Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

Это только в параллельном мире бывает домино странных книг. Там они распадаются костяшками, стучат, как искусственные яблоки. Только в детстве данный тебе пятак становится волшебным призом: ты бежишь с еще молодой теткой через шумный Проспект Мира, а пока бежишь, случайно разжимаешь ладонь – и выпала твоя волшебная золотая монетка.

https://millionaire.ru/kolonka/dritryvodennikov/%d0%b4%d0%be%d0%bc%d0%b8%d0%bd%d0%be-%d1%81%d1%82%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%bd%d0%be%d0%b9-%d0%ba%d0%bd%d0%b8%d0%b3%d0%b8/?fbclid=IwAR0HB_GIkpoPhSNOat-RuURBj9ADfJFlNuh1pX6JjxKX0ByXW-Hjb0fYdDo
круг с птицей

История красного плаща

https://dmitryvodennikov.mirtesen.ru/blog/43807477805/Istoriya-krasnogo-plascha?fbclid=IwAR3aWPeZa1bZfCKSs65OLep3xYkf5_nP1hmTZx8YZyq5PV0q1U4LNkrQ1fc

И вот женщина-вампир, отлежавшая положенные 500 лет в своем гробу в дневное время, все-таки встретила однажды (на свою беду и скорую вечную тоску) в сгустившейся ночи последнего возлюбленного. Она не убила его. Не выпила его кровь. Полюбила. Но тикают часы. Весна сменяет одна другую. Розовеет небо. Меняются названья городов. И нет уже свидетелей событий, и не с кем плакать, не с кем вспоминать. И если для нее часы – это просто докучный, ничего не говорящий стук бессмысленного механизма, то для него это Время. Она переживет его. Он смертен, а для вампира смерти нет. Только солнечный свет, только крест, серебряная пуля, деревянный кол (что там еще?) могут его убить.
круг с птицей

колонка в Газете.ру.

https://www.gazeta.ru/comments/column/vodennikov/s63353/12254455.shtml

Когда люди только влюбляются друг в друга, у них в организме происходит фенилэтиламиновая вспышка. Это такая природная ловушка: «чтоб не сорвался». Люди еще не знают друг друга, еще не притерлись, и чтоб это произошло максимально гладко, организм начинает вырабатывать нужный гормон в достаточных количествах. Тогда тяга влюбленных становится похожа на одержимость. А потом их убивают.
круг с птицей

колонка на сайте миллионер.ру

Впрочем, со сверхчеловеками и ладонями бывают разные истории. Их, ладони, не только не протягивают, но иногда как раз наоборот: прямо к мордочке твоей тянут.

http://millionaire.ru/main/%d0%b1%d1%83%d0%b4%d0%b5%d0%bc-%d0%ba%d0%b0%d0%ba-%d0%bf%d0%b0%d0%bf%d0%b5%d0%bd%d1%8c%d0%ba%d0%b0/

круг с птицей

(no subject)

Это просто удивительно, как часто человек - на самом глубоком именно человеческом уровне, не животном - считает, что ему все должны.

Ну, например, то же мироздание.

Он почему-то уверен, что мироздание должно его утешить. Он читает про смерть ребенка, его страшит собственная болезнь и смерть, он видит во сне насилие над ним самим и близким человеком, в реальной истории текут реки крови и унижений людей до нас, во время нас и после нас, и у каждого из нас есть возможность однажды очнуться куском мяса, или слепоглухонемым, чувствуя только удары подошвами под зад – и всё это мучает человека, и только высокомерный дурак может думать, что людям не страшно жить и им не жалко других людей.

Но почему человек искренне верит, что его должны утешать?

Что мироздание справедливо, что жизнь не бессмысленна, что злу воздастся, добро вознаградиться, а мы с тобой встретимся – пусть в другом обличье, в другой жизни, или в этом, но в сияющем теле, или еще как…

Так вот - не встретимся.
И когда ты умрешь (а я об этом не сразу узнаю), нигде – ни там, ни здесь, я не найду никакой лазейки, чтобы сказать тебе, что я помню тебя, что мне страшно и больно думать, что было тебе умирать страшно.


Всё это не напрасно, - говорит человек сам себе.
Для утешения есть карма и реинкарнация, для воздаяния – есть бог и рай.
И даже ад, и обещанное бессмертие.

Иначе он не согласен.

Человек именно так обычно и пишет, не видя, что это глупо – как будто его спрашивают, согласен он или нет

Человека жалко.

