Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

круг с птицей

(no subject)

КОМУ СКОЛЬКО ВЫДЕЛИЛИ РАЯ

Григорий Померанц, получивший два ордена и три медали во время Великой Отечественной войны, а потом отсидевший пять лет в сталинских лагерях, писал, вспоминая вражеское окружение:

"...старость — то же окружение. Та же засада. И я мысленно сбрасываю с плеча карабин, я пытаюсь вырваться — или вырвать из тела душу.
Старость — это танец смерти. Это игра, в которой нет выигрыша. Но в ней есть радость. И эта радость сильнее смерти.
Судьба вывела меня невредимым из-под бомб и из застенков. Мне удалось уйти от пошлости и суеты, пройти, не запутавшись, через 60-е и 70-е годы и после всех экспериментов вовне добраться, сохранив ясность ума, к своей внутренней задаче. Мои поражения стали шагами извне вовнутрь. Но есть предел удачам и неудачам, и я подошел к нему. Судьба стучится изнутри, каждым биением сердца. Как превратить в победу последнее поражение?
Стучит сердце, гудит голова, — как будто снова воют шестиствольные минометы, но не вовне, и нельзя прыгнуть в воронку. И неизвестно, где будет прорван фронт (лопнет обызвестковавшийся сосуд) и в прорыв хлынет смерть".

Вокруг засада. Везде – окружение. Старость похожа на фронт. Любовь похожа на бой. Жизнь похожа на бой. Проигрыш неминуем. Вот уже судьба опять начала минометную бомбардировку, а в воронку прыгнуть нельзя.

Игорь Холин, поэт Лианозовской группы (он родился сто один год назад, кстати, в январе, умер в 1999), всегда писал о поражении. Все его герои – неудачники. Полулегальны, полунесчастны, полупьяны. Маленькие люди.

Игорь Холин, как и Григорий Померанц, тоже прошел всю войну и тоже отсидел. На войне был дважды ранен (причем один раз чудом выжил, очень уж страшная пуля: вошла через уголок губ и вышла под лопаткой). А сидел – за то, что ударил пьяного хулиганствующего сослуживца. Зато и сидел всего два года.

Как сказал про него поэт Лев Рубинштейн, стихи Холина «кажутся написанными не на бумаге, а, допустим, на заборе». «Или на плакате типа «Не проходите мимо». Или на обшарпанной стене барачного коридора».

Собственно, сам, кажется, Холин определял эти тексты как барачную лирику. (Тут, понятно, игра: барокко, барочное искусство, всё сложно, переливается, переплетается, всё утяжелено. Так вот в «барачной лирике» всё просто, ничего не переливается, пишется гвоздем на заборе.)

***
Работал бухгалтером
По учету электросвета.
Под мышкой портфель,
В кармане газета.
Недавно сошел с ума.
Соседи говорят:
«От большого ума!»

Или вот еще стихотворение Холина:

* * *
Повесился. Всё было просто.
На службе потерял он место.
В квартире кавардак:
Валяется пиджак,
Расколотый фарфор...
Вдруг
Сирены звук.
На стенке блики фар.
Вошёл милиционер ворча,
За ним халат врача.
А за окном
Асфальт умыт дождём,
И водосточная труба
Гудит
Как медная труба...
Сосед сказал:
Судьба!

Вся жизнь как на ладони. Тоска, тоска, серое небо, сами люди, как небо, «можно у тебя занять до получки» (это вопрос), сколько осталось до открытия винного магазина (это не вопрос, все и так знают), среднерусский дзен.

* * *
На днях у Сокола
Дочь
Мать укокала
Причина скандала
Дележ вещей
Теперь это стало
В порядке вещей

Такая жизнь – это тоже вечное вражеское окружение, все обступили тебя, не вырваться. Серые лица, серое небо. Но это только кажется, что всё дело в территориальной тоске. В Лианозово несладко, но и в квартирах московских небожителей тоже всё не слава богу.

Пастернак в одном письме написал: "Пишу тебе с большой любовью, удвоенной и усиленной большой горечью по поводу перегородки".

Перегородкой Пастернак хотел сделать из одной комнаты две, но там сложности, но там разрешение нужно на перепланировку, но там штукатурка сохнет долго, а уже осень, в общем, шиш тебе, Борис Леонидович, а не перегородка.

И из всего этого выходит прекрасное: «пишу тебе с большой любовью, удвоенной и усиленной большой горечью по поводу перегородки». С большой и удвоенной любовью.

Но девушки-поэтки от мужчин-поэтов в проживании повседневной тоски тоже не отстают.

* * *
Топ-топ, шоп-шоп,
Старый девичий озноб.
Дайте мне немного денег,
Чтобы стало хорошо б!
За хрустящие пакетики,
За цветные этикетики,
За акриловые гладкие алым лаком ноготки —
И за гладкий бок,
И за гладкий лоб,
За воронку тупой тоски. (...)

