Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

круг с птицей

Колонка в блоге Storytel

КОГДА ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ДЕТАЛИ
Дмитрий Воденников
Был у Михаила Кузмина дневник. Он его любил. Но не настолько, чтобы хранить у себя. Даже несколько раз пытался пристроить куда-нибудь, продать. Но увы.
Все помнят его хрестоматийные уже слова: «...главное все кончено, остались детали».
Ну может быть и так. Но деталей оказалось слишком много.
Весь дневник в шуршании жизни, в позвякивании чайных стаканов, в мельтешении бабочкиных крыл.
В дневниках последних лет чаще всего встречаются такие записи: «встал рано, пошел туда, вернулся сюда, ждал того, не дождался, кто-то уехал домой, а вот Юрочка принес бутылочку и колбаску, поужинали и легли спать».
Неудивительно, что никто не рвался этот дневник покупать. Даже издатель Гржебин.
Но вдруг удача улыбнулась Кузмину. Старый большевик (тут хочется поставить восклицательный знак, но я не буду: мы суровые люди восклицательных знаков не ставим) Бонч-Бруевич, который уже отошел от государственных дел, купил-таки архив Кузмина и заодно дневники в его составе. Организовывался Государственный литературный музей в Москве, и Кузмину заплатили совершенно фантастическую для него сумму – 25 тысяч рублей.
Но вскоре этими дневниками заинтересовались совсем не музейные работники.
Вдруг из ОГПУ позвякивает звоночек, как твой стакан: а дайте-ка нам на изучение архив поэта Кузмина. Что там за детали?
Говорят, что сам по себе дневник Кузмина вряд ли органы интересовал: просто они стали копать под самого Бонч-Бруевича, который в этом самом Гослитмузее поднабрал для работы всяких, как тогда их называли, «бывших людей».
И было выдвинуто обвинение, что серьезные государственные средства Бонч-Бруевич тратит непонятно на что, в том числе и на какие-то никому не нужные материалы. Мелькнула там потом и фамилия Кузмина. В Политбюро была направлена депеша, и цифра 25 тысяч тоже всплыла.
«Архив содержит в себе записи преимущественно гомосексуальной темы… музейной и литературной ценности не представляет».
Бонч-Бруевич отбрехивался, конечно, как мог: дневники Кузмина, все девятнадцать томов, содержат множество литературных сведений, в нем много ценного и важного для изучения и понимания того направления левого символизма. Удивительно, что в 1940 году ОГПУ дневник все же вернуло (как же долго оно просматривало дневник, целых шесть лет), но часть материалов было утрачено. А потом и Бонч-Бруевича сняли с должности.
ИЗ ДНЕВНИКА МИХАИЛА КУЗМИНА:
Организованная жизнь
Всякий раз, как я возвращался из Европы в Россию, меня поражало разгильдяйство, распущенность, отвислые губы и животы у уличной публики. Так и в самой жизни. Чтоб жизнь кой-как стояла на ногах, была и другим интересна, и себе почтенна, и не противна, нужно ее организовать, то есть урезать здесь, прибавить там, все учесть и придать ей целесообразность. Может быть, надо взять себе раз навсегда какой-нибудь пример, образец, идеал. Часто приходится играть роль, воображать себе, что "делаешь дело", творишь, "имеешь успех", "ведешь красивую жизнь", чтобы внедрить это в собственное сознание, только тогда и сам будешь верить, и другие поверят. Легкая, веселая и счастливая жизнь — это не безболезненный самотек, а трудное аскетическое самоограничение и самовоображение, почти очковтирательство, но только так жизнь может быть активна и продуктивна. Боюсь только, не отлетит ли тогда от жизни то, что называется жизнью, и не впадет ли она в производственный кризис. Но есть люди, органически неспособные на это. В сущности, эта неспособность должна была бы быть, считаться за положительное свойство их характера, но смотреть на них со стороны, получать от них заражение, зарядку, аппетит к жизни, труднее. Они не действуют. Для влияния нужна организованная жизнь. (с)
Есть мнение, что это неожиданное изъятие было связано с выдвинутыми потом обвинениями Юрию Юркуну. То есть органы интересовал именно его архив, его рисунки, а два тома дневников Кузмина были не возвращены, что называется, до кучи. Может, там было много именно про Юркуна? Бонч-Бруевич обещался похлопотать, но ничего не вышло.
Как девушки о женихах мечтают,
Мы об искусстве говорим с тобой.
О, журавлей таинственная стая!
Живых полетов стройный перебой!
(1921)
А вот не надо этого всего.
В общем, скорее два тома кузминских дневников были уничтожены вместе с архивом Юркуна. Или же затерялись, когда Михаил Алексеевич пытался их снова продать, просочились мимо рук, упали, закатились в подпол, истлели в шкафах, сгорели потом в ленинградских печках.
ИЗ ДНЕВНИКА МИХАИЛА КУЗМИНА:
Лица
Пролетарское семейство. Злая, фанатическая жена, преступная, идиотическая девчонка и папаша - одно плечо выше другого, глаза косят и вертятся в разное время и в разные стороны. Причем вечный кретинический смех и руки все время что-то шарят. В газетах портреты - лица преступников и сумасшедших, положительно. Ударники - сплошные чубаровцы и домушники, тупые звери. Положим, и лица буржуев не много лучше, и не знаешь, что с этими людьми делать. Или время такое. Я не думаю. Когда наша патрицианка Софья Соломоновна играла с пролетаром в карамболь, ей от одной его мимики делалось не по себе”.
Какая же нежная Софья Соломоновна, еще не знала, что им всем предстоит.
Ну пусть поморщится дома, потом на людях (не бывших) посмиренней будет.
(...) Всегда опоясан,
Сухие ноги,
Узки бедра,
Крепка грудь,
Прям короткий нос,
Взгляд ясен.
Дороги
В ненастье и ведро,
Битвы, жажду,
Кораблекрушенье, -
Все бы с ним перенес!
Все, кроме него, забудь!
Лишний багаж - за борт!

Женщина плачет. (...)

(Из стихотворения Михаила Кузмина «Лесенка»)
Но есть в дневнике Кузмина и не мелкое событие, не про стаканы и колбаску, не про Софью Соломоновну, не про себя, «бывшего».
1 декабря он записывает: «Вечером сообщили, что убили Кирова. Это может быть чревато последствиями».
И не ошибся: последствия воспоследовали. Они имели отношение и к Юркуну: в 1938-м тот был арестован и расстрелян вместе с Бенедиктом Лифшицем и Валентином Стеничем.
Но, слава богу, Кузмин об этом уже не узнал: он умер 1 марта 1936 года.
Но пока он жив, он наблюдает жизнь (заодно и жизнь за ним присматривает, вполглаза – как ленивая, но опасная кошка). И эта жизнь то ли ему не нравится, то ли смешит. Сколько ее еще осталось?
ИЗ ДНЕВНИКА МИХАИЛА КУЗМИНА:
«Игра с грудями».
В ресторане "Днепр" вдруг страшно взволнованный военный с тремя ромбами привлекает общее внимание, устанавливает тишину и говорит: "Товарищи, будьте свидетелями, вот моя жена, она пошла в уборную, побыла там и шла назад, а этот гражданин ее подкараулил и за титьки схватил. Требую удаления". Пьяные стали гоготать, а жена, которая так неудачно побывала в уборной, стояла героиней и слушала.
Но в 1929 году опять происходит чудо. У Кузмина выходит его книга «Форель разбивает лед». (Это удивительно: идет уже коллективизация, а тут «стояли холода, и шел Тристан» и в оркестре поет раненное море.) Кузмин даже ждет откликов.
Он все гадал до этого в дневнике: издадут, не издадут?
И вот уже сделана обложка (художница Валентина Ходасевич), и вот уже выходит книга, и она нравится, он описывает даже удивительный случай: неизвестный ему Василий Шкваркин присылает ему по городской почте перевод, 50 рублей. Как выяснилось, он прочитал в списках ходивший текст «Форели» и пришел в восхищение.
Это Кузмину он неизвестный, а так вполне – по тем временам. Пьеса Шкваркина 1933 года «Чужой ребёнок» только в год своего создания была поставлена 500 раз. Да что там Шкваркин. Сам Багрицкий оценивает «Форель» очень высоко, даже посетил его во время своего приезда в Ленинград.
Вот только рецензий очень мало. Советская печать немногословна. В журнале «Звезда» написали, что книга почти никакого актуального значения не имеет. Кузмин не унывает: говорит, что вероятно, “хвалить не разрешат, а ругать не захотят”.
Он вообще в этом смысле потом неожиданный стоик. «Не к лицу мне плескаться в общественности, ведь, в конце концов, все это какая-то кукольная комедия».
Он живет в своем небольшом отсеке коммунальной двухкомнатной квартиры на улице Рылеева, кто-то к нему ходит, но все литературно, благополучно, как кружок эти посиделки органами не квалифицируются, поэтому, возможно, и не тронули, как тронули Хармса и Введенского.
Видный исследователь кузминского наследия сказал однажды: «Кузмин всегда с сожалением отмечал в дневнике хорошую погоду в дни советских праздников, видя здесь некую несправедливость природы». Но дальше этого не шло.
ИЗ ДНЕВНИКА МИХАИЛА КУЗМИНА
Песня.
У Достоевского в конце "Преступления и наказания" есть пронзительное место, где Раскольников выходит на работу, а из-за Иртыша по степи доносится песня как символ новой, неизвестной, пленительной и серьезной жизни. Русские иконы, русские песни, русский быт, русское платье, русские лица, русское богомоленье производят на меня такое же впечатление, родное, дикое, сладкое и серьезное. Пожалуй, даже слишком серьезное, чего-то такого, куда надо броситься без оглядки, фанатично. А я неспособен к действиям «без оглядки», без «свободы действий». Потому, может быть, и сам не произвожу на других глубокого впечатления ни в искусстве, ни в чувствах. Но! русская опасность, может быть, для меня самая опасная. Если только она еще существует. Лет 30 тому назад еще существовала кое-как, но теперь, боюсь, не обратился ли русский мир в Крит и Микены, которыми можно увлекаться, но жить которыми едва ли возможно. (1934)
Мне нравится, когда ход и тип письма в дневнике Кузмина меняется. Когда заканчиваются все эти стаканы, внешние незначительные происшествия – и вдруг выскакивает какая-то эмоция. Лаконичные мысли, чем-то похожие на Розанова. И тогда перед тобой настоящая проза.
ИЗ ДНЕВНИКА МИХАИЛА КУЗМИНА
Дождь на листьях.
Когда после дождя выйдет солнце, и все кусты засверкают алмазами и хрусталями, и под легким ветром будто дышит какое-то гофмановское волшебство. Странно все это продолжается, пока я гляжу без очков. Надену очки, все капли куда-то пропадают, каждый лист торчит отдельно, никакой груди, никакого дыхания, никакой феи, будто черт из Андерсеновской сказки вставил мне в глаз осколок зеркала. Очки - одна из причин рациональности и пессимизма. Близорукость - основа идеализма и живописи в тесном смысле слова.
Есть люди, которые произносят фразу, которую ты никогда не забудешь.
«...главное все кончено, остались детали».
Я часто произношу ее, а потом спохватываюсь.
Нет-нет, ничего не кончено.
И вы, Михаил Алексеевич, доказали нам это чуть ли не лучше других. Своим странным жеманным стоицизмом.
Пока мы живы, вокруг много деталей, которые нам стоит запомнить. Возможно, их описать. Но главное – увидеть. Пока мы видим и слышим, ничего – никогда – не кончилось.