Я читаю сейчас несколько книг одновременно. И Толстого «Войну и мир», и историю дворцовых переворотов 18 века, с этими царскими казематами, где сходят с ума в каменном мешке, и книгу про Третий Рейх и Вторую Мировую, про нацистов, евреев и советских солдат (в какой-то момент вообще становится неясно, кого больше жалко, особенно, когда читаешь, как какой-то немецкий солдат плакал под Москвой: было около 30 мороза, и он понимал, что руки больше нет и т.д. ).

Еще я читаю письма, которые у меня вызывают презрение и гнев.
Когда гнев спадает, я понимаю, что несправедлив.
Потому что тоже считаю, что мне все должны. Например, писать письма, которые не будут у меня вызывать гнев и презренье. А будут вызывать умиление, и самолюбивые гордость. А почему собственно, это должно быть так?

В общем, человек считает, что ему все должны.
И знает, что его существование не может быть бессмысленным - и в этом знании он как бы топает ножкой, потому что это очень обидно, если это не так (вообще-то это не обидно, а по-настоящему, до клаустрофобической тошноты, жутко, но он все-таки именно топает – и, значит, ничего в этом не понимает, точнее запретил себе понимать).

И, конечно, он уверен, что впереди у него много времени, что он исправит все в будущих жизнях, или успеет попросить прощения в этой, или выйдя за пределы ее.

Да вот только он не успеет, не исправит, и мироздание ему ничего не должно.

Потому что это ложь и трусость.
И если в голове у тебя или в сложноорганизованной психике – есть доказательства иного, то это говорит всего лишь о том, что у тебя сложная психика, и трусливая умная голова, которая может придумать и не такое, чтоб не смотреть в темноту и не слушать пустой ветер.

Потому что пустой ветер очень страшно слушать.
И слишком много зла вокруг.
А в тебе – больше всего.


____________



И есть только один способ всё удержать.

Это все время помнить, что всё осыпается и времени, в сущности, нет.

Что если ты любишь человека (чтоб ты там под этим словом ни подразумевал), то прощайся с ним сейчас, или удерживай его сейчас, потому что сейчас он сядет в поезд, и больше ты его никогда не увидишь. Реально не увидишь.
Ни в той жизни, ни в этой.

Что если ты (напротив) не можешь с ним быть – то сам уезжай. Даже если он после этого заболеет или умрет. И будет плакать так тот нацистский солдат, от боли, ужаса и осознанья, что обмороженной руки больше-то нет.


Ну а если ты очнулся в каменном мешке, и понял, что сгниешь тут без воздуха и в позоре, и станешь потехой и дурачком, то решай: либо будешь жить так (и тут тоже будет жизнь – и муравей на стенке, и сны, и какое-то минутное избавленье), либо умирай, если дадут. А не дадут – понимай тогда, что – да, вот, теперь у меня такая жизнь. И другой не будет. Если я сам чего-то не сделаю.

Потому что природа (мироздание, если угодно) дала человеку одну лестницу, одно спасение.
Тоже – пустое как ветер.

(Не бога, не надежду, не бессмертие, потому что бессмертия тоже нет)

Она дает тебе ощущение.
Ощущение, что я это не совсем я, что есть что-то внутри у меня, что нельзя отнять, или сломать.
( В отличие от души, которую трудно сломать, но возможно, и уж тем более от психики, которая ломается как карандаш, на раз).

И дело тут в том, что истинная косточка человека (эта внутренняя область, которую и хочется оплакать, когда он уходит, или был уничтожен, а не всех этих кукол, с которыми он так и не поиграл и этих машинок, которыми не побибикал) – она как раз и есть та сущность, которая не способна на зло.

Потому что когда ты реально ощущаешь, что времени нет, то на зло (настоящее зло, а не наше представление о нем: типа бросил, не любил, ушел, предал командование, изменил присяге, оставил товарищей) нет места в тебе.
В ТЕБЕ ПРОСТО-НАПРОСТО НЕТ МЕСТА.

В прямом смысле там и на добро (в нашем понимании) времени и места, наверное, тоже нет.
Но это уже неважно.

Я вообще-то думаю, что там есть место только на любовь.
Точнее это белое пятно внутри, эта кость, косточка, «область неразменного владенья» и есть любовь.

Но это тоже не имеет отношения к тому, что мы этим словом называем.
И это всё еще нужно проверить.

И еще я подозреваю, что именно из этого места может вырасти что-то, что мы называем измененьем в судьбе.
Даже самой страшной.

А может и не вырасти.

Но ценность человеческой жизни, единственный, поруганной, брошенной на произвол, не становится от этого меньше.
Даже наоборот – она еще больше набухает этой ценностью.

И тебе от нее не отмахнуться ни тем, что где-то ей, уничтоженной, кем-то за пределами жизни воздастся, или что она еще раз придет сюда, чтоб все завершить или продолжить.