Удивительно. Отдавала себе отчет Мария Степанова (замечательная поэтесса моего поколения, теперь еще и автор романа «Памяти памяти», уже переведенного на несколько европейских языков), что тогда, в 2008, опубликовала в «Знамени» стихи, чем-то схожие со стихами Холина, с какой-то его оптикой? Я думаю, нет.

* * *
Кому дачу дали,
А кому медали,
А мои кому-то дачу продали — и дале.
С молотка пошла моя обломовка,
В шесть окон дощатая дешёвка,
Где и яблоня была антоновка,
И другая яблоня грушовка.
Юности в невинной и косматой
Я гуляла здешнею царицей —
В облаках младенческого мата,
Вне дозора внутренних полиций.
Так ли пьяный рынка на задворках
Всё кудахчет, чая мордобоя,
А судья как барыня в оборках —
И бельё под платьем голубое.
Кому дали дачу,
А кому на сдачу
Столько выделили рая,
Что сижу и плачу.

Наша Алла Борисовна (вот кому надо все премии мира дать) спела однажды песню про тоску, волчью тоску бессонницы. Я недавно ехал куда-то в скором поезде, то ли в Калугу, то ли еще куда-то, и вдруг у женщины за несколько кресел вперед зазвонил телефон – и вот вместо звонка там эта песня (я ее с первых же тактов узнаю).

Тоска за мною гонится -
За прошлое плачу.

Это же надо было такой рингтон поставить. Не про любовь, похожую на сон. Не про «ты, теперь я знаю, ты на свете есть», не про три счастливых дня, в крайнем случае. Нет, про тоску.
Вот она, наша русская ментальность, вот он, наш вечный Холин, вот она, наша ямка, воронка. Скатились в нее все-таки, забились туда, лежим.

Это вам не американец Карл Сэндберг, кстати, тоже родившийся в январе. У него всё как-то пооптимистичней.

ТРИ СЛОВА

В детстве я слышал три красных слова;
Тысячи французов умирали на улицах
За Свободу, Равенство, Братство, – и я спросил,
Почему за слова умирают люди.
Я подрос, и почтенные люди с усами
Говорили, что три заветных слова –
Это Мать, Семья и Небо, а другие, постарше,
С орденами на груди, говорили: Бог, Долг и Бессмертье, –
Говорили нараспев и с глубоким вздохом.
Годы отстукивали свое тик-так на больших часах
Судеб человеческих, и вдруг метеорами
Сверкнули из огромной России три
Суровых слова, и рабочие с оружием пошли умирать
За Хлеб, Мир и Землю.
А раз я видел моряка американского флота,
Портовая девчонка сидела у него на коленях,
И он твердил: «Нужно уметь сказать три слова,
Только и всего: дайте мне ветчину, и яичницу, –
Что еще? – и немножко любви,
Моя крошка!»

(Перевод Михаила Зенкевича)

Эх, Карл.
Если бы ты от нас услышал три слова, то, во-первых, это было бы одно слово, во-вторых, не услышал бы, а прочел бы, в-третьих, оно было бы написано на заборе.

Но ок, мы будем учиться у тебя твоей американской радостности, Карл. Мы тоже хотим ветчины, яичницы и любви немножко.

Я, например, уже лет пять назад стал учиться быть радостным.

Дело в том, Карл, что у меня на балконе, ещё со времён моей бабушки, была натянута старая бельевая верёвка. Для сушки. Этой веревке, по самым скромным подсчетам, было не меньше семнадцати лет. Она пережила бабушку, перетерпела многих людей, которые приходили ко мне, выходили на балкон, нагибались под ней, держались рукой за неё, случайно задевали головой. Её мочили дожди, леденил снег, сушили ветра.

Но однажды 11 января 2016 года, в год, когда ей исполнилось 18, я встал с кровати, вышел в мороз и солнце с ножницами к ней на балкон и убил её. Как будто перерезал символическую пуповину.

Со всей этой среднерусской тоской, со всем нашим кармическим Холиным и холодом, со всеми надоевшими проклятыми русскими вопросами.

Поэтому нет больше окружения, и возраст не похож на фронт, а любовь на бой. Проигрыша не будет.

Так что дуб – не дерево, дуб – цветок. Роза – это животное. Олень – птица. Воробей – наше отечество. А Россия, Карл, – неизбежна.

___

(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit о текстах Григория Померанца, Игоря Холина, Марии Степановой и письмах Пастернака.)
https://sovlit.ru/tpost/j50g57tik1-komu-skolko-videlili-raya
круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13413962.shtml

На Евстратия (а он именно сегодня) в старину говорили, что в этот день всякая нечисть летает на метлах, пытается замести солнце.

Пурга, метель. Кто там – волк или человек? А может, пень? В общем, тревожно, щекотно.

Радивая хозяйка даже веник, которым снег с валенок обивать или избу мести, уносит с крыльца. Чем черт не шутит? Приберет к рукам ради своих чертовых дел, черных шуток.

