из архива интернет-сетей.) Мужчины стирают алкоголем и новыми женщинами память о женах. Мир говорит ребенку, которого травили в школе: «Ты сам виноват. Забудь». А матери, его защищающей, что она пиарится. (Совсем недавняя история.)

Мы все лечим свои травмы – и никак не залечим. Мир кровоточит вокруг нас – и мы кровоточим вместе с ним.

http://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/i-will-survive/?fbclid=IwAR1tyMYM-qpKYiMvP54E6mPmHleQZcE3dZyIN2i41EClSahDMkHBu6Njsbc