Она не придет.
И не воздастся.

И по этой причине никто не снимет с тебя ответственность.

И тебе придется с этим жить, и об этом думать, и что-то социально или идеологически менять.

Или не менять.
Потому что свободный выбор никто еще не отменял.


Rothko, No. 14.
круг с птицей

"... а он сейчас разинет рот пред идиотствами Шарло" (с)

Больше всего мне нравится снимать лица и свет.

(Кстати, я заметил, что многие фотографы и операторы, даже профессиональные, совсем не умеют видеть «рабочую сторону» человеческого лица, и вообще человеческое лицо. «Опенспейс» в своем видеоразделе, где читают стихи, как будто специально снимает читающих так, чтоб посильней изуродовать. Понятно, что это не сверхзадача редакции (пусть Глеб и Маша на меня не обижаются), но дежурный оператор часто не чувствует фактуру объекта: странно, зачем тогда вообще брать в руки камеру.
Я уже сталкиваюсь с этим превращением лиц, которые нахожу необычными и сильными в визуальном плане, в никакие, - в третий или четвертый раз.
Zoom наезжает на лицо снимаемого в таком недопустимом пределе, что это лицо становится выпуклым, как в пыточной камере смеха – были такие в советских парках отдыха и развлечений. Или плоским, как блин. Хотя нос на месте и даже губы шевелятся.
Ну да бог с этим.)


Делать фотографии мне никогда не нравилось.
Часто даже получалось, но не нравилось.

И только однажды, когда я снял на мобильный телефон тающую в свете собаку, я понял, что вот это мое.
(Между прочим, мне и сейчас кажется, что чем технически съемка хуже – тем лучше для смысла).

И на этом – дрожащем в руках - пути меня ждало несколько очевидных открытий.


……

Несколько раз я снимал (причем я совсем не умею снимать предметы и объем зданий, и даже уличную перспективу) лица людей так, как их видят только их любовники, возлюбленные и очень близкие люди.
Причем им я не был ни любовником, ни возлюбленным, ни вообще иногда близким.

Я даже вынужден был потом спрашивать: «Ваня/ Сережа/ Маша нормально отреагировали, когда увидели это?».
- Маша, Ваня, Сережа всё понимают, - отвечали мне.

(Я до сих пор не знаю, кстати, что именно они понимают).

Но во всех - наскоро сделанных доморощенных клипах (мне не важен сюжет там, не важна особая музыка, вообще ничего не важно, кроме некоторых всполохов, которые иногда получаются, иногда нет) - на меня действительно смотрят с экрана как будто те, кто со мной спали или хотят спать.
Это странный эффект. На фотографиях он почти не выходит.
Наверное, дело в долгом, не опускаемом вниз или не отводящемся в сторону, взгляде.
Долгий взгляд на движущейся пленке становится слишком значительным и интимным.
Он приобретает добавочный смысл.

(Впрочем, сам я - когда меня снимает кто-то другой - всегда взгляд отвожу. Так что - если следовать этой логике, получается, что либо я никому никакой не любовник, либо никому не хватает силы этот долгий взгляд удержать).

Впрочем, право безнаказанно долго снимать такой взгляд - тоже надо заслужить.
Так что, возможно, Ваня, Сережа и Маша правы.

Но об этом ниже.

…..

Несколько раз я снимал очевидно красивых людей, которые потом в файлах становились мне невозможно скучны. При всей сохраненной прекрасности. Мне даже лень было их отсматривать. У них было три-четыре удачных выражения, но все это был сплошной фарфор.

Или простой, как азбука, парфюмный запах.
Который выдыхается, когда исчезает сам человек.
Не держится ни на твоих волосах, ни на одежде.

(Когда люди говорят другому человеку после свиданий: "Моя рубашка пахнет тобой, твоими волосами", - они понимают, о чем я говорю.)


....

А несколько раз, когда я начинал снимать человека, - я сразу понимал, что ничего не выйдет.
Дело не в том, что он никакой или как серые пятна (я таких не видел), а в чем-то другом.

На данный момент я могу это определить только так (через пень-колоду): невозможно снимать человека, который все время сам себе себе врет.
(Это, кстати, очень хорошо видно в глазок камеры).

Или я просто сам сейчас вру. И мне просто становится скучно снимать человека. И он это чувствует.

Но даже если это так - я все равно говорю ему - этому человеку – пока у меня в руках видеомыльница - что он прекрасен.

Я всегда это говорю.
Даже когда так не думаю.

Потому что другого способа заставить человека раскрыться нет.