Все неспокойно в этот день. Поэтому баба серп в порог втыкает, а мужик топор туда же вклинивает. Защитим дом от зла, спать будем спокойней. У-у-у-у, говорит вьюга за маленьким окном, от всего да не защитишься.
круг с птицей

(no subject)

ПРИЗРАКИ

Вчера ночью открыл балкон, встал на порожек, и улица такая пустынная (ни одной машины не проедет, только стоят припаркованные, а раньше всегда кто-то прошумит, прошуршит шинами – вымерли они все, что ли? может, и мира уже нет, и я один остался, то ли мир призрачный, то ли я сам уже призрак, просто еще не знаю об этом).

Я так болел 16 лет,
Что не заметил основного.
А Основной спускает свет
На алкаша и на святого.
Потащишь на работу ты
Едва проснувшееся тело,
А в голове взойдут цветы.
Такое дело.
Такое дело, что отнюдь
Не надо страха.
Когда попросят что-нибудь,
Отдай рубаху.
Когда прижмутся, до конца
Останься верен.
Всю боль, всю память от отца
Пусти на север.

Там есть еще продолжение у Дмитрия Касаткина, но мне не нравится. Поэтому не покажу. Там сделан перенос последней строчки предпоследней строфы на первую строчку последней. А так делается, когда стихотворение выдыхается, а ты хочешь его все равно дописать. Такое вялое переваливание из одной строфы в другую. Не строфа, а призрак строфы. Не надо.
Но «пусти на север», но «отдай рубаху», а самое главное «такое дело» – отличные.
Мы призраки. Нас нет. Но мы как будто существуем. Зависнем же в этом внутреннем междуречье, проговорим все свои стихи до конца.
Прекрасный Сергей Жадан:
***
И что останется в итоге
от наших слов, таких напрасных?
С утра по мерзнущей дороге
увозит поезд всех несчастных.
Всех безымянных и влюбленных,
всех непокорных и настырных,
среди долин — еще зеленых,
и рек — надломленных, пунктирных.
Всех тех, кому не хватит места
под солнцем мертвых и безгрешных,
всех тех, кто из другого теста —
доверчивых, чужих и нежных.
Хочу, чтоб там, где непогода
листву колотит в хороводе,
с тобой всегда был рядом кто-то,
кто на вокзал тебя проводит.
Пусть сумрак крови не остудит,
не будет на душе ненастья,
пускай всё неслучайно будет,
ко времени и даже к счастью.
Да сменит жизнь печаль на радость,
путь не окажется тернистым,
работа пусть не будет в тягость
проводникам и машинистам.
Пусть будет легок каждый поиск
любви, похожей на святыню,
пусть ни один ушедший поезд
с маршрута не сойдет отныне.
Пусть ожидают на конечной
всех тех, кто был гоним тревогой.
Огня тоске твоей сердечной.
Тепла зиме твоей глубокой.
_____
(Перевод Игоря Белова)

Жадан – один из лучших современных поэтов. И иногда мне кажется, что все настоящие поэты пишут только про призраков. Даже если само слово у них в стихах не встречается.
А разве два человека в комнате после первого акта любви – не призраки?
А разве люди, которые уходят друг от друга по улице (вот ведь только были как будто вместе, но сейчас всё кончится, и, оказывается, ничего не изменилось), разве они не призраки?
***
Истории любви начинаются утром,
в холодной комнате, где эти двое
пытаются в слепом рассветном освещении
твёрдо смотреть друг другу в глаза,
не отводить взгляда,
не стесняться только что сказанного,
не жалеть о только что совершённом.
И когда кто-то не выдерживает —
а кто не выдерживает? он и не выдерживает —
и смотрит за её плечо,
и замечает прохожих дождя за окном —
тогда в его взгляде и появляется то,
что можно назвать любовью.
Истории любви завершаются в тот же
вечер, где-то на улице, когда им обоим становится
так одиноко, как холодным ладоням,
спрятанным в разных карманах пальто.
Какая разница, какой ладони более одиноко.
Какая разница, какой зябче.
Какая разница, на кого теперь обижаться. (...)
(Это опять Сергей Жадан.)

Мы даже не замечаем, как мы много думаем о том, чего нет уже, о том, что привиделось. А может, и не существовало никогда. «Пока не стану тем, чего не стало», – бормочу я про себя: я часто это бормочу из Ахмадулиной. Там есть начало «всегда пребуду только тем, что есть», но я всегда бормочу про себя только вторую строчку. Тоже своего рода призрак, призрак строчки.
... Когда я после десятилетнего перерыва написал свои новые стихи, мне в личные сообщения стукнулся старый знакомый.
«Я хотел еще написать, что меня так пронимало последний раз на просмотре прошлогоднего фильма "1917" про двух солдат Первой мировой, которые несли донесение в соседний полк об отмене атаки на вражеские позиции. Мне почему-то так же стало жалко (в смысле горького сочувствия) ваши новые стихи – как тех пацанов, которые сквозь дым и взрывы несли уже никому не нужное донесение на никому не нужной войне. Вот сейчас в мире вирус, война и кризис, а тут ваши стихи. Прорвались.
Даже как-то в поэзию снова стал верить».
Ничего более важного про свои тексты я не читал.

