Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

круг с птицей

(no subject)

6 сентября в Ульяновске пройдет Межрегиональный книжный фестиваль «Амфибрахий». В связи с пандемией, он будет перенесен в онлайн-пространство, однако некоторые встречи пройдут очно с соблюдением ограничений. Так, гостями фестиваля станут известные авторы — поэт, эссеист Дмитрий Воденников, писатель Андрей Геласимов, сценарист Анна Козлова — и певица Женя Любич.

круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда ты один на один со взрослым, и он наклоняется над тобой со злым лицом и больно берет тебя за плечи, ты чувствуешь себя беспомощным.

Андрюша заплакал и с заливаемым слезами и тоже искаженным, но уже от детского горя и унижения лицом стал эти свои жалкие, еще полчаса назад приносящие ему столько радости, игрушки собирать.

И тут что-то во мне оборвалось.

«Этого быть не должно. Так быть не может». Вот ведь тоже странность: ты всегда понимаешь, когда переходишь черту. Толстой жив в нас, Ганди жив в нас, мать Тереза жива в нас (хотя и жив всегда готовый перейти к насилию взбесившийся якобинец и где-то спит в чуланчике Смердяков), они и не дадут нам эту перейденную черту пропустить.


Я подошел к брату, сел на корточки, вынул у него из руки игрушку, положил ее на пол, прижал его к себе, плачущего, и сказал: «Прости меня. Это больше никогда не повторится».

И это действительно больше никогда не повторилось.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13224326.shtml
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ПЛАЧУЩИЕ ИВЫ ЯПОНСКОГО ЛЬВА

Когда ивы скорбят, цветы плачут. Ива плакучая клонится, значит, такого же оттенка, как и зима. Лед капризничает, вода талая – как эхо. Вода ничья, и я, и я, и я.

Если бы грустный японец хотел написать что-то про зимнюю иву и разрыв, он, не как я, нагромоздил бы длинные бессмысленные русские слова, он поступил бы иначе.

Всего семнадцать слогов, первая строчка – 5 слогов, вторая – 7, третья – опять 5. Впрочем, мог бы и записать хайку про иву в строчку. Но количество слогов все равно бы не прибавилось.

«Даже кашляя,
Я остаюсь
В одиночестве».

Кашлял сегодня в ночи (долгая простуда), не знал, что кашляю как новатор. Автор стихотворения про кашель и одиночество Одзаки Хосай (1885-1926), алкоголик и неудачник, стал свидетелем и участником революции в хайку. Там осталось всего три слога в каждой строке (в переводе нет смысла их считать, я уже считал, там больше, но в оригинале было только по три).
Кашляя в одиночестве в своем стихотворении, Одзаки Хосай не знал, что кашляет как старый князь Болконский, но старый Болконский тоже, в свою очередь, не знал, что когда-то будет сокращен до хайку.

... В 1886 году (обратите внимание на эту дату: Одзаки Хосай только еще лежит в однолетней своей колыбели) в Японии вышел русский роман, в переводе получивший название «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».
Мы никогда не догадались бы, кто автор этой довольно тонкой русской книги.
Переводчик романа Мори Тай в предисловии объяснил, что в оригинале было слишком много лишнего, поэтому он взял на себя смелось выкинуть оттуда всё ненужное и оставить лишь главное – а именно любовную линию.

Так Япония узнала «Войну и мир».

Все, связанное с этим удивительным фактом про толстовскую эпопею, включая последнюю фразу, я узнал благодаря цитате из лекции А. Садоковой, посвященной японской культуре эпохи Мейдзи в одном из блогов.

Полез проверять.

Нашел. Это словно баобаб, переведенный как сакура.

Первые переводы русских произведений, и так уже сделанные с английских изданий, искажались еще больше в связи со своеобразной традицией японского перевода. Менялась листва, чикались ветки, сокращались количество древесных годовых колец. Это вообще, в принципе, нельзя назвать переводом: иностранные книги просто вольно пересказывались.