Человек раскрывается часто только навстречу любви (что зря, потому что можно попробовать и другие дороги).
А съемка – это насилие.

Приходится поэтому быть сверхнежным.
Даже если не любишь.

И уверен, что не полюбишь никогда.

Это приницип (раскрытия лица навстречу) не работает в эмоционально напряженных моментах (там действует другой механизм: лицо раскрывает ситуация), но меня сейчас это не сильно интересует.
Я не хочу и не кормлюсь - хотя и умею - чужими страхами и чужой яростью, равно как и болью. Такую прикормку, как правило, получает подавляющее большинство, которым требуется вливание эмоций со стороны телевизора или жесткого онлайн-репортажа. У меня хватает своих страхов и своей ярости.
Так недавно посмотрев наконец "Заводной апельсин" я понял со всей ясностью, что большинство кинематографистов (в отличие от Кубрика) и писателей, пишущих о насилии, ничего в насилии не понимают.
В отличие от меня.

Для них это все игрушечные тычинки и мягкие пистолетики. Даже если они сами от этих пистолетиков в конечном итоге случайно и погибают. Они вообще в этом смысле нежны как дети.

Ну и отлично.

....

Но главное (самое главное) другое: когда я снимаю людей или свет я совершенно холоден. За редким исключением. И равнодушен.

Счастье возникает позже.

Когда они оживают.



_________


…Когда приехали сегодня телевизионщики для какого-то интервью, то я их сразу предупредил, что тоже сам буду снимать их. Параллельно.
Еще я им сказал, что так как я болею ангиной - то чая им не дам.

Второе они приняли смиренно и радостно.
Первое – смущенно.

Я их понимаю.

Думаю, первый раз они были в такой непривычно некомфортной ситуации. По эту сторону рампы.

Когда я выключил свою мыльницу, и сказал, что теперь можно писать и меня, - мне показалось, что, попав в привычную тень (лапма же светит им только в затылок, и только снимаемому в лицо), они в первый раз почувствовали себя свободными.

Этого, кстати, мне уже не понять: я везде себя чувствую одинаково.


И что-то мне подсказывает, что именно поэтому я снимаю лица лучше – чем они…
И уж тем более свое.

Хотя снимать себя - это вообще не трудно.






* * *

Мне невозможно быть собой,
Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой
Идет безрукий в синема.

Мне лиру ангел подает,
Мне мир прозрачен, как стекло,
А он сейчас разинет рот
Пред идиотствами Шарло.

За что свой незаметный век
Влачит в неравенстве таком
Беззлобный, смирный человек
С опустошенным рукавом?

Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой
Безрукий прочь из синема
Идет по улице домой.

Ремянный бич я достаю
С протяжным окриком тогда
И ангелов наотмашь бью,
И ангелы сквозь провода

Взлетают в городскую высь.
Так с венетийских площадей
Пугливо голуби неслись
От ног возлюбленной моей.

Тогда, прилично шляпу сняв,
К безрукому я подхожу,
Тихонько трогаю рукав
И речь такую завожу:

"Pardon, monsieur, когда в аду
За жизнь надменную мою
Я казнь достойную найду,
А вы с супругою в раю

Спокойно будете витать,
Юдоль земную созерцать,
Напевы дивные внимать,
Крылами белыми сиять,-

Тогда с прохладнейших высот
Мне сбросьте перышко одно:
Пускай снежинкой упадет
На грудь спаленную оно".

Стоит безрукий предо мной,
И улыбается слегка,
И удаляется с женой,
Не приподнявши котелка.


Владислав Ходасевич
круг с птицей

из интервью питерскому online812 (рад, что могу признаться этим людям в любви)

(....)

- К кому из современных поэтов вы испытываете белую зависть?

- Почему белую? Я могу завидовать и по-черному. Могу сказать, что завидую всем поэтам, которые меня восхищают, завидую черной завистью, не только белой. Мое восхищение огромно, потому что поэт хочет быть всем. Я восхищаюсь текстами Андрея Родионова, Веры Павловой, Кирилла Медведева, Дмитрия Соколова, Маши Степановой, Линор Горалик... Но когда восхищение схлынет, чувствую себя убогим. Я понимаю, что что-то я сделал, но все равно чувствую себя ничтожеством. Зависть – это большая моя часть. Когда я пишу, обнимаю весь мир, и это чувство не имеет зависти, оно примиряющее. Но как только становлюсь обычным человеком, то испытываю огромное количество отрицательных эмоций.

Мне нравятся люди, которые могут признаться в чем угодно, в том, что они спали с мужчинами, женщинами, собаками, коровами, что они алкоголики, наркоманы, но только не признаются в одном – что они завидуют. Я не поверю пожилой женщине, если она скажет, что не завидует молодой.