СОН
Мужу одной моей коллеги
приснилось,
будто бы он идет через Красную площадь,
его останавливают двое вооруженных людей,
надевают на него наручники
и говорят:
мы принуждены вас расстрелять,
но вы сами можете избрать день своей казни:
седьмого ноября
или первого мая.
Муж моей коллеги подумал
и говорит,
знайте ли, какая незадача,
именно в эти дни
я очень занят на службе.
А жаль,
сказали вооруженные люди
и сняли с него наручники.
(Мара Маланова)

«Мне приснился сегодня странный сон, – рассказывал мне однажды мой приятель, который тоже уже стал для меня призраком. – Меня в нем беспокоило очень, что резинка на конце моей трости истерлась, и поэтому всем слышно, как она стучит по полу, когда я иду».
Мой бывший приятель – инвалид, поэтому вынужден всегда ходить с тросточкой. Его однажды даже грозились не пустить в самолет (увидели, что там, в трости, есть острый штырь для гололеда, на штырь надет набалдашник, но все равно типа холодное оружие: «надо сдать в багаж» – а куда инвалиду без палочки?), но, слава богу, потом все-таки разрешили.
Где этот дяденька, мой бывший приятель, теперь? Где стучит своей призрачной для меня уже тросточкой? Неважно. Главное, что стучит. Пусть у него будет всё хорошо.
человек человеку воздух
земля и цветок
дерево и огонь
от голоса твоего идет ток
прямо в мою ладонь
почему-то правую
а левая горяча
и я как воздух плаваю
у твоего плеча
(Опять Мара Маланова.)

На днях (еще до всех моих выходов на студёный полночный балкон, до самой еще задумки написать текст о призраках) прочитал в фб пост, который меня сразу поразил узнаванием. Я же сам всё это как будто видел в известном детском советском фильме, но не смог так сказать, не схватил, не посмел сформулировать.
Андрей Синелников: «Посмотрел сейчас «Про Красную шапочку» как некую одиссею, где главный герой – конечно, не Шапочка. Это не про ее путешествие. Герои здесь – волки. Толстый и худой. Шапочка для них – больше, чем главная героиня. Она – Рок, фатум, античный хор и рука судьбы, которая ведёт их через ряд превращений, метаморфоз, от профессоров до дам, через травму детства, переживаемую здесь и сейчас. От себя сегодняшнего – к настоящему себе. Как Одиссей в своих вынужденных трансформациях (врать ему приходилось много), они проходят через перерождение - в отличие от Шапки и других занимательных, но статичных персонажей. Чтобы в конце, замаскировавшись ветками, уйти к Вечной Матери, навсегда, в закат. Ну, как-то так».
Господи, это же очевидно. Так вот почему мне так всегда было грустно в детстве от этого фильма. И вот почему все эти пляски и песни Поплавской и бабушки, и звездочета в конце фильма мне не нравились. А этих уходящих волков было жаль.
Потому что мы все друг для друга призраки.
А что может быть сильней и печальней уходящих от тебя призраков?

Юрий Смирнов
ТРОИЦА
Три сына моих нерожденных.
Воинство.
Украшение рода.
Разные одинаково разные,
Но моя порода.
Первенец, наверное, Дима.
Уже двадцать семь.
На голову меня выше.
Подначиваю,
Почему не женат до сих пор.
Папа, я просто ищу лучшую.
Дима спит в животе своей мамы,
На кладбище,
В Алуште.
Второй точно Андрей.
Тут невозможен спор.
Андрею двадцать.
Он студент меда.
Он мед моей жизни.
Умный, хитрый, быстрый, как барс.
Андрея вырезали из жизни
И выбросили в эмалированный таз.
Жена боялась, что не родит,
Что мы не потянем погодков.
И не сказала мне об аборте.
Третий, наверное, еще возможен.
Третьего я не знаю имя.
Может, я и живу до сих пор,
Чтобы сделать его.
Осторожно,
Красиво.
Не для фамилии.
Не для пресловутого следа
В смешной Вселенной.
Просто топать куда-то вместе.
И мальчик немного стесняется
Отца старого деда.

...Впрочем, ночью не днем: днем улица оживает. Это ночью тут звучали шаги людей, которых я любил. Кого-то десять лет назад, кого-то совсем недавно. И до сих пор звучат.
А утро и день нас от всего этого берегут. Ш-ш-ш-ш, проехала машина. Ш-ш-ш-ш, проехала ей навстречу другая. Мороз и солнце. Ты еще дремлешь, друг прелестный? Не спи, все машины пропустишь.
«...вы снились мне сегодня, Дмитрий. Внезапно, в поле (!)», – пишет мне на днях в личные сообщения одна женщина.
«В нашей израильской милой деревне появился ДВ. Я, правда, просто мимо проходила, мне сказали, что русский̆ поэт приехал, но я не верила, что кто-то доберется, да еще и в пандемию, что за бред. Иду и вижу: стул прям в поле, а на стуле сидите вы. Я посмотрела на вас удивленно, со взглядом: «Дмитрий, как вас сюда занесло?» Вы пожали плечами, улыбнулись и продолжили читать свои стихи».
Пустому полю я еще стихи не читал.
Надо попробовать.