https://blog-russia.storytel.com/vspomnit-klassiku/dmitriy-vodennikov-o-mikhaile-kuzmine/
круг с птицей

(no subject)

ОТОГРЕЙТЕ ЕГО

Такое бывает. Жил человек, писал гениальные тексты (там била рыба хвостом, пряталась под корягу, шептал маленький город, выцветали фотографии, продавались в столице «завтраки балерины»), обрел очередную любовь – перестал писать.

Ценность людей в нашей жизни проверяется по тому, сколько они нам дверей открывают. И открывают ли.

Недавно встретился со своей знакомой – молодой девочкой (странное сочетание, тянет за собой сразу «старая девочка» – но та девочка была действительно молода). Она когда-то познакомила меня со своим парнем. Была влюблена. Потом выяснилось, что он психопат. Не в смысле, что бегает с ножом или пилой. Нет.

Просто там всё пусто внутри. Вся жизнь придумана. Придуманное образование. Придуманная работа. Придуманная любовь. Даже мимика, скорей всего, «отзеркалена».

Когда задаешь ему вопрос: «вы же филолог, скажите, вы же тоже латынь учили? Я только несколько выражений и помню, а вы?» – на лицо сразу как будто заслонка опускается.
«Я вас обидел? Простите, ради бога. Вы тоже плохо помните латынь? Ну это же не страшно», – щебечешь.

Не щебечи, птичка. Да он ее вообще не учил. Поэтому и заслонка.

Рано или поздно гарь из печи начинает пролезать в комнаты.

Когда она его приперла к стенке («ты же сюда не ездил», «и сюда не ходил», «покажи мне, пожалуйста, свой диплом»), он собрал свои вещи и исчез.

– И вы знаете? – говорит девушка. – Я же не писала стихов всё это время, пока мы вместе были. Думала: вот она, настоящая жизнь, пришла и всё ненастоящее вытеснила. А когда он сбежал – стихи вернулись.

Стихи просто так не уходят. Стихи не любят невнятных пространств. С тенями – да, со страхом по углам – да, залитые солнцем комнаты – тоже. Но невнятных пространств не любят. Им нужно эхо, но реальное, не синтезаторное. Стихи и проза любят живой звук.

С другой стороны, чтоб вести себя странно, не обязательно быть клиническим психопатом. Не может же быть психопатами целое племя. Но целое племя тоже может придумывать себе подложную жизнь.

Наполеон Шаньон (опять странное имя на русский слух: сразу видишь треуголку, рейтузы, руку за обшлаг) в своей книге «Свирепый народ», которая разошлась тиражом в миллион экземпляров, рассказывает о северо-бразильском племени – яномами.

"... Он хотел собрать генеалогическую информацию о людях этого племени. Проблема щекотливая, мягко говоря, поскольку яномами считают неуважительным произносить имена вслух. А назвать имя умершего – значит нарушить строжайшее табу в их культуре. Хуан Финкерс, живший среди них 25 лет, пишет: "Назвать умершего по имени – это для яномами смертельное оскорбление, повод для вражды, драк и войны".

И, разумеется, самое невыносимое для них – это услышать собственное имя.

И тем не менее антрополог Шаньон очень в этом направлении постарался.

Он много что делал: натравливал одну деревню на другую, использовал споры и антипатии, нанимал осведомителей. (Какой хороший человек: ему бы с подопытными мышками дело иметь, не с людьми. Тоже, наверное, психопат.) Потом на осведомителях из другой деревни и проверял.

"Если осведомитель впадал в ярость при упоминании новых имен, полученных от враждебной деревни, можно было быть уверенным, что информация точная. Так случайным методом мной были найдены имена, доведшие осведомителя до белого каленья, – его умерших брата или сестры, которые ранее не были никем упомянуты".

«Я не вижу принципиальной разницы между стихотворением и протянутой рукой», – написал однажды Целан.

«Мы не видим принципиальной разницы между именем человека и его уязвимостью», – могли бы написать люди племени яномами, если бы умели писать.

Ну так чему учит нас этот туманный случай?

Не отворяй никакие двери ключом моего имени. Это чревато.

Но иногда двери вдруг откроются сами – и туда хлынет свет.

Недавно писали подкаст для одного проекта, про мужчин и женщин. На последнюю запись я принес цитату из уже упомянутого Целана. Это письмо. Пауль Целан написал его Жизели Лестранж, художнице-графику, мы его давно прочитали, хотя нам никто не давал разрешения читать чужие письма.

Эти двое сперва были любовниками, потом заключили брак. Жили вместе. Потом жили в разных домах. Видимо, Целан уже начал сходить с ума.

(Посмотрел подробней: никаких «видимо». Они стали жить раздельно, когда в приступе помутнения рассудка он в 1965 году попытался ее убить, а в 1967 она вообще подала на развод.)

Но пока еще нет помутнения, нет окончания любви, пока еще есть живой звук – Целан пишет своей женщине:

«Майя, любовь моя, хочу тебе сказать, как я желаю, чтобы все это оставалось, чтобы «мы» оставалось, чтобы «мы» оставалось всегда.
Видишь ли, у меня впечатление, что, когда я иду к тебе, я покидаю какой-то мир, слышу, как двери хлопают за моей спиной, двери и двери – их ведь так много, дверей этого мира, состоящего из недоразумений, ложных очевидностей, издевок. Может быть, для меня остаются и еще какие-то двери, может, я еще не пересек все пространство, на которое наброшена эта сеть сбивающих с пути знаков, – но я иду, слышишь, я приближаюсь, ритм – я чувствую – ускоряется, обманки одна за другой гаснут, лживые рты, закрываясь, перестают пускать слюни – нет больше никаких слов, никаких шорохов, ничего, что бы сопровождало мои шаги.
Я буду здесь, рядом с тобой, через мгновение, через одну секунду, с которой начнется настоящее время,

Пауль».

Стихи – это и есть дверь. И проза – это дверь, где начинается настоящее время. Любовь – это тоже дверь, когда ты называешь другого по имени. Не обязательно человека (племя яномами может спать в своем единственном огромном овальном жилище «шабоно» с открытым центром спокойно). Можно назвать по имени облако или цветок. Или свою тень. Или свет, вдруг пробившийся к тебе в комнату из осенних туч. «Назову тебя светом Таней. Назову тебя светом Колей. Назову тебя светом ...». Не успел придумать – луч исчез.

... Холодно, господа, холодно на этом свете.

Где-то я прочитал, что Гайдн сочинил свою знаменитую 45-ю симфонию (ну ту, которая "Прощальная") из отопительных соображений.

Князь Эстерхази (тут нам моментально вспоминается торт), у которого Гайдн и проживал большую часть своей жизни, имел, как и положено князю, зимнюю резиденцию (Айзенштадт) и летнюю (в местечке Фертёд). Вот в последнюю он и переезжал со всей обслугой и семьей, как только наступало тепло. Потом они всем разноцветным драгоценным кагалом возвращались в начале октябре, но в тот год князь только с семьей вернулся в зимнюю резиденцию, а с распоряжением о возвращении обслуживающего персонала почему-то не спешил.

Наступил ноябрь – и обслуга стала замерзать.
Никто не осмеливался напомнить князю, что пора уже и о людях подумать.
И только придворный капельмейстер Гайдн взял на себя смелость об этом ритмично намекнуть. Назвать всё по имени.