Я способен завидовать. Как-то читал «Моцарта и Сальери» и понял, что Ахматова была права, утверждая, что в этой трагедии Пушкин вывел себя в образе Сальери, а Моцарт был прообразом Мицкевича. Известно, что тот писал легче, чем Пушкин, это заметно по черновикам. Кому еще Пушкин мог позавидовать? Эта маленькая трагедия – копание Пушкина в самом себе. Сальери прописан с таким мастерством, с такой деталировкой, а Моцарт почти ходульный. Да и природа его творчества прописана слабо.

Я завидую лучшим поэтам нового времени.

(...)
круг с птицей

фотографии людей

Увидел по ссылки работы Shen Wai.



Там - фотографии голых и полуодетых людей (изредка просто предметы, почему-то).
Люди - старые, молодые, некрасивые, ничего себе, так себе, не ахти, дряхлые, толстые, худые, со складками на животе, с веснушками, с сеткой вен под кожей, неровные, лежащие, сидящие.
Кто-то смотрит внимательно в камеру, кто-то в окно, кто-то в потолок.
И все - прекрасны.

Я ничего в этом не понимаю, но, на мой взгляд, фотографии потрясающие.

via alexkaz


апдейт:

нашел в ленте слова об этих фотографиях, которые сам сказать не смог, но именно это и имел в виду (слова от fczfcz):

голых, полуголых, недоодетых и одетых. никакого порно, просто люди. хотя, может быть, чуть откровенней одетые (неодетые), чем в повседневности. обычные - не модели. прекрасные живые люди.
не смогла выковырять оттуда показательный кадр, на котором меня пробило понимание - о чем это все. но вы увидите, да: молодой человек, укрытый ниже пояса одеялом, смотрит выше камеры, испуганно и с надеждой.
люди без панциря. люди с надеждой. люди, ожидающие, что их примут такими, какие они есть. примут, полюбят, позволят. во всей простоте, во всей неприкрытой безыскусности физического тела. стареющего, обвисающего, но живого, живого.

вчера - антитеза - видела фотографию молодого человека, с точеным, светлым и добрым лицом.
пишут под ней - "красавчик!". жена его (жене - 19 лет) отвечает: он умер вчера.
круг с птицей

люди конечные. люди летают.

Сочинение мальчика-аутиста:

Люди бывают добрые, веселые, грустные, добрые, хорошие, благодарные, большие люди, маленькие. Гуляют, бегают, прыгают, говорят, смотрят, слушают. Смешливые, барные. Красные. Короткие. Женщины бывают добрые, говорящие, светлые, меховые, горячие, красивые, ледяные, мелкие. Бывают еще люди без усов. Люди бывают сидячие, стоячие, горячие, теплые, холодные, настоящие, железные. Люди идут домой. Люди ходят в магазин. Люди играют на пианино. Люди играют на рояле. Люди играют на гармошке. Люди идут на Плеханова. Люди стоят возле дома. Люди терпят. Люди пьют воду, чай. Люди пьют кофе. Люди пьют компот. Пьют молоко, пьют морс, пьют кефир. Заварку. Пьют еще квас, лимонад, спрайт, фанту. Едят варенье, сметану. Люди думают, молчат. Больные и здоровые. Становятся водоносами, водовозами. Люди в корабле, в самолете, в автобусе, в электричке, в поезде, в трамвае, в машинке, в вертолете, в кране, в комбайне. Люди живут в домиках, в комнате, на кухне, в квартире, в батарее, в коридоре, в ванне, в душе, в бане. Люди уходят, выходят, бегают, люди еще катаются, плавают, купаются, кушают, едят, умирают, снимают носки. Люди слушают радио. Люди не терпят. Люди едят. Говорят. Люди лохматятся. Писают, какают. Люди переодеваются. Читают. Смотрят. Мерзнут. Купаются. Покупают. Греются. Стреляют. Убивают. Считают, решают. Включают, выключают. Люди еще в театре. Катаются на санках. Волнуются. Курят. Плачут, смеются. Звонят. Нормальные, гарные, озорные. Люди спешат. Ругаются. Веселые. Серьезные. Люди барабанят и громыхают. Не лохматятся. Теряются. Рыжие. Глубокие. Люди сдирают кожу. Люди ремонтируют домик, сарай. Люди потерпят. Люди рисуют, пишут. Лесные. Люди колют дрова, пилят, топят. Люди еще здороваются, говорят, прыгают, бегают. Люди конечные. Люди летают.


*увидел у rada, дошел по цепочке ссылок: изначально было опубликовано у lenagr