Бог точно знал, кому какая честь,
мне лишь одна, не много и не мало:
всегда пребуду только тем, что есть,
пока не стану тем, чего не стало.

Вот так звучит полностью та строфа Ахмадулиной, часть которой я бормотал в начале.
«Вы можете мне подобрать картинку к этому тексту? Что-нибудь про призрак», – спросил я у своего знакомого Дмитрия Волкоша, зная, как он хорошо чувствует всё визуальное. Однажды он остановился, присел на корточки и сфотографировал что-то у подъезда, на земле, на мерзлом асфальте. Какой-то пакет, бутылка, снег, красное и зеленое с серым. Когда он раскадрировал и показал мне, я удивился: это была настоящая абстрактная картина. Но он увидел ее в вполне тривиальном мусорном натюрморте.

(Помойка – вообще в последнее время место моего паломничества. Что-то я туда зачастил. То неделю назад я всё выбрасывал, то вчера вдруг решил освободить все ящики под раздвижной кушеткой. В девять часов вечера вынул оттуда всё, перебрал, что-то засунул обратно, а что-то затолкал в пластиковые пакеты, вынес в фонари и темноту. Сверху одного пакета лежал красно-черный шарф: мы покупали его два года назад в Берлине. Когда оставил пакеты у контейнеров (вдруг все эти приличные вещи кому-то понадобятся, какому-нибудь бомжу или просто бедному человеку: пусть кого-то согреет этот шарф, пусть он еще людям послужит), отойдя на несколько шагов, вдруг повернулся и помахал шарфу рукой. Прощай. От этого «прощай» неожиданно защемило сердце. А вот это было совсем не то, что я хотел в тот момент испытать.)
«Мне нужно, чтоб было не страшно, не грустно, а именно зыбко».
На эту мою просьбу об иллюстрациях к еще не написанному тексту о призраках Дмитрий Волкош прислал мне сразу несколько, на выбор.
Мне больше всего понравились стулья.

... Пора, толстый волк. Пора, худой. Наше первое путешествие закончилось. Но скоро начнется новое. Посидите же немного на призрачных, туманных стульях, отдохните перед дальней дорогой – и в путь...
Волки ушли, уменьшились, истаяли, превратились в точку, а я лег спать.
Утром проснулся – и засмеялся.
Перед самым пробуждением я видел угрожающий сон с абсолютно безвыходной для меня ситуацией. И просто одним усилием воли прервал его.
– Ускользнул, – усмехнулся я, когда проснулся.
А те странные существа стоят в опустевшем моем сне, тянут в никуда свои бесполезные кривые пальцы-щупальцы, ищут меня и, наверное, растерянно переглядываются.

Жалко, что я не заметил, что у одного из этих неприятных существ на шее накручен красно-черный шарф, который кто-то тайно подобрал вчера на озябшей ночной помойке.
_______
(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit, декабрь 2020, фото – Дмитрия Волкоша)

https://sovlit.ru/tpost/es56367181-prizraki

круг с птицей

(no subject)

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13375309.shtml

Что-то стало побаливать сердце. Ну, не то, чтобы вот так уж болит-болит, но теперь я его чувствую. Иногда не могу лежать на левой стороне. Приходится переворачиваться на правый бок или вообще на спину. «Гордые люди всегда спят на спине», где-то я слышал это в отрочестве, запомнил, но спать на спине не могу: мы не гордые, поэтому переворачиваюсь на живот. А там опять чувствуется сердце. Замкнутый круг.
Интересно, болело ли сердце у Блока? (Он, кстати, родился 28 ноября. Ему 140 лет с рождения.)

Настоящее сердце Блока
Дмитрий Воденников о том, что всем нам нужно разное
круг с птицей

(no subject)

Странное дело, когда мне после того, как я переболел коронавирусом и у меня уже появились антитела, вдруг на днях пришла смс, что я нарушил в такой-то день режим самоизоляции (в этот день у меня уже кончился этот режим, то есть это была ошибка системы), я ужасно возмутился.

«Вами нарушен режим самоизоляции ч2 ст3.18.1 Коап. Постановление от .... Штраф — 4 тысячи рублей».

Целых четыре тысячи за то, что я не совершал.

Я сразу стал звонить по каким-то нервно найденным телефонам и даже написал электронную жалобу. Но sms-ки все падали и падали. «Вами нарушен режим». «Вами нарушен режим». «Вами нарушен режим». И номера квитанций все разные.