Итак, ни войны, ни мира – длинный столбец иероглифов как название. В предисловии Мори Тай рассказывает, какое сильное впечатление на него произвел этот русский роман. Он его перечитывает несколько раз и всякий раз находит места, которые снова потрясают его. Над судьбами главных героев он плачет, «как слабая женщина или дитя».

Эти герои проживают свои отношения и чувства как явления природы. Поэтому так много тут времен года, деревьев, цветов и бабочек. И все эти деревья, и бабочки, и времена года приобретают устойчивый символический смысл. Первая глава романа имеет название «Ива, стряхивающая снег, — возмущение праздной жизнью Шерер» (вы узнали, конечно, это имя). Вторая – «Цветок, плачущий под дождем, — тоска Лизы о муже». Четвертая – «Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, завидует любви Николая и Сони».

Боже мой, боже мой. Это же мы. Это мы – обезумевшие бабочки от холодной росы. Так и буду теперь просить себя называть.
Текст первой части романа занимает в переводе всего 174 страницы. (Русские школьники должны за это поставить Мори Таю памятник, я считаю.) После чего идет послесловие, где кратко рассказывается о событиях, которые произойдут в последующих томах – их, я напомню, четыре. Но оставшихся томов не воспоследовало. Напрасно Мори Тай интриговал и рассказывал кратко о грядущих событиях, как раньше рассказывали в многосерийных советских фильмах о новых поворотах сюжета. Издание продолжения не имело. То ли издательство прогорело, то ли сам переводчик убедился в непосильности этой затеи.

Неудивительно, что у многих японцев Толстой запечатлелся в уме как человек с седой бородой, будто сразу таким он явился на свет, как Будда, как полубог, как учитель. Они воспринимали Толстого личностью, стоящей где-то очень высоко, недосягаемо для простых людей. Говорят даже, раньше японцам казалось, что не было у Толстого ни юности, ни детства, что он всегда был таким мудрым и старым. И уж точно никогда не кашлял в одиночестве. Потому что ни кашля, ни одиночества для таких людей нет: они говорят со звездами, слышат слова ветра и океана.

В принципе, можно было на этом закончить. Но я закончу на своем, мелком и смертном.

Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, – это я.
____
(Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2020)
круг с птицей

(no subject)

ВСЁ МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ

«С пулей в сердце я живу на свете». Есть такое стихотворение у Маргариты Алигер. При всем том, что Алигер обычная советская поэтесса, сама же говорила в конце жизни, что была заложницей своего времени и была вынуждена работать на “партийных подпевках», я это стихотворение помню. И даже не из-за первой строфы:

С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.

(Тут есть воздух и свет.) И даже не из-за второй:

Только петь и плакать я не буду.
В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Все, что знаю, в сердце пронесу.

(Тут хорошо это почти детское и одновременно дидактическое «только петь и плакать я не буду». Сталкиваясь с совсем жалким и от этого вдруг ставшим прекрасным, с вытянутыми в дудочку губами, старательным «в городе живем мы, не в лесу» (скажите, пожалуйста, а мы и не знали), две строчки порождают неожиданный эффект: они трогают.)
Нет, не из-за этого всего, а из-за последнего, зарифмованного с днем победы, который «землю осенил своим крылом»:

Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

Я их часто повторяю, эти строчки, когда мне плохо. А Маргарите Иосифовне было отчего их, эти строчки, не повторять, а написать. Своих и чужих бед было много. Когда в тридцатых годах (мы все помним, что было в тридцатых годах 20 века: пройди по Покровке – почти на каждом доме по пять-шесть табличек «репрессирован в 1937, расстрелян в 1938, реабилитирован в 1959) она первый раз вышла замуж, после тяжелой болезни умер ее годовалый сын.

А потом, в начале войны ее муж композитор Константин Макаров-Ракитин отправляется добровольцем на фронт и погибает там в первом же бою. Мужа нет, стоит только его пианино, не откроет его никто, не пробежит пальцами по клавишам. Ребенка нет – надеюсь, от вещей они его избавились, иначе не перенести разлуку, слишком больно.
Тогда она еще не знала, что это ее судьба – пережить всех своих мужей и детей. Умерла ее старшая дочь, свела счеты с жизнью в состоянии депрессии младшая. Алигер была уже совсем старухой, когда ей передали последнюю эту страшную новость. А через год закончилась и ее собственная жизнь. Она уже плохо видела – из-за плохого зрения всё и произошло: Алигер упала в канаву возле дачи и так и не смогла из нее выбраться.