Вы помните, конечно, как 45-я симфония устроена. Это чуть ли не первый перформанс в истории музыки (ну если не считать племя яномами: их шаманы тоже, наверное, что-нибудь пели, когда призывали душу покойного, умоляя ее вернуться в уже остывшее тело).

У Гайдна во время исполнения оркестранты один за другим покидают сцену, пока на ней не остается всего лишь две скрипки, которые, перед тем как уйти, и доигрывают произведение.

Говорят, что князь намек понял и все-таки дал соответствующее распоряжения: через пару дней вся прислуга вернулась в Айзенштадт.

«Ре – диез – си – соль-диез, до-диез – ля-диез – фа, си – соль-диез – ми», – жалуется триолями первая скрипка. «Си – до-диез – до-диез», – утешает её озябшая вторая.
Потом и они уходят. Последним же покидает площадку уже никому не нужный дирижер.
Ничего-ничего, Франц Йозеф Гайдн, мы еще отогреемся и вернемся.

_______

(Дмитрий Воденников, колонка в Story, сентябрь 2021)
https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-otogreyte-ego/
круг с птицей

колонка в журнале STORY

УПРЯМСТВО ДУХА № 119104

Недавно написал текст про цветные фотографии Леонида Андреева. И вспомнил, что когда-то читал у палеонтолога Александра Маркова, что предки обезьян не могли отличить красный цвет от зеленого. А потом уже и моя подруга написала, что люди (точнее предки людей) цвета научились видеть постепенно – по мере того, как стал развиваться интеллект.

То есть сначала зрение было у первых людей такое же, как у животных. Как будто слегка припорошенное золой. И только потом стали раскрываться цвета: красный, зеленый, оранжевый, желтый. А последним раскрывшимся был синий.

Уж не знаю, правда ли это, нет, но как образ все равно очень красиво.

Синее небо, синее море – хотел написать «синие глаза», но что-то меня смутило. Полез проверять, так и есть: не было у первых африканских людей никаких синих глаз. К появлению голубых глаз привела генетическая мутация у одного человека, когда люди уже жили в Европе. Примерно шесть-десять тысяч лет назад.

Да что там первые люди. Не последний на лестнице Ламарка Гомер, оказывается, тоже плохо различал цвета (что неудивительно, он же слепой.)

Гай Дойчер в своей книге «Сквозь зеркало языка» предположил, что древние греки видели мир не совсем так, как мы. Не от этого ли в поэмах Гомера так беден цветовой язык? И даже один и тот же эпитет встречается при описании разных по цвету предметов. И вообще в поэме преобладают черный и белый, а всё многообразие цвета сводится к оттенкам этих двух красок. Неужели и правда, древние греки видели мир совсем другим?

Человек – странное существо, никогда не знаешь, чего от него ждать. Кто в нем проснется? Черная змея? Или белый чебурашка?

...Другая моя приятельница рассказала, что, когда она занимается мыслительными тренировками, развивающими память (например, на полках стоит много предметов, вазочек, абстрактных рисунков, их надо запомнить и потом назвать те, которые убрали), она обратила внимание: пока не назовешь рисунок по имени, запомнить его невозможно. А когда назовешь – забыть уже невозможно. (Не поэтому ли у людей в нацистских лагерях отнимали имя и набивали на тело номер?)

Есть известный рассказ про освобождение из лагерей смерти людей в конце Второй мировой женщин, которые выглядели уже тенями. Им выдавали еду, и кто-то придумал класть в эти наборы с пищей еще и тюбики с губной помадой. Наверное, это одна из жен комиссаров по продовольствию придумала (мужчина бы не догадался). И женщины вдруг стали открывать эти тюбики и красить губы. И многих это вытянуло из пустоты.
Я читаю сейчас книгу Виктора Франкла «Сказать жизни «Да»: психолог в концлагере». Там есть поразительный эпизод, когда изможденные люди выползают из барака, чтоб посмотреть на закат, и один из них произносит: «Как прекрасен мог бы быть этот мир».
Я в одном из комментариев к чужому посту эту страшную цитату прочел и сразу пошел скачивать весь текст.
Книга Франкла безжалостна. Прежде всего к своему автору. «Кому-то удалось уцелеть просто благодаря тысяче или тысячам счастливых случайностей или просто по милости Божьей – можно называть это по-разному. Но мы, вернувшиеся, знаем и можем с полной уверенностью сказать: лучшие не вернулись!»

Человеку в лагере остается только его голое существование. У него даже все волосы сбривают: вообще все, не только на голове. Но когда все рушится, и у тебя отнимают даже имя («Отчет заключенного № 119104 (психологический опыт)» – именно так Франкл сначала хотел назвать свою книгу, оставшись анонимом, если уж двадцатый век допустил, что у человека можно отнять его имя перед тем, как превратить его самого в пепел), выясняется, что кое-что отнять у тебя все равно невозможно.

«... ты стоишь в канаве, долбишь землю. Все кругом серо – серое небо, серый в слабом предутреннем свете снег, серые отрепья на стоящих рядом товарищах, и лица их – тоже серые. И ты снова ведёшь свой мысленный диалог с любимым человеком, снова посылаешь свои жалобы небесам, снова, в тысячный раз, ищешь ответа на вопрос о смысле твоего страдания, твоей жертвы, твоего медленного умирания. Но вот в каком-то последнем порыве всё в тебе восстаёт против безнадёжности смерти, и ты чувствуешь, как твой дух прорывается сквозь этот серый туман, сквозь безнадёжность и бессмысленность, и на твой вопрос «есть ли смысл?» откуда-то звучит твёрдое, ликующее «да!». И в этот момент в окошке деревенского дома, смутно виднеющегося вдали, похожего на театральную декорацию, вдруг зажигается огонёк – et lux in tenebris lucet – «свет сияет во мраке»».

Упрямство духа, вот что сияет во мраке. «Упрямство духа» – это формула самого Франкла.

Где-то в середине книги он рассказывает, как умирает одна из узниц, молодая женщина.

Она знает, что должна умереть. Но почему-то бодра.

«Я благодарна судьбе за то, что она обошлась со мной так сурово, потому что в прежней своей жизни я была слишком избалована, а духовные мои притязания не были серьезны».

Перед самым своим концом она становится очень сосредоточенной. Она показывает Франклу через маленькое оконце барака на каштан, который недавно зацвел и теперь смотрит в прямоугольную щель: одна зеленая ветка с двумя соцветиями-свечками.

«Я часто разговариваю с этим деревом».

Эти слова смущают его: может быть, это уже бред, предсмертная галлюцинация?

Он спрашивает: отвечает ли ей дерево и если да, то что оно говорит?

«Оно мне сказало: «Я здесь, я здесь, я – здесь, я – жизнь, вечная жизнь».

Наше духовное зрение, как у первых людей, как у животных, слегка припорошенное золой. Но потом начинают раскрываться цвета: красный, зеленый, серебряный, золотой. Последним к нам придет – синий.

Ближе к концу книги Франкл пишет: следует смотреть страданиям в лицо, рискуя не выдержать, рискуя не сдержать своих слез. Но их не надо стыдиться: они свидетельствуют о том, что у нас есть высшее мужество – мужество страдать.
«Впрочем, такое понимание было у немногих, большинство со смущением признавались в том, что «снова плакали». Один мой товарищ на вопрос, как ему удалось избавиться от голодных отёков, ответил: «Я их выплакал...»».

Не дай нам бог хоть что-то о подобных слезах и отёках узнать. Пусть у нас никогда не отнимут имя и не присвоят нам номер. Пусть нас от этого спасет небо, его упрямый цвет, который мы увидим последним, синий-синий.

______
(колонка в журнале STORY, август 2021)
круг с птицей

(no subject)

https://sovlit.ru/tpost/bmsoc24ve1-lyubovniki-v-avguste

Любовники в августе
Дмитрий Воденников

У меня дома нет телевизора (я совсем этим не горжусь, просто он не вписался после давнишнего ремонта, да и зачем сейчас телевизор, теперь весь интернет – телевизор), и поэтому в гостиницах для меня всегда открываются бездны.

Я включаю первую попавшуюся программу и узнаю много нового.

Например, однажды я открыл для себя программу про фабрику американских фотомоделей.

Там все осуществлено по недоступной нам, простым людям, логике.

Есть двенадцать девочек нереальной красоты. Им дают задание. Например, фотосессия на вампирскую тему. Есть партнёр, есть визажист, есть ванна искусственной крови, есть фотограф. Вот девочки и стараются.

Потом уважаемое жюри судит их снимки.

– Тут ты неестественна, – говорит одна из судей первой девушке. – Посмотри, посмотри на своё фото! Ты не смогла раскрыть свою сущность!

(Какая сущность в ванне с искусственной кровью?)

– Смотри, как неестественна твоя поза! – не унимается жюри (видимо, девочку хотят добить.) – Смотри, как ты не осуществилась! Как человек и актриса!

Девочка выбегает в слезах.

– А тебе удалось! – говорит судья другой девушке с такой же неестественной фотографией.

Девушка плачет от радости (они вообще там всё время плачут): – Я смогла это сделать, потому что взрастила зерно по системе Станиславского!

(Какое зерно Станиславского в этой ванне?)

В конечном итоге девочек становится на одну меньше.
Почти как неполиткорректных негритят.