И вот тут-то и случилось это странное. Когда размер штрафа дошел до 20 тысяч, я почему-то успокоился. «Оплачу», — решил я.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13335607.shtml
круг с птицей

колонка на сайте совлит

МЫ НЕЖНЫЕ
Бежит-бежит маленький Алексей Герман по коридору холодной квартиры (Мойка, 25), бежит в уборную. Открывает дверь, а там женщина в блестящем платье. «... и отец, который непонятно откуда выскочил, хватает меня за шиворот, вытаскивает на кухню и в смущении от того, что случилось, говорит: «Ты понимаешь, это великий поэт».
Так маленький Алексей Герман встретился первый раз с Анной Ахматовой.
А потом привели в дом человека, «очень еврейской внешности». Отец опять отозвал маленького Алексея Германа в сторону и говорит: «Запомни, это великий артист». Это был Аркадий Райкин.
«И мне это так немножко поднадоело – все были великие», – говорил потом великий режиссёр Герман. Но судьбу уже не переписать. «Так что я в детстве был окружен великими».
Алексею Герману повезло. Он был окружен великими, а мы – нежными. Куда не посмотри (чуть не написал «плюнь», о боже, вот же меня чуть не угораздило), везде оскорбленные.
Теперь не только ни посмотри (про «плюнь» уж и не говорю), везде снег. Кружатся снежинки, требуют особого уважения, внимания. Вы как понимаете, я не про снежные маски, не про метель. Я про особо чутких.
«Поколение снежинок». Это особый термин теперь. В Оксфордском университете уже давно студентам-юристам официально сообщают, что содержание некоторых лекций может их расстроить, оскорбить. Юристов.
Молодые люди корчатся от боли. То не тот аргумент, то не тот пример.
Дошло новое веяние и до наших осин.
Выяснилось, что «снежинки» придумали новый повод почувствовать себя обиженными. Точка. Нет, это не я говорю сурово «точка», это их точка оскорбляет. Точка в конце предложения – это повод снова оскорбиться. Сын моей знакомой говорит, что точка в конце предложения воспринимается новым поколением как натуральное хамство. Дескать, культурные люди так себя не ведут.
Эх, Александр Александрович, не знали вы, когда писали про свою снежную маску, что скоро снежинки закрутят нас в форменную метель.
И опять, опять снега
Замели следы...
Над пустыней снежных мест
Дремлют две звезды.
И поют, поют рога.
Над парами злой воды
Вьюга строит белый крест,
Рассыпает снежный крест,
Одинокий смерч.
Вот после «замели следы» вы поступили, Александр Александрович, деликатно. Поставили многоточие. А после «звезды» и «смерч» - грубо. Нехорошо-с.
Остроумные люди даже обрадовались: «Ну удобно же. Теперь можно их фрустрировать, просто ставя точки».
А адепты нового цифрового этикета нерадостны и угрюмы: "Так уж сложилось, что точку стали воспринимать так, будто она означает: "Разговор окончен". За точкой многим слышится нежелание общаться, категоричность, напряженность, упрек, пассивная агрессия. Это подтверждают исследования психологов и лингвистов и, как это ни странно, мемы. Мемы часто становятся для нас источником знаний про новые нормы поведения. В мемах про точки часто подчеркивается, что сообщение с точкой - признак обиды, гнева или нарочитой серьезности разговора. В этом парадокс: самый нейтральный знак пунктуации вдруг становится самым эмоционально насыщенным».
Приехали, Александр Александрович. Что вы там про страницы писали?
Смотри: я спутал все страницы,
Пока глаза твои цвели.
Большие крылья снежной птицы
Мой ум метелью замели.
(...)
Не будь и ты со мною строгой
И маской не дразни меня,
И в темной памяти не трогай
Иного - страшного - огня.
Это точно. Огня лучше не трогать. А то они, нежные маски с заметенным умом, нас всех на этом беспунктуационном огне сожгут. Сожгут и не сморгнут. За точку, за недостаточную нежность. «Ты понимаешь, почему?» «Нет».
Если после «нет» точки нет, то это «нет» просто «нет», а если «нет.», то всё разговор окончен, извольте на снежный костер.
То же и с «да». «Да» без точки – это просто «да», а «да.» — это ты меня заставил согласиться.
Кстати, о нежных.
Кружился много-много лет тому назад в блоковских снегах легендарный Серебряный век. Что-то там музицировал в литературных салонах, читал стихи, акварелью баловался. Иногда плясал полуголый (новая этика, – о, знали бы они во что это новая этика потом выкристаллизуется). И вдруг в дверях появлялся маленький рыжий Бальмонт, прислонялся головой к косяку (как потом прислонится Пастернак в стихотворении «Гамлет»), делал ножки крест-накрест и спрашивал: «Почему я, такой нежный, должен всё это видеть?»
Анна Ахматова, уже упомянутая, потом это взяла себе на вооружение, немного переделав, впрочем: «Почему я, такая нежная, должна на всё это смотреть?»
Вот и я не понимаю.
Точнее, не так. Точка же несет пассивную агрессию. Поэтому закончу нежно:
Вот и я не понимаю
_______
(Дмитрий Воденников, колонка на сайте sovlit.ru)

https://sovlit.ru/tpost/4k2ke0ri97-mi-nezhnie
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13273771.shtml

... Есенин не дожил до фашизма, не узнал, как в Германии стали жечь книги. Но знали бы вы, Сергей Александрович, что вытворяют сейчас книголюбы в год вашего 125-летия, так бы и ездили в забытьи вокруг церкви Власия, как ваш извозчик, не просыпаясь.