«На самом деле, смерть её была физически лёгкой, - рассказывала потом ее внучка Анастасия Коваленкова. – Мы жили в Переделкино (…) Она вечером пошла к соседям и упала в канаву, чуть-чуть не дойдя до их дома – там я увидела её лежащую. Шея оказалась сломана: смерть была моментальной. Дальше мы всю ночь не могли отправить тело в морг. К нам приезжали то скорая помощь, которая не забирала его без милиции, то пьяный милиционер, который в принципе отказывался что-либо делать. Вся эта система в перестройку не работала».

Но перед тем, как я закончу текст своим стихотворением (по законам наших с Верой Павловой колонок здесь всегда должны быть наши стихи), я хочу привести одно воспоминание об этой женщине, прожившей трудную, запутанную жизнь (даже каялась в газетах в невеликих на самом деле грехах – когда линия партии сменилась), но все-таки написавшей свои строчки про пулю в сердце, которые я до сих пор помню.

«Как-то сидели на кухне: бабушка, Ахматова, моя тётя Маша и мама. Времени где-то два часа ночи – и тут раздаётся звонок. Замирают все, потому что в советское время ночной звонок – не к добру. Бабушка берёт трубку, что-то такое слушает и вдруг говорит громко и радостно: «Можно, конечно, можно!» – и кладёт трубку. У неё спрашивают: «Что можно?» Оказывается, звонила читательница и задала вопрос: «Меня оставил муж, как вы думаете, можно ли это пережить?» И все на кухне счастливо завопили: «Ещё как можно!» У них от сердца отлегло!»
Пусть так и будет. Пусть все закончится вот этим «еще как можно». Пусть все закончится нежностью и прощением, пусть всё закончится освобождением, выдохом счастья, а не стыдом, пулей в сердце и ударом. В какой бы канаве мы ни умирали – пусть всё закончится хорошо.

А я он вот — твой кожаный подарок,
возьми меня — за горло, за крыло...
Стихотворение —
кончается ударом.
Нет, этой нежностью — кончается оно.
_____
Дмитрий Воденников, журнал STORY, август 2019
#фейсбук_напомнил
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13081333.shtml


Вот и Бродский нам кажется теперь монументом, у нас даже в голове не укладывается, что он мог дожить до наших кипящих нынешней майской зеленью дней. Мог напечатать свои новые стихи (которые бы некоторые освистали). Мог читать нынешних лауреатов «Нацбеста». Мог бы высказать свое мнение о Трампе, о поправках к нашей Конституции, мог бы что-то сказать в своем интервью про Крым и Донбасс.

И даже более того. Мог, отринув олимпийские выси, спуститься к народу: завести себе сначала, положим, страницу в Facebook. (Завела же себе его Юнна Мориц, которая старше Бродского на три года и которая уже написала там что-то важное про свадьбу Богомолова и Собчак).


Сидел бы тогда ночами в своем Бруклине, заходил бы в свой аккаунт, когда в России все уже спят, заглядывал бы к кому-нибудь в смолкнувшие комментарии, писал бы там: «А, по-моему, это фигня». Или еще что покрепче.
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Когда у чахоточного студента горлом хлынула кровь, он понял, что теперь отделен от разряда живых, но вовсе не испугался смерти. Он видел, как хлопочут люди вокруг него, почувствовал зловещую пустоту в груди, понял, что его куда-то понесли, но смерти он не боялся.

Это раньше она была рядом. Присутствовала, как черная дыра, таилась в ночи. Он даже спать стал при зажженной лампе. И тогда – смерть отступала. Но отступала она в пустяках. На самом же деле смерть ждала – пряталась в темных углах, где не было света, стерегла: лампа не помогла.