Выбывшая влачит по коридорам общежития свой лузерский чемодан под беспощадным глазком телекамеры, пока не исчезает для мира гламурной прессы навсегда. Выращивай цыплят где-нибудь на ферме в Аризоне, неудачница! А для оставшихся приготовлен уже новый конкурс. И бездна снова открывает свой темно-розовый звёздный в блестках зев.

***

Ты помнишь, Алёша, как мы полюбили писателя, который стырил две тысячи круассанов
В парижских кафе, когда писал свой знаменитый роман?
Мы забыли название романа, забыли имя писателя,
Но помним про две тысячи круассанов, которые писатель украл и съел.
Мы тогда твёрдо решили с тобой, Алёша, что станем писателями,
Будем тырить круассаны и описывать свой богатый внутренний мир
Языком Пруста и Кафки, Набокова и Бунина,
И того писателя, который тырил круассаны, к сожалению, мы не запомнили его имя.
Но в нашем с тобой отечестве, Алёша, нельзя так просто стырить круассан,
Потому что здесь нет свободы и за всё приходится платить.
По этой, в том числе, причине в России нет писателей мирового уровня.
Русские писатели мирового уровня живут далеко за пределами отечества
И я абсолютно уверен, они, да, да, воруют круассаны!
Не потому что голодны или порочны в самой своей сути,
А потому что это культура, традиция, духовная потребность и стиль.

(Виталий Пуханов)

...Недавно я писал колонку в другое издание, и там у меня был героем Аркадий Штейнберг. Поэт, переводчик, художник, два раза отсидевший в сталинских лагерях. Материала я набрал много, не всё вошло в тот текст, ну что ж, значит, пригодится для этого.

Например, Штейнберг рассказывал, как в 1959 году ему смогли достать билет на первую Американскую выставку. Она как раз была в Сокольниках, это место мне не чужое.

«Он отправился прежде всего в павильон искусства, где оказался единственным посетителем, прочие толпились близ технических чудес. Неторопливо ходил от холста к холсту, разглядывая то, что и в репродукциях тогда мудрено было раздобыть, например, Поллока. И вдруг к нему подошёл дежурный милиционер и, извинившись, спросил: не художник ли он? На утвердительный ответ попросил разрешения походить с ним по выставке, у него, мол, несколько вопросов есть, а спросить некого. Вопросы были с виду наивными, но по существу неожиданно дельными. И Штейнберга этот странный блюститель порядка заинтересовал необычайно. Он, конечно, захотел утолить любопытство – и услышал историю замечательную. Милиционер впервые тут дежурил в день открытия. Публика нахлынула, битком набилась, но, увидев лишь картинки, да непонятные, быстренько очистила помещение и больше не появлялась. Милиционер остался один. И от нечего делать стал разглядывать: что это он охраняет? И возмутился – какие-то линии, пятна, чёрт-те чего, дурят американцы нашего брата, издеваются, да я такого за день намалюю, сколько захочу! Нормальная, в общем, реакция рядового советского гражданина-милиционера. Удивительное произошло после: он не только сказал, но и попробовал сделать. После дежурства, по пути домой завернул в писчебумажный магазин, купил альбом для рисования и школьную акварель. Поужинал, чаю попил. Потом раскрыл альбом, кисточку в воду макнул и… ничего не получилось. Я, говорит, просидел два дня, и ничего, только бумагу перевёл. И подумал, что, наверно, чего-то не понимаю в этих американских картинках, и хорошо бы дождаться какого-нибудь художника, чтобы с ним об этом поговорить…
“Я про этого милиционера, – закончил Штейнберг, – вспомнил года три спустя, когда Хрущёв ходил по Манежу и учил художников тому, что такое искусство”».

Тут сразу вспоминается приговский «милицанер» – у него много их было. Обратите внимание, в этом конкретном тексте – «милицанер» гуляет в парке. Чем чёрт не шутит, может именно в Сокольниках?

***

Милицанер гуляет в парке
Осенней позднею порой
И над покрытой головой
Входной бледнеет небо аркой

И будущее так неложно
Является среди аллей
Когда его исчезнет должность
Среди осмысленных людей

Когда мундир не нужен будет
Ни кобура, ни револьвер
И станут братия все люди
И каждый — Милиционер

1978

(Дмитрий Александрович Пригов)

Итак: гремит своим чемоданом выбывшая с шоу красавица, сидит сокольнический милиционер (милицанер по-приговски) и рисует «как у Поллока», а умный Аркадий Штейнберг даёт свои обоюдоострые советы и характеристики.

Например, юной диссидентке Ире Каплун, когда той КГБ не воспрепятствовал, наконец, её поступлению в институт, Штейнберг сказал: «Прекрасно! Научитесь хорошо делать какое-нибудь дело. Пока у вас хорошо получается только одно – сидеть».

И непонятно до конца, куда направлена ирония: на государство или на бунтующее лицо. Скорей всего на государство, конечно. Потому что Лимонова, который ещё не эмигрировал и однажды в гостях у Штейнберга стал рассказывать о своих эпатажных выходках, хозяин дома предостерёг: «Эдик, у государства нет чувства юмора».

***

Мои друзья с обидою и жаром
Ругают несвятую эту власть
А я с индийским некоим оттенком
Всё думаю: А мне она чего?

Мешает что ли мне детей плодить
Иль уток в речке разводить
Иль быть философом своим
Мешает власть друзьям моим

Не власть корите а себя
И в высшем пламени вставая
себе скажите: что она!
Я – человек! Вот судьба злая!

Куда б не толкся человек
везде стоит ему ограда
А власть – подумаешь беда
она всегда была не рада

(Эдуард Лимонов)

Но больше всего мне нравятся его слова о Бродском. Штейнберг прочёл большую пачку текстов Бродского в начале шестидесятых и сказал: «Бродский – это такой Фишер в поэзии. Он решил стать чемпионом мира по стихам». И опять не понять: это плюс или тут есть маленький ироничный минус?

***

Августовские любовники,
августовские любовники проходят с цветами,
невидимые зовы парадных их влекут,
августовские любовники в красных рубашках с полуоткрытыми ртами
мелькают на перекрёстках, исчезают в переулках,
по площади бегут.
Августовские любовники
в вечернем воздухе чертят
красно-белые линии рубашек, своих цветов,
распахнутые окна между чёрными парадными светят,
и они всё идут, всё бегут на какой-то зов.
Вот и вечер жизни, вот и вечер идёт сквозь город,
вот он красит деревья, зажигает лампу, лакирует авто,
в узеньких переулках торопливо звонят соборы,
возвращайся назад, выходи на балкон, накинь пальто.
Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами,
голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш,
вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами,
никогда ни с кем, это ты себе говоришь.
Вот цветы и цветы, и квартиры с новой любовью,
с юной плотью входящей, всходящей на новый круг,
отдавая себя с новым криком и с новой кровью,
отдавая себя, выпуская цветы из рук.
Новый вечер шумит, что никто не вернётся, над новой жизнью,
что никто не пройдёт под балконом твоим к тебе,
и не станет к тебе, и не станет, не станет ближе
чем к самим себе, чем к своим цветам, чем к самим себе.

(Иосиф Бродский)

Господи, какое же прекрасное у Бродского это стихотворение. И сейчас уже август, и каждое лыко в строку.

А ещё я подумал, когда много читал про него и самого его, что в Штейнберге есть какое-то настоящее толстовство или, если можно так сказать, настоящее христианство (я не знаю, был ли он крещён, да это и неважно). Даже там, где кажется это стихийное христианство должно закончиться – ибо есть же место для мести в человеке, есть же какой-то небесный закон справедливости, есть право на мысль «и всё-таки я победил». Но вот что пишет Вадим Перельмутер в своих воспоминаниях:

«Он вышел летом пятьдесят второго, кончился срок. Опыт подсказал, что попытка возвратиться в Москву может обернуться третьим арестом. Штейнберг остался в Ухте – «вольнонаёмным». Семь с лишним месяцев спустя умер Сталин.
Шестого марта, с нерассветшего ещё утра развешанные по всему посёлку тарелки репродукторов хрипели похоронными маршами. И Штейнберг ушёл в лес – по не тронутому таянием снегу, за несколько километров. Траурное эхо доносилось и туда. А он прислушивался к себе, пытался понять: что чувствует. Восемь лет он засыпал и просыпался с мыслью о том, что на двадцать восемь лет моложе Сталина, что переживёт его. Это случилось. Но радости не было. Так он узнал, что не умеет радоваться смерти. Ничьей».

***

Благословляю полдень голубой,
Благословляю звёздный небосвод –
За то, что он простёрся над тобой
И лишь тобою дышит и живёт.

Благословляю торные пути,
Пробитые сквозь дебри бытия:
Они меня заставили прийти
Туда, где пролегла тропа твоя.

Благословляю все плоды земли,
Благословляю травы и цветы –
За то, что для тебя они взросли,
За то, что их не оттолкнула ты.

Благословляю подневольный хлеб,
Тюремный склеп и нищую суму,
Благословляю горький гнёт судеб –
Он звал меня к порогу твоему.

Благословляю бег ручьёв и рек,
Разгон струи, летучий блеск волны –
За то, что в них глаза твои навек,
Как в ясных зеркалах, отражены;

И каждого холма зеленый склон –
За то, что он тебе под ноги лёг,
И самый прах земной – за то, что он
Хранит следы твоих усталых ног.