Недавно в мировых социальных сетях пошел новый тренд с сжиганием книг о Гарри Поттере на камеру. Вы, Сергей Александрович, конечно, не в курсе, но я вам коротко расскажу.

Поводом недовольства Twitter-пользователей стал роман «Дурная кровь» – пятая книга серии о частном детективе Корморане Страйке, которая, как обычно, была опубликована Роулинг под псевдонимом Роберт Гэлбрейт. В романе рассказывается о серийном маньяке, переодевающемся в женщину, чтобы заманить своих жертв. Ну тут и грохнуло. Роулинг обвинили в поддержке трансфобных настроений.

Это трудно, я понимаю. Но вы освоитесь, Сергей Александрович! (Мы же освоились).

Как вы там писали?

«Тогда и я,
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту».

Правильно, что спустились, а мы вот всё на палубе: смотрим и наблюдаем.

Кстати, дожили ли вы, интересно, до Павлика Морозова? Сейчас посмотрю. (Подождите.) Нет, не дожили. Тогда расскажу.

Павлик Морозов – это пионер-герой, который свидетельствовал против своего отца, за что и был убит родственниками.

Гарри Поттер решил не отставать.

Дэниел Рэдклифф, актер, исполняющий эту легендарную роль, назвал условие, при котором он готов снова вернуться к роли волшебника. Он не прочь снова сыграть волшебника со шрамом – но только если в проекте никак не будет задействована писательница Джоан Роулинг – собственно, автор всех книг об этом мальчике.

Отрекся от мамки, от человека, который сделал его знаменитым. Но это еще что, Сергей Александрович. В нашей волости каждый день новости.

«Женщина-пастор из Миннесоты, США, Николь Митчел призналась в своей бисексуальности, развелась с мужем, от которого родила троих детей, и стала стриптизершей, сообщает издание New York Post»».

Николь Митчел выросла в строгой баптисткой семье, но, по собственному признанию, «с юных лет фантазировала о том, чтобы стать стриптизершей». Она призналась, что решение стать пастором приняла «из-за любви к публичным выступлениям», а «быть на сцене перед тысячами людей – это то, о чем я мечтала годами».

В 2016 году она стала пастором в евангелической церкви, а позже, после посещения ЛГБТ-шоу, поняла, что «идентифицирует себя как бисексуал и пансексуал»».
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПИСЬМА УЛИТОК К БОГУ

Лет пятнадцать назад я был со своей подругой в одном приморском городке и к нам из Рима приехала наша приятельница. Тогда я и узнал, что есть такое понятие «нулевой километр»: какие-то продукты, вина скучно пить или есть вне их родины, причем даже не страны, а региона. Например, то же кьянти. Которое прекрасно в долине Кьяна, а в Риме и Милане становится плоским и невнятным (не говоря уже про Москву).

– Ух, как интересно, – сказал я. – Отъедешь на север или на юг, и то, что было вкусным южного на юге или вкусным северным на севере, перестанет таким быть?
– Да.

Оказывается, вкус и почва связаны.
Хотя как это действует, непонятно.

«Кто адресат улиток с красивыми раковинами? – спросил меня однажды ютубовский лектор. – Их же в океане или в иле не видно».
Вылезающие со своими раковинами на берег только ночью, для кого они нагромоздили такие извивы на своих домиках, такой перламутр, такой узор?

Оказывается, узор и форма – они тоже связаны.
Оказывается, у них тоже есть читатель.
Но не мы.
Не мы, продающие их на набережных, покупающие их в поездке, не мы, взгромоздившие их на книжный шкаф. Красота функциональна, это для нас она только бывает красотой ради красоты.

«Ух, как интересно», – сказал я уже сам себе, потому что ни той подруги, ни той приятельницы в моей жизни уже не было. Потеряли мы свои домики, оторвали их от нас, выковыряли специальными тонкими вилками, отправили в рот или в плов.

Но кто же был читателем этих сложных узоров и форм, пока моллюск еще жил в раковине, прикреплялся к ней, считал своим наружным скелетом?

Сам моллюск.
Это он, он читатель своего тела. Это он, полуслепой от рожденья, развивал этот дивный узор и форму по какому-то своему тайному алгоритму.

По-моему, это было самое прекрасное, что я слышал.

Человек, карябающий что-то на стене своей камеры, карябает не потому, что думает, что кто-то сострадающий это потом прочтет. Но человек тем не менее пишет.

Надпись в одной из бывших камер гестапо в Париже: «Я не сплю. Думаю о моих родителях и моей дорогой Луизе». Кому это? Узнает ли Луиза, что о ней в последнюю ночь думали? Узнают ли родители? Кому пишет этот человек?