«Я покинул родину не из страха перед террором, не потому, что боялся голодной смерти, не потому, что у меня украли имущество, и не потому, что я надеялся здесь, за границей, приобрести другое... Я покинул родину потому, что в ней воцарилось голое насилие, задавившее всякую свободу мысли и слова, превратившее весь русский народ в бессловесных рабов... Я покинул родину не для того только, чтобы бороться за нее, чтобы освободить русский народ от рабства, но прежде всего – для того, чтобы самому не быть рабом».

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13066651.shtml
круг с птицей

Полка писателя: Дмитрий Воденников

Фёдор Достоевский, Иван Тургенев, Надежда Мандельштам, Татьяна Толстая, Людмила Петрушевская, Лев Толстой.
(...) Это книга сновидцев. Ни одна другая вещь Достоевского (даже «Сон смешного человека», в котором тема сна – основная) не состоит из самого вещества сна, как эта. Это то сон наяву (бред воспаленного Раскольникова), то просто сон (с той же лошадкой, которую мужики забили насмерть), то закон томительного кошмара (в крохотную комнатку Раскольникова в какой-то момент набивается людей больше, чем она по логике вещей могла бы выдержать. Она и не выдерживает: мир распадается, матрица осыпается, морок, вот он уже, здесь). И ты сам, читая, не можешь проснуться.
(...) Сборник лучших рассказов Татьяны Толстой. О том, что яблони в цвету, одуванчики раскрылись, сирень. А люди лгут и лгут, делают глупости, верят, любят, предают. Иногда спасают. Потому что не высохло море, не уплыл сухим листиком Крым, не выцвело голубое небо. Потому что серебряные голубки не горят.
Эта книга о любви. И это удивительно: принято ругать Толстую за жесткость, за тролльство, за неуважение к людям. Но как там много любви – в этой книге: жалкой, глупой, ненужной, счастливой, счастливой.


https://mybook.ru/sets/9777-polka-pisatelya-dmitrij-vodennikov/?fbclid=IwAR3qn5AACkQGsLJNy0c6XKNbm1iVvk321PsuiujRo17wlxOpS2Sy_DStaLY
круг с птицей

колонка в журнале STORY

ФУТЛЯР И ОЛЕНЬКА

Идешь по кладбищу, видишь могилы, памятники: вот тут советская старушка похоронена, тут Мефодий Васильевич Мараев (родился 1830, скончался 1882), пятьдесят два года ему, а был потомственным почётном гражданином, купцом, а вот тут – чемпион олимпийских игр.
Дмитрий Ионыч Старцев тоже по кладбищу однажды ходил, ждал своего Котика. Но Котик хотела быть пианисткой, уехала потом в Москву, мечтала поступить в консерваторию. Но пока еще билось его сердце от влюбленности и трепета, ждал он ее на кладбище (такая дикая романтическая идея возникла в ней: «Сегодня, в одиннадцать часов будьте на кладбище возле памятника Деметти»), ходил он между могил, рассматривал памятники.
И думал: как много молодых женщин, милых девушек зарыто тут. А они тоже любили, отдавались ласке, некоторые даже вышли замуж.
«Как, в сущности, нехорошо шутит над человеком мать-природа, как обидно сознавать это! Старцев думал так, и в то же время ему хотелось закричать, что он хочет, что он ждет любви во что бы то ни стало; перед ним белели уже не куски мрамора, а прекрасные тела, он видел формы, которые стыдливо прятались в тени деревьев, ощущал тепло, и это томление становилось тягостным…».
А потом луна зашла за тучи и будто задернули занавес. «Ох, не надо было полнеть», - скажет сам себе Старцев, залезая в коляску. Котик не пришла. А потом и от предложения руки и сердца отказалась: она же была создана для рояля.
Так Ионыч стал человеком в футляре. Ну не сразу, конечно. Но с этого задернутого занавеса всё и началось.

... У замечательного современного писателя Дмитрия Ольшанского тоже есть текст о бренности. Как он тоже идет по кладбищу, уж не помню какому, Введенскому или Пятницкому, видит кресты, кресты, памятники, могилы – и вдруг: совсем свежее захоронение. С фотографией. И там, допустим, написано: Ольга Валерьевна М.
Он набирает ее фамилию с именем в одной из социальных сетей (ну, например, в Инстаграме), и оттуда на него вываливается вся ее свежая, молодая и уже теперь бывшая жизнь.
Вот она пьет за столиком что-то из бокала на тонкой ножке, вот она едет с подругой в Париж, вот сидит в Риме, вот она с молодым человеком, а вот с другим.

Ни от чего не убережет нас наша летучая, легкая жизнь. Ни от глухой тоски небытия, ни от подавленного отчаяния.
Лучше уж деньги из карманов вынимать, добытые честной и трудной практикой, пересчитывать их вечером, желтые, зеленые, пахнущие духами, уксусом и ворванью, а потом, на следующий день, отвозить их в Общество взаимного кредита и класть на текущий счет.

(Рассказ «Ионыч» написан в 1898 году, а значит, у Дмитрия Старцева еще есть бездна времени, чтобы спокойно умереть до поры, когда Общество взаимного кредита лопнет, как лопнет всё после революции.)

Но бог с ними, с Дмитрием Ионычем и Екатериной-котиком, даже с придуманной нами Оленькой Валерьевной М., и с ней тоже бог. Другая Оленька не идет у меня из головы.

... В марте 1916 года Иваном Буниным был написан рассказ «Легкое дыхание».
О том, как ходит на могилу Ольги Мещерской классная дама, которую раньше очень эта не по годам расцветшая девочка раздражала. И о том, как совсем в последнюю свою зиму сошла та с ума от веселья.

Мы все хорошо помним этот рассказ.
И что соблазнил Оленьку брат именно этой классный дамы, которая так старалась сейчас ей выговаривать, и что потом – спустя месяц после этого разговора – некрасивый казачий офицер застрелил Мещерскую на платформе вокзала среди большой толпы народа, тоже помним.
«Судебному приставу он объявил, что Мещерская была с ним близка и поклялась быть его женой. В этот день, провожая его на вокзал, она сказала, что никогда не любила его, и предложила прочесть страничку из своего дневника, где описывалось, как её совратил Малютин».

Но всё это теперь не важно.

Важно, что город в эти апрельские дни стал чист и сух, что камни его улиц побелели и что по ним легко и приятно идти.
И вот каждое воскресение, после обедни, по Соборной улице, направляется маленькая женщина в трауре, в чёрных лайковых перчатках, с зонтиком из чёрного дерева.
Классная дама Оли Мещерской ходит теперь на ее могилу и вспоминает, как подслушала однажды, как та говорила своей подруге, что главное в женщине (она прочла это в одной папиной книге) не чёрные, кипящие смолой глаза, ни чёрные, как ночь, ресницы, ни нежно играющий румянец, ни тонкий стан, ни даже маленькая ножка, но – легкое дыхание.
«Лёгкое дыхание! А ведь оно у меня есть, - ты послушай, как я вздыхаю, - ведь правда, есть?»
«Теперь это лёгкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре».

Это был трудный апрель. Я совсем его не видел, только из окна.

Но кончится и это заточение, мы снимем наш футляр, оставим его у стула, как гроб от виолончели, пересчитаем наши оставшиеся в небольшом уже количестве желтые, зеленые, пахнущие духами, уксусом и ворванью деньги – и выйдем на улицу. На долгие километры. В райские, детские, солнечные, призрачные дворы.

- Здравствуй, Оленька!

_____


(Дмитрий Воденников, журнал STORY, апрель 2020)
круг с птицей

(no subject)

https://www.youtube.com/watch?v=z2kN1jFQcWM&feature=youtu.be&fbclid=IwAR15KT33pMxwUlArLD84NBpHDwjTZnLJcfWmuby8iStLNvQwRPwdhUrDM-U

Выпуск передачи «Белый шум». Посвященный Александру Тимофеевскому. В гостях у Татьяны Толстой и Ксении Буржской — Любовь Аркус, Рената Литвинова, Ольга Федянина, Наталия Геворкян, Лев Лурье, Юрий Сапрыкин, Евгений Соседов и Дмитрий Воденников.