Скитания без цели, без конца,
Страдания без смысла, без вины,
И душный запах крови и свинца,
Саднивший горло на полях войны.

Весь этот непостижный произвол
Благословляю – с жизнью наравне –
За то, что он меня к тебе привёл,
За то, что он привел тебя ко мне.

(Аркадий Штейнберг)

Под стихотворением стоит дата: 13 сентября 1948. То есть он еще заключенный, во второй раз.

И написано это одной женщине, про которую глухо в воспоминаниях говорят, что она была его самой сильной любовью и что он её встретил в лагере. А потом новая пересылка и их несвободные пути разошлись.

Это же удивительно: благословить всё, несмотря на горький гнёт, на тяжелую судьбу, на тюремный произвол, всё напитать каким-то невымышленным светом, суметь и успеть этот трудный мир поблагодарить. И написать совершенно прозрачное, хрустальное, какое-то пушкинское стихотворение.

Или, например, ещё это, совсем короткое.

***

Я не был никому врагом,
А это очень плохо,
Особенно когда кругом
Враждебная эпоха.

Вот оно, истинное христианство, и неважно уже, был Штейнберг христианином или нет.
Дмитрий Воденников
круг с птицей

колонка в «Учительской газете»

РЫЦАРЬ ЛЮДА

Когда человек умирает, всегда возникает скандал. Ну пусть маленький, для своих, но всегда возникает. Человек не любит смерть, ему легче ее заштриховать, запить или перекричать. Умерла поэтесса и критик Людмила Вязьмитинова. Умерла от ковида. Недавно вот и Мамонов умер, и много ещё кто. Такая третья мировая: только не государства на государство, а невидимые полупылинки, четвертьпылынки, сто в минус третьей степени пылинки пошли огромной армией на человечество.

А мы ещё гадаем: кто кого случайно заразил, точно ли он заразил?

Люда была рыцарем. Так странно говорить про женщину, но это именно так. Рыцарем современной актуальной литературы. Она ей служила. На нее обижались, ее не замечали, ее слушали, ее не жалели, ее уважали.

А еще она была постоянно хмурой. Какое-то удивительное качество: добрый, в сущности, человек, хорошо чувствовавший шутку, игру, Людмила Вязьмитинова чаще всего хмурилась.

Где-то я прочитал, как она сказала, когда только началась ковидная история, что лучше умереть, чем жить в страхе. Ну разве это не слова рыцаря? Не белой и красной розы, не рыцаря прекрасной дамы или прекрасного принца, а слова рыцаря-воина. Мы как-то забыли, что рыцарь – это не тот, кто влюблен, а тот, кто сражается.

А еще (это я опять читаю быстрые сетевые некрологи, а они, эти некрологи, даже не бабочки, а уже гербарий, сухие трупики бабочек) один человек написал, что Людмила Вязьмитинова была для них бабушкой. Рыцарь-бабушка, это ведь надо же. Так из случайных слов начинает вылепливаться, пролезать летучее существо. Рыцарь-бабушка-бабочка. Только это бабочка наоборот: сейчас она опять закуклится и выйдет с другой стороны жизни (через черную дыру смертного сна) юной алфавитной гусеницей. А ведь гусеница – это же ведь и правда дитя.

«Главный мотив текстов [тут я пропущу имя автора, про которого Люда писала] — построение своего Дома в той части огромного мира, в которой ей приходится жить и которая диктует ей формы бытования. Это и природа, как «исходная», так и «рукотворная», и соотнесенность с главным субъектом, обозначаемым «ты». Всё это приносит как радость, так и боль, и во всём этом надо жить изо дня в день, как на бытовом уровне, так и на глубинном, метафизическом, где идёт неспешная работа построения себя».

Теперь вы поняли, почему я пропустил имя автора, про которого вела речь Люда. Потому что тут она говорила о себе. Она – знала, какой главный мотив любого текста, отчего он, собственно, и зачем.

Да, мне кажется, ей нравились больше всего именно «болевые» стихи. Где самооглядка и самоирония вдруг неожиданно срываются в крик. Но в крик тоже осмысленный. Не «а-а-а-а». Нет. Люде была важна жесткая серьезность происходящего. Если мы уж стоим на этом краю – давайте обсудим этот край. А иначе зачем мы здесь? Зачем нам была дана эта поэтическая цветочная опухоль в голове?

Трудно, пишет она, согласиться с определением одного уважаемого критика, что творчество [тут я снова пропущу имя автора] – это “очищение возвышенным криком”. «Возвышенно здесь другое, основное – стремление души к очищению. Криком не возвышаются, кричат во время пытки, которую необходимо выдержать».

Как хорошо сказано. Видимо, Люда знала многое про муку и очищение. И многое сумела проговорить.

Хмурая бабочка Люда, бабушка Людмила Геннадьевна, рыцарь Людмила Вязьмитинова, прощай.

________

(текст в Учительской газете, август 2021)
https://ug.ru/ryczar-lyuda/
круг с птицей

(no subject)

ЧТО БЫ ВЫ ДЕЛАЛИ, ЕСЛИ БЫ В ВАС ПОПАЛА МОЛНИЯ?

Дмитрий Воденников о стихах про дельфинов, награды и сны
Недавно прочитал в блоге у Ксении Буржской (она писатель, она умеет выхватить из бесформенной клейковины дня законченную картинку): «Женщина на ступенях Северного Речного вокзала кричит подруге: «Сними меня так, будто я выпила шампанского, мне хорошо и я в Гаграх!»»
Сними меня так, будто мы видим только хорошие сны.

А то ведь бывает: проснёшься ранним утром в дождь, попьёшь водички, ляжешь опять и ещё не спишь, но глаза уже закрыл и видишь предложенный сон (подсунутый тебе уцененный вариант): какой-то дядька, неприятный, незнакомый, лежит в барханах и думает какую-то убогую плоскую мысль; ты эту мысль слышишь, но про себя говоришь: «фу, таким быть» и уже в другой сон собираешься. Но вдруг говоришь себе, как одёргиваешь: «стоп, надо вернуться, эту его мысль дослушать», а уже не можешь - слишком далеко ты уплыл.
«Надо записать это наблюдение», - говоришь себе и открываешь глаза. Ну и некоторое время слушаешь дождь. Сам виноват. Подслушивай, что дают. Вот я и подслушиваю.

***
Прошу тебя,
хоть снись почаще мне.
Так весело становится во сне,
так славно,
словно не было и нет
нагромождённых друг на друга лет,
нагромождённых друг на друга бед,
с которых нам открылись рубежи
земли и неба,
истины и лжи,
и круча, над которой на дыбы,
как кони, взвились наши две судьбы,
и ты,
не оглянувшись на меня,
не осадил рванувшего коня.
(Маргарита Алигер)

Так Алигер однажды можно сказать приснился орден: то есть он был наяву, но рассказали ей про него, чуть ли не грубо разбудив, потом целый день эйфории, которая всегда похожа на сновидение, и вот Алигер опять уплывает в сон.
В январе 1939 ей дали «Знак Почёта».
Она еще спала 31 января, когда в их с мужем квартиру вдруг громко постучали. «Был испорчен звонок, – рассказывала потом Алигер. – Я ещё не совсем проснулась от какого-то неясного сознания того, что в дверь стучат. Голый Костя пошёл к двери. Я сквозь сон слышала, как он спрашивал, кто? Как ему отвечали разные голоса из-за двери».
Там была целая компания. Муж стоял в шубе на голое тело, босые ноги в ботах, а в дверь уже вваливались Луговской, Симонов и еще кто-то.
«Костя кричит им: – Подождите, сейчас Ритка оденется. – Они не слушают, врываются в комнату, лезут прямо мне в постель, орут: – Вставай, дура! Тебя наградили орденом!»

Она не поверила сперва, так они тычут ей в лицо «Правду», и Алигер читает: «За выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы орденом Ленина наградить того-то, орденом Трудового Красного Знамени того-то, орденом Почета того-то и ее. Правда, вместо «Алигер» написано «Олигер». Но всё равно. Олигер ком олигер. Главное, что орден дали.
«И началось. Ребята принесли шампанское. Коська тоже сбегал, принёс 2 бутылки. Целовались, каялись, говорили какие-то слова… Потом вышли на улицу, снежную, солнечную, морозную… Шли к площади Маяковского. Шли мимо райкома. Я затащила всех туда, прямо к секретарю ввалились совершенно пьяные. Но нас все поздравляли и велели кутить ещё 3 дня. Луговскому сказали: «Спасибо вам, товарищ Луговской, за нашу молодёжь». Старик совсем расцвёл. Всем нам сказали: «Спасибо, товарищи, вы поступили по-партийному». Потом поехали к Антокольскому. Опять целовались, опять пили. Я свалилась, лежала, спала».

ЕЩЁ ОДИН СОН НАТАНА
Злые пустыни – огромные города.
Добрые пустыни – крыши этих городов,
Где молитва и ветер.
Батюшке снится сон:
Под звезда́ми на крыше молебен он служит,
А серафимы ало пылают,
И радостно подпевают херувимы,
И весёлыми ногами притопывают престолы,
И двигают танец
Мускулистые силы, и златые помавают господства,
Архистратиги стратилаты архангелов созывают
Трубой, и тимпаном, и гуслей
Построиться в лики, –
"Грозна ты, как полк со знамёнами!" –
И ангелы-почтальоны летают,
Бандероли с подарками разносят,
И Сам Господь Сил,
С трона наклонившись, смеётся:
"Эй, налейте нам кубки,
Да набейте нам трубки!" –
Час веселия и на Голгофе,
Там, где кровь, расцветают розы,
А сериозные бесы
Прячутся, негодуют: растопались, как слоны!..
Позор, бесчестие!.. визжат по мобильным телефонам,
Требуют санкций начальства,
Но молчат телефоны: тот, кто убийственно сериозен,
Сам молчит, раздавлен и связан
На тысячу лет, пока идёт веселье!..
И сирень взламывает бетон, стремясь к звёздам.
Впрочем,
В золотом и синем сне батюшки есть что-то
Шагаловское. Известно, что сие –
Не вполне ортодоксально,
И батюшка во сне, переворачиваясь, вздыхает.
Батюшка благоутробен. Его харизма
Выпукла, охряна, лимонна,
Как свежепечёный хлеб.
У него – восемнадцать деток.
Многие в бесчеловечном городе
Втайне батюшку любят,
Но только продавцы винных отделов
Знают всю правду о нём (но только –
Правду! истины
О нём не знает никто, кроме Истины).
(Сергей Круглов)

Сергей Круглов, поэт и священник, однажды сказал, очень давно: «Иногда меня спрашивают: что больше всего ты лю¬бишь делать в стихах? И я отвечаю: рассказывать исто¬рии. Не то чтобы считаю лирическую поэзию изжившей себя — нет, подлинная лирика, как и подлинная погру¬жённость человека внутрь себя, позиция «я», живы и дей-ственны, хотя в разные времена по-разному отвечают на вызовы мира. Просто мне ближе эпос. С некоторых пор одним из мерил того, что делает тот или иной поэт, для меня стало то, способен ли поэт говорить не только о себе самом, видеть и любить не только себя и свои пережива¬ния, но и кого-то другого, в том числе – и Другого, Бога и ближнего в их трагическом, смертельном, прекрасном бытовании. Именно открытость другому (высшая её фор¬ма – любовь) делает индивида, замкнутого на себе, – личностью, уникальной и неповторимой».

Как наши сны, добавлю я. Они же тоже нам рассказывают какие-то истории. А мы даже, проснувшись, не все их помним. Как будто что-то подслушали, но не до конца разобрали слова. Вот теперь и мучаемся.
У меня есть подруга – Марианна: у нее всегда всё не как у людей, всё сложно, запутанно. Она даже сны видит безумные.

Тут недавно написала:
«У меня сон был. Понимаю, как это обыденно и пошло, но он красивый был. Думала, рассказывать или нет. Но зачем- то он приснился, вдруг пригодится. Я смотрю на ваш дуб, который за окном, смотрю с точки кухонного окна, но стены нет, она как будто за спиной, а я на карнизе. Темно, поздний вечер или ночь. Внизу, на земле, собрались праздничные люди, много людей: я их вижу сквозь ветви. И вдруг из окна комнаты или с балкона вылетает тонкая паутина, как огромное покрывало, она усеяна яркими светлячками или лампочками, как елочная гирлянда, и она ложится на крону дуба, на все его ветви, и начинает перемигиваться и сиять. И люди под деревом на улице хлопают, что-то вскрикивают. Нет ни меня (я только камера аппарата), ни вас: только бросок этой сетки с огоньками. Ощущение торжественное и тревожное. Сон приснился, скорее всего, сегодня, когда я дремала. Вчера бы я вспомнила. Или нет. Глупость, да? Не сердитесь».
Что поделаешь с Марианной, женщина она нервная, мистическая. Ей даже сон, непонятно, когда приснившийся (сегодня? вчера? дремала? угощалась плюшками? – ах, какая разница, всё тлен), про тонкую паутину, усеянную лампочками или светлячками, кажется пошлым и обыденным. Представляете, какие ей снятся «необыденные» сны?

К слову сказать, иногда она мне напоминает дельфина: курлычет чего-то, курлычет, вроде разумна, дельфин ведь иногда даже поразумней нас, а всё равно чего курлычет – не понять. У Элиота было про таких ... э-э-э ... дельфинов.

"Хрустальные или слоновой кости
Флаконы – все без пробок – источали
Тягучий, сложный, странный аромат,
Тревожащий, дурманящий, а воздух,
Вливаясь в приоткрытое окно,
Продлял и оживлял свечное пламя
И возносил дымы под потолок,
Чуть шевеля орнаменты кессонов.
Аквариум без рыб
Горел травой и медью на цветных каменьях,
В их грустном свете плыл резной дельфин...".

Вот и Марианна мне часто напоминает такого резного дельфина, из какого-нибудь сандалового дерева – а ведь сандаловое дерево сладко пахнет. Марианна вообще женщина загадочная: вся в ароматах сложных восточных духов и в муке. Насыпет на стол муки для пельменей, вдруг задумается и курлычет что-то своё. Квик-квик-квик. Может, она выпила шампанского, ей хорошо и она в Гаграх?

Впрочем, она такая не одна. Это мы люди простые, без лампочек и светлячков. А у людей с огоньком очень даже насыщенная жизнь бывает (если вовремя подслушать и подсмотреть).

Анатолий Найман, например, вспоминал: «Евтушенко был щеголь. Мы идем как-то страшной зимней московской улицей, а он – из ресторана, в какой-то шубе не нашей, шикарной, расстегнутой. Навстречу ему папаша в ватном пальто и мальчик. Евтушенко расставил руки и громко сказал: «Вот мой народ!» И вдруг этот папаша в ватнике остановил его и спрашивает: «Ты, парень, из какого цирка?»»

Именно это всё время и хочу спросить у Марианны. Впрочем, не только у нее.

Недавно подсмотрел поучительную историю. Жил-был во время Первой мировой войны человек – Уолтер Саммерфорд. И однажды в него ударила молния. Случится же такое.
После удара беднягу парализовало ниже спины.

Что бы вы делали, если бы в вас попала молния? Ну как-то бы жили тихо, реабилитировались. Но не таков был наш Уолтер Саммерфорд.
«В 1924 году второй удар молнии пришёлся в дерево, под которым сидел Уолтер. Электрический разряд также зацепил Уолтера, но, как ни странно, этот удар вылечил его паралич. Через два дня он снова мог пользоваться своими ногами».
Третий роковой удар случился с ним во время его прогулки в парке в 1930-м году. После третьего удара Уолтер оказался полностью парализован, к тому же получив множество проблем со здоровьем. Мучимый целым мешком медицинских осложнений, он в итоге смог протянуть всего два года, скончавшись в 1932-м.

Но и это еще не конец. «В 1936 в его надгробие на кладбище Маунтин-Вью в Ванкувере снова ударила молния».
(Контрольный выстрел, как кто-то написал в комментариях под тем текстом.)

Слишком чего-то много ударов мне за последние десять месяцев. Хотелось бы как-нибудь поменьше. Хотелось бы как-нибудь отдохнуть.
Тут сидел за компьютером, писал что-то – вдруг влетела пчелка. Я даже не знаю ее название: маленькая такая, не наши обычные, которые толстенькие и жужжат.

Я ее отбил ладонью, она ударилась о стекло балконной двери – и упала вниз. А там паутина.
Я даже увидел, как забегал по нитям маленький (тоже) паук: сужает круги, подбирается к бьющейся пчелке. Сейчас он ее убьет.
Мне, честно говоря, была безразлична судьба этой пчелы. Но вдруг я взял ручку со стола и разрушил клейкую западню.
Поддел той же ручкой бьющуюся пчелу, вынес на балкон и стряхнул на свободу.

***
Чтобы достичь последней искренности,
нужны слова, бьющие точно в цель:
один неверный удар — и всё пропало.
Слова – это точки преломления света,
стёклышки, отражающие кусочки мира;
сами по себе слова почти бесполезны,
но, составленные в тайный порядок,
они собирают пойманный свет в луч,
прожигают дыры в стенах и потолках,
набрасываются на впечатлительных людей
и связывают их световыми нитями.
Слова можно изучать, как микроорганизмы,
но никто никогда не увидит изнанку слова,
потому что внутри слов царит темнота,
и та же темнота наполняет изнутри нас.
Слова обязательно будут искренними,
но эта искренность — последняя.
Там, где больше не работает ироничность
и нет уже ни обаяния, ни эрудиции, ни ума,
остаётся лишь доселе не выразимая тоска —
по невозможным в этом мире вещам.
У каждого будет момент последней искренности.
(Сергей Морозов)

Дайте мне, пожалуйста, орден.
______
(Дмитрий Воденников, колонка в совлит о стихах про дельфинов, награды и сны)
https://sovlit.ru/tpost/ckcylei611-chto-bi-vi-delali-esli-bi-v-vas-popala-m
круг с птицей

колонка на сайте совлит

ЕСЛИ ЛЮБОВЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, ТО ЭТО НЕ ЛЮБОВЬ

Мир стал так прозрачен, что уже даже не знаешь: пугаться этому или радоваться.

Все друзья, все враги, просто прохожие – вот они, протяни руку, набери в поисковике, вбей фамилию, даже если где-то тебя забанили, открой другой браузер или заведи подпольный аккаунт: и вот они как на ладони, и ты на ладони, ну можно только, пожалуй, еще под замком писать, но и там добрые люди найдутся, что-нибудь да вытянут, опубликуют.

Даже после смерти будут и будут выплывать новые сведения, факты, слухи.

Поэт Евгений Горон однажды написал в FB: «Про хрупкость. Мальчик на самокате лет пяти, пока ждём зелёный свет светофора: «Я – герой со сломанной ресницей». Ага. Да».
Все мы теперь такие герои со сломанной ресницей, всем видны, всем слышны, некуда запропаститься.

***
уже ночью и дома:
называл темноту твоим именем,
сильно курил.

если не,
я вставал
и слонялся впотьмах
(все искал твою руку),

это тепло…

будто лев,
цирковой и косматый,
что чует свободу
меж прутьями,
стоя в клетке,

вынюхивал

верхние ноты,
тонкие запахи:
мяту,
корицу,
плющ.

каждый звук

в этой черной
и синей,
и серой,
и сущей,
что после сгорит в кармин,

в еще одну горькую астру
угрюмого дня —

принимал
за свидетельство,

знак
твоего
присутствия.

(Евгений Горон)

Если в любовной жизни знак нашего присутствия еще надо будет вынюхивать (да и станут ли?), то в Сети даже ничего вынюхивать не надо, вот оно – в поисковом услужливом наборе: «NN личная жизнь», «NN история болезни», «NN семья». Наберите фамилию более или менее публичного человека, да и свою даже, всё выпадет как варианты: значит, про NN и тебя уже это искали.

ВВЕДЕНСКИЙ И КОЗА

Однажды поэта Александра Введенского встретили на Невском проспекте,
когда он переходил дорогу с козой на веревке. «Откуда она?» — спросили
Введенского. «Выиграл в карты, — будто бы ответил поэт. — Теперь не знаю,
что с ней делать». По другой версии, Введенский увидел козу у мясника
и спас ее, чтобы не зарезали.

Александр Введенский переводит козу через Невский,
В розовом небе фиолетовые облака,
Навстречу выходит Иосиф Виссарионович Достоевский
И лопается, как мыльный пузырь, губами шепнув: «Пока!»

Александр Введенский переводит козу через Невский,
Навстречу ему Сева Гаккель выносит виолончель.
Александр Введенский — взрослый поэт или детский?
Старик Козлодоев тащит мочалок в постель.

Александр Введенский переводит козу через Невский,
Чайки в небе сложились в буквы: «НКВД».
«Пацан, ты с какого района? Почему такой дерзкий?» —
Кто-то кому-то шепчет неясно когда и где.

(Александр Дельфинов)

Это начало стихотворения Александра Дельфинова, я не буду его цитировать полностью – оно большое. Но эта карусель идущих навстречу, она как раз про это, про прозрачность мира. Только вышел с козой на веревке, как тебя моментально заметили, встретили все, кто и не должен был встретить, даже уже давно умерший Достоевский. Правда, он Иосиф Виссарионович, но нам некогда в этих тонкостях разбираться.

(...) Пахнет гарью. Друскин тащит чемодан рукописей,
Хармс подыхает в дурке. Липавского пуля — хлоп!
А у меня под кожей шевелится нечто жуткое,
И я понимаю, что это Бог.

В точке Б, послав на лету поцелуй любимым,
Анна Каренина прыгает с обрыва в грозу,
Но Александр Введенский остаётся невозмутимым,
Он просто переводит козу.
Просто
Переводит
Козу.

Вот и мы, мы только хотели перевести козу через дорогу (не спрашивайте), вместо этого стали героями хоррора и анекдота одновременно.

Дайте тайны, хочется попросить непонятно кого, дайте тайны.

Но все тайны разгаданы, включая тайны эволюции, и нам просто нечего больше делать, как только ползать у всех на виду: полулюди, полурептилии, полурыбы.

И ЕЩЕ ОДНА ВЕРСИЯ

Он изобрел эволюцию, находясь в жестокой тоске,
Шел и увидел некрупную рыбу на отдельном от вод песке,
В воде вода, на земле вода и даже в небе вода,
Вот он и скажи кистепёрой дуре: «Коллега, ползи сюда,
Раз уж море тебе настолько осточертело за всякие миллионы лет,
Бросай умирать, у меня для тебя есть в запасе авантюрный такой сюжет.
В перспективе города на полконтинента, летучие поезда,
Стихи от Камакуры до Магриба…»
Ну что могла ответствовать рыба? Рыба сказала «да.»
Шагнула кистью, вдохнула ртом, повела неудобным хвостом,
А все эти яблоки и сады он придумал потом,
Уже лечась от второй ножевой, но по-прежнему видя сны,
Где организм гуляет живой по неверным холмам Луны.
А что до познанья добра и зла и того, чем земля кругла,
Повстречаешь рыбу — спроси у неё, это её дела.

(Елена Михайлик)

Наши дела не очень, ответим мы вместо рыбы. Мы задыхаемся без воды, нас скрывающей, нас палит солнце всезнания, мы хотим в тень и уснуть, мы не хотим эволюционировать.

А еще мы хотим настоящей тайной любви – потому что только тайная любовь похожа на любовь.

Но однажды даже наши письма вымоет на поверхность подземным течением, и после нашей смерти их прочитает много людей, хотя мы писали только одному человеку. (Хорошо, что нам уже будет всё равно.)

Я не знаю, реальное это письмо Сергея Бодрова или нет, но во множестве публикаций оно маркируется именно его именем. Но даже если это фейк – этот фейк похож на стихотворение.

Из письма Сергея Бодрова жене Светлане:

«Я не знаю как люди умирают. Мы видим это, но сами не умираем. А когда умираем, то это видит кто-то другой. Есть вещи, которые не нужно знать, о которых не нужно думать, о них никто ничего не знает. Ты знаешь, первый раз в жизни мне хочется иметь свой дом. Заботиться об этом, что-то для этого делать. Я всё время думаю про то, как мы будем жить. Мы с тобой очень родные и очень похожие люди. С одной стороны, это трудно, зато в самом главном мы с тобой чувствуем одинаково и понимаем друг друга в самом важном. Я правда не знаю как люди расстаются, но не живут же они в самом деле несколькими жизнями. Смерть однозначна, а любовь нет. И её неотвратимость заложена в самой модели жизни. Собственно неотвратимость смерти тоже. Сегодня я думал, что с тобой что-то случилось: авария или что-то ещё. И я знаю, что нельзя об этом думать. Но это было почти так же страшно как мысль о том, что ты меня можешь не любить. Честно говоря, даже страшнее. И я просто стал молиться Богу и даже согласился на то, чего я больше всего боялся вчера. Подумал, что лучше ты меня не будешь любить. У меня вообще иногда такое сумасшедшее ощущение, что мы с тобой два разных характера одного человека. Мы как два брата близнеца, разлучённые в роддоме и встретившиеся через много лет. Кое-что сложно, но кровь-то родная. Ты для меня абсолютная судьба. И я в тебя очень верю. Верь и ты мне. И всё-таки любовь важнее. Независимо от того даже, важнее ли сама жизнь, чем смерть. Почему? Во-первых, это единственное, что может с ней соперничать в смысле окончательности. Если человеку пришлось умереть, то тот, кто его любил, не перестанет любить. Это очевидно. Во-вторых, обратного, видимо, быть не может. Я не знаю, как заканчивается любовь. Если любовь заканчивается, видимо, это не она».

Знак нашего присутствия в мире стремится к бесконечности, хотя, в сущности, равен нулю. Но наша любовь не заканчивается, потому что если она кончается, то это была не любовь. Вот такое вот уравнение, которое нам, героям со сломанной ресницей, никогда не решить.
_____

(Дмитрий Воденников о стихах из прозрачных материалов, колонка на совлит.ру)
https://sovlit.ru/tpost/m2d62eouk1-esli-lyubov-zakanchivaetsya-eto-ne-lyubo
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Недавно в ночи где-то совсем недалеко я услышал в окно звонок трамвая.

Но так как тут рядом ни один трамвай не проходит, можно было представить, что это неопытный трамвай-детеныш отбился от трамвайного стада и теперь зовет мать-трамвайшу.

Что это было? Заблудившийся маленький трамвайчик Гумилева? Просто чей-то рингтон (какой оригинальный человек)?

Идея маленького трамвайчика Гумилева мне нравится больше. Вот он убежал, протренькал по мосту через Яузу, потом, наверное, через Москва-реку, потом, как и обещано, через Неву, Нил и Сену. Все в поисках мамы.

Он не знает, что мамы его больше нет.

Этот текст выходит в Троицкую родительскую субботу. Троицкая родительская суббота тоже «бегает»: ее отсчитывают на пятидесятый день от Пасхи, то есть она, как и Пасха, всегда приходится на разные дни. Это же не Новый год, который придет, как часовой, и встанет: празднуй меня.

Но в Троицкую субботу можно молиться не обязательно об усопших родителях. Накануне праздника Троицы православные молятся о всех когда-либо живших людях. Поэтому в церковном уставе эту родительскую субботу еще называют вселенской.

Это, конечно, потрясающе. Обо всем скопище людей, когда-то живших, перешагнувших черту и канувших во тьму. («Мама, мама», – зовет заблудившийся трамвайчик свою мать-трамвайшу, звенит где-то в далеких уже закоулках, бежит без рельс. Он не знает, что мама его давно умерла. Но этот его звон – это и есть молитва).

Моя мама умерла, когда мне было шесть лет. Я и не помню ее совсем. Помню только юбку, белую, плиссированную, и один фокус, который мы с нею выкидывали.

«У нас с Димочкой телепатическая связь», – говорила она какой-то своей подруги. Я даже не помню, какой из: их и слизало потом, как языком, из нашего дома, после ее смерти. Папиных друзей помню, родственников с маминой стороны помню, было бы странно, если бы нет, половину из них даже уже похоронил, а вот подруг мамы ни одной.

«Так вот. У нас с Димочкой телепатическая связь. Он умеет читать мои мысли», – продолжала мухлевать мама. Потом говорила мне сесть напротив, смотрела мне прямо в глаза, затем незаметно одними зрачками показывала на какой-то предмет на столе. Например, сахарницу. К сахарнице надо было подойти и маме принести. «Какая прелесть!» – выдыхала сгинувшая теперь из памяти в тьму Троицкой субботы безымянная мамина подруга.


Впрочем, Димочка иногда мысли читал плохо. И вместо сахарницы приносил, допустим, пачку сигарет. Лучше надо было двигать телепатическими зрачками, мама. https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13646522.shtml
круг с птицей

Колонка в Газете.ру

Моя добрая знакомая рассказывает у себя в FB, как писатель, преподаватель в университете, говорил однажды с ними о любовных романах.

«– Зачем люди занимаются любовью, отвечайте, – допрашивал нас.
– Чтобы избежать экзистенциального ужаса, чтобы не плакать, – говорили ему умные мы».
https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/13577096.shtml
круг с птицей

(no subject)

ХОТЯ И ЭТО ТОЖЕ ПЕРЕЖИВЕМ

«Человечество состоит из живых и мертвых, причем мертвых гораздо больше». Якобы так сказал Пруст. Я не нашел.
Но мысль мне понравилась.

За последний месяц я уже дважды ездил на похороны. Нет-нет, не ковид. Просто по старости. Умерла мать моей школьной подруги, через полмесяца – человек, сильно повлиявший на меня в юности.

Как обычно бывает, знаки выстроились в один ряд: что ни откроешь (фейсбук, ссылку) – всё о смерти, всё это том, что упустили: не успели сказать, не попрощались.

ФОТОГРАФИЯ

– Дети, - сказал фотограф, –
смотрите сюда, не мигая,
из этой дырочки круглой
вылетит птичка сейчас.
Дети старательно ждали,
но птичка не вылетала.
Годы прошли и войны,
фотограф-обманщик умер,
а дети глядят со стенки:
где же все-таки птичка?

Это стихотворение бурята Намжила Нимбуева, скончавшегося в 1971 г. в двадцатитрехлетнем возрасте. Писал он на русском, был переводчиком с монгольского и бурятского.

Первые свое стихотворение написал в пять лет: «Папа у меня красивый, потому что у него очки, а мама красивая, потому что у неё серёжки». Детская причинно-следственная связь. Прием – синекдоха. Название части вместо названия целого, частного вместо общего и наоборот. Красивый – потому что очки. На самом деле – просто красивый.

* * *
Хлебая с невестой
Из чашки единой
Мы лбами касались друг друга.
И долго так с нею сидели
Как памятник вечной любви

Еще одно его стихотворение. И тоже похоже на фотографию. Подожди-подожди, сейчас вылетит птичка. Лбы отстранились, чашка выхлебана, но птичка уже вылетела.

У нас тоже есть такой поэт, писавший недолго, но зато как. Он прожил достаточно, но от ранних своих стихов отказался. Но от стихов нельзя отказаться: если они стоят памяти, люди их сохранят. Даже если сам автор просит их уничтожить.

Стас Красовицкий активно писал около пяти лет. С 1955 по 1960. Потом стал священником. Вернулся к стихам только в 1990-е годы. Это как будто совсем другой человек пишет.
Но вот из его раннего.

БЕЛОСНЕЖНЫЙ САД

А летят по небу гуси да кричат:
в красном небе гуси дикия кричат.
Сами розовые-красные до пят.
А одна не гусыня -
белоснежный сад.
А внизу сшибая гоп на галоп
бьётся Игорева рать прямо в лоб.
Сами розовые-красные до пят,
бьются Игоревы войски да кричат:
"У татраков оторвать да поймать.
Тртацких девок целоком полонять.
Тртачки розовые-красные до пят.
A тртацкая царица –
белоснежный сад".
Дорогой ты мой Ивашка-дурачок,
я ещё с ума не спятил, но молчок.
Я пишу тебе сдалёка, дорогой.
И скажу тебе, что мир теперь другой.
Я сижу порой на выставке один.
С древнерусския пишу стихи картин.
А в окошко от Москвы до Костромы
Всё меняется, меняемся и мы.
Всё краснеет, кровавеет всё подряд.
Но в душе ещё белеет
белоснежный сад.

Мой приятель, хирург из Израиля рассказал про очередной травматический случай (ну а какие еще могут быть случаи в хирургической практике?). Парень разбивается на мотоцикле, внутренние органы целые, но бедренная кость сломана. Приятель мой пишет: «Сегодня такие переломы фиксируются стержнями, пластинами и пр. Если надо – переливается кровь, потому что в области перелома скапливается до полутора литров крови. Дальше – физиотерапия, реабилитация и, в общем-то, почти все раненые возвращаются к нормальной жизни».

И потом приводит цитату из статьи Айра Байок (Ira Byock), известного специалиста в области лечения онкологических и других больных, считающихся безнадежными:

«Однажды студент спросил антрополога Маргарет Мид (Margaret Mead):
– Какая находка является признаком самой ранней цивилизации?
Студент думал, что она скажет: глиняный горшок, точильный камень или, какое-нибудь оружие.
Маргарет Мид ответила:
– Сросшаяся бедренная кость. Бедренная кость – самая длинная кость в теле, соединяющая бедренный сустав с коленным. Для заживления перелома бедренной кости без современных способов лечения требуется около шести недель жизни без движения. Древний человек со сломанной бедренной костью был обречен, он не мог ни охотиться, ни собирать плоды, ни участвовать в жизни своего сообщества. Сросшаяся бедренная кость показывает, что кто-то ухаживал за раненым, занимался охотой и собирательством, оставался с ним, защищал, общался до тех пор, пока травма не зажила. Там, где правили дикие законы джунглей – выживание наиболее приспособленных, здоровых и сильных – нет сросшихся бедренных костей».

Возвращение стихов – это и есть сросшаяся бедренная кость. Как у Красовицкого, как еще у многих, кто молчал долго, а потом опять заговорил. «Человечество состоит из живых и мертвых, причем мертвых гораздо больше, но иногда мертвые возвращаются».

А живые делают глупости – из любви, из-за нестерпимого чувства потери. И даже становятся анекдотом.

Лев Гумилев не узнал об одной истории, которая произошла на могиле Ахматовой поздней осенью 1968 года, и слава богу. Тогда как раз он установил на могиле матери в Комарове памятник. А через несколько недель или даже дней в Комарово приехали Бродский и Найман. Приехали и отправились на ахматовскую могилу. Почтить, так сказать, память.

Из книги Анатолия Наймана «Рассказы об Анне Ахматовой»: «Мы увидели над ней новый крест, махину, огромный, металлический, той фактуры и того художественного исполнения, которые царили тогда во вкусах, насаждаемых журналом "Юность" и молодежными кафе. К одной из поперечин был привинчен грубый муляж голубки из дешевого блестящего свинца или цинка. Рядом валялся деревянный крест, простой, соразмерный, стоявший на могиле со дня похорон. <…> Это было оскорбительно и невозможно, как ослепляющая глаз пощечина. И мы принялись выдирать новый, чтобы поставить старый. Земля была промерзшая, крест вкопан глубоко, ничего у нас не получилось».

Вернувшись в Ленинград, Найман и Бродский рассказали эту историю Жирмунскому. Престарелый академик понял, какой беды удалось избежать. Он встал и перекрестился: «Какое счастье! Два еврея вырывают православный крест из могилы – вы понимаете, что это значит?»

«Перекрестимся и мы вслед за Жирмунским. Бог уберег. Страшно представить реакцию Гумилева, страшно подумать, какие последствия имел бы легкомысленный поступок двух молодых поэтов». (с)

Кажется, именно об этом писал Константинос Кавафис в своем стихотворении «В ожидании варваров» в 1904 году.

* * *
— Отчего народ в перепуге?
— Идут варвары, скоро будут здесь.
— Отчего сенаторы не у дела?
— Идут варвары, их и будет власть.
— Отчего император застыл на троне?
— Идут варвары, он воздаст им честь.
— Отчего вся знать в золоте и каменьях?
— Идут варвары, они любят блеск.
— Отчего ораторы онемели?
— Идут варвары, они не любят слов.
— Отчего не работают водопроводы?
— Идут варвары, спрашивайте их.
— Отчего все кричат и разбегаются?
Весть с границы: варвары не пришли,
Варваров вовсе и не было.
Что теперь будет?
С варварами была хоть какая-то ясность.

(Перевод Михаила Гаспарова)

«Человечество состоит из живых и мертвых, причем мертвых гораздо больше». Рано или поздно мы пополним это большинство.
Ну а пока живем – поехали попрощаемся с теми, кого любили и кого больше нет с нами.

Потом вернемся домой и напишем еще живым: «Нет, только не ты, только не твоя смерть. Я этого не переживу».

Хотя и это тоже, конечно же, переживем.


_______
(Дмитрий Воденников, колонка для сайта совлит о белоснежном саде и черепках, апрель 2021)

https://sovlit.ru/tpost/za6vofdt81-hotya-i-eto-tozhe-perezhivem