Или вот уже совсем не в Париже: «Меня, комсомолку Марину Грызун, немцы убили 28 июля 1943 года. Друзья и товарищи, отомстите за меня, за всех, погибших от рук немцев!»

Тут хотя бы понятно. Месть иногда сильнее любви.

... В Потсдаме, в получасе езды до Берлина, стоит серое здание. Там с 1945 по 1991 годы была центральная следственная тюрьма советского управления контрразведки. На стенах тюрьмы узники оставили после себя сотни надписей и рисунков.

Камера номер 17: там надпись на русском БОГ ЕСТЬ и немецком GOTT HILFT («бог поможет»).

В камере 4 нацарапано целое стихотворение:

Уютна комната была
Где жили мы когда-то
Растались [именно так, с одной «с»] мы в стране чужой
Меня увезли куда-то
Прощай родня жди приду
Настанут мои сроки
Твой дом приметный я найду
У столбовой дороги

Камера номер 16:

Костя,
я люблю тебя

Запись, вероятно, оставлена одной из женщин-заключённых.

... Жила-была женщина (она и сейчас, надеюсь, жива), врач-анестезиолог, которая однажды заболела раком. Рак разрушил ее семью, ее карьеру, ее тело (она стала совсем невесомой, щуплой, как листик), но она выжила. Она рассказала потом, как мозг встречается с богом, оставляет на раздвигающихся стенах сознания свои сверкающие надписи. Когда с ней, в рамках официального медицинского эксперимента, стали проводить психоделические лекарственные манипуляции, она вдруг почувствовала, как рухнула стена, которой она себя окружила за все эти годы. «Я начала плакать – так, как не плакала никогда в жизни; слезы лились с какой-то невероятной интенсивностью. Раньше у меня не было сил горевать о себе, о том, что случилось – я просто выживала».
Не для этого ли пишут узники камер на шершавых стенах, чтобы тоже заплакать (пусть и про себя), дотянуться до товарищей, потомков, любимых, почвы, судьбы, Кости.
Та больная женщина, почувствовавшая, что она выжила, ощутила этот нулевой километр вдруг сама.

«Я ела виноград и у меня было ощущение, что ем солнечный свет и минералы почвы, на котором он рос».

Значит, не врут виноделы – есть такой момент, есть такая тайна. И только мы (я), глупые люди, этого иногда не чувствуем.

... Впрочем, иногда чувство почвы может и изменить.

Когда в 70-х годах прошлого века маститый писатель Борис Ласкин (сценарист «Карнавальной ночи» и автор текста песни «Спят курганы темные») зашел в ресторан ЦДЛ вкусно пообедать, за соседним столиком как раз провожали в эмиграцию Юза Алешковского. Ласкин подозвал метрдотеля и сказал: «Я, такой-то такой-то, пришел в свой клуб отдохнуть после напряженной творческой работы. Почему я должен терпеть рядом пьяный мат?» Тут уже не выдержал Алешковский. Подошел, засунув руки в карманы, и после долгого молчания спросил: «Ну и что же ты такое написал, что так устал?»

Тоже своего рода нулевой километр.
Отползешь от своей раковины больше, чем на нулевой сантиметр, потеряешь вкус, почву и ум, а над тобой нависнет грозный, поддатый океан и спросит: «Ну и чего ты такого себе понастроил, чего ты такого на своей раковине намалевал, что тут ползаешь?»

А ответить-то и нечего.

________

(Дмитрий Воденников, колонка в журнале STORY. Сентябрь 2020)

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-pisma-ulitok-k-bogu/
круг с птицей

(no subject)

6 сентября в Ульяновске пройдет Межрегиональный книжный фестиваль «Амфибрахий». В связи с пандемией, он будет перенесен в онлайн-пространство, однако некоторые встречи пройдут очно с соблюдением ограничений. Так, гостями фестиваля станут известные авторы — поэт, эссеист Дмитрий Воденников, писатель Андрей Геласимов, сценарист Анна Козлова — и певица Женя Любич.

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда ты один на один со взрослым, и он наклоняется над тобой со злым лицом и больно берет тебя за плечи, ты чувствуешь себя беспомощным.

Андрюша заплакал и с заливаемым слезами и тоже искаженным, но уже от детского горя и унижения лицом стал эти свои жалкие, еще полчаса назад приносящие ему столько радости, игрушки собирать.

И тут что-то во мне оборвалось.

«Этого быть не должно. Так быть не может». Вот ведь тоже странность: ты всегда понимаешь, когда переходишь черту. Толстой жив в нас, Ганди жив в нас, мать Тереза жива в нас (хотя и жив всегда готовый перейти к насилию взбесившийся якобинец и где-то спит в чуланчике Смердяков), они и не дадут нам эту перейденную черту пропустить.


Я подошел к брату, сел на корточки, вынул у него из руки игрушку, положил ее на пол, прижал его к себе, плачущего, и сказал: «Прости меня. Это больше никогда не повторится».

И это действительно больше никогда не повторилось.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13224326